Текст книги "Хранитель солнца, или Ритуалы Апокалипсиса"

Автор книги: Брайан Д'Амато

сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 53 страниц)

Часть вторая
ПРОТИВОПОЛОЖНОСТЬ КОРИЦЕ

(27)

Мы протащили терниевую бечевку через наш язык, сожгли ее, выползли через дверь, поднялись на пять ступенек и встали на краю великой жертвенной лестницы. Смеющиеся люди, ишиане, подтянулись поближе и начали отсчет, вернее – подсчет, толпа словно пульсировала с каждой цифрой, крутя парадными щитами – те были украшены перьями, и когда поворачивались то одной, то другой стороной, человеческое поле меняло цвет с холодного красного на сине-зеленый, а потом снова на красный, и так без конца.

Черт. Мы ничего этого не предвидели.

Я имел довольно четкое представление о том, как выглядел дворец, но в реальности он оказался совершенно иным. Сперва я даже подумал, будто наша волна промахнулась мимо Иша и я попал в древнее королевство Кхмер или, скажем, в Атлантиду, а может, в будущее, на чужую планету… Ну-ка, Джед, сориентируйся. Вот там пик с расщелиной – это Сан-Энеро. Только он весь застроенный и… эх. За золотыми завитками жертвенных перьев мир то пропадал из вида, то вновь появлялся. Где-то внизу вскрикнул купологоловый пленник, но этот звук тут же замер – его прервал кудахтающий всхлип.

Е-мое, значит, все-таки получилось.

Я откинул назад голову и проглотил набравшуюся в рот кровь. Es delicioso, подумал я, столько слоев вкуса – масло сахарной кукурузы, медь, умами, морская вода… лучше этого нет ничего в мире, она струится из темно-пурпурной вены, мгновенно превращается в алую, медленно смягчается до охры, переходит в черный аметист и наконец сворачивается в мягкие комочки, которые просто насыщены пикантным ароматом…

«М’аш эче? Кто ты? Ты один из четырех сотен?»

Что?

Кхе.

Что это такое было?

«Ты один из тринадцати? Или один из девяти?»

Это был я, что ли?

«Вылезай из моей кожи».

Вот черт. Я не был хозяином положения. Его сущность не стерта. Я в ловушке.

 
Уук ахау к’аломте’ йашок…
 
 
Владыка, великий отец,
Дедушка-бабушка —
Нулевое солнце, перворожденное солнце…
 

Дьявольщина.

Вот незадача, Джед, братишка. Не то время, не то место. Нет, время то, приблизительно то место, явно не то тело. Coño, coño, coño, трах твою, трах мою, трах бах шмах.

Вот уж точно «ниша ахау». Естественно, тут должен находиться ахау. Верно? Malo. Неверно.

Этот тип Чакал – замена 9 Клыкастого Колибри. Царское самопожертвование по доверенности. Они собираются отдать меня на съедение человеческим акулам, а через несколько дней 9 Клыкастый Колибри восстанет из могилы, а скорее, из кухни и усядется на прежнее место. Черт, мы обделались. Хорошее начало, ребятки. И ты хорош, Джед. Так тебе и надо – нечего было им доверяться. ¡Cutre! Идиот, болван, кретин…

Остынь.

Не повезло. Так сделай что-нибудь. Оцени ситуацию. Перестройся.

Вот бля, Dios te salve, María, ni modos, [513]513
  Спаси тебя Господь, Мария, не очень-то и хотелось ( исп.). ( Прим. ред.)


[Закрыть]все без толку, все без толку.

Фаланга, веко, сфинктер, что угодно. Думай. Думай. Думай.

О, chíngalo, [514]514
  Нецензурное испанское ругательство, приблиз. «так его!». ( Прим. ред.)


[Закрыть]о бля, о бог, о блядский бог.

В западне. В ловушке. Helido. Залит эпоксидкой. Люцитовое пресс-папье – вот вам сувенир.

Сосредоточься. Шевелись. Напрягись. Открой рот. Скажи!

Nada. [515]515
  Ничего ( исп.).


[Закрыть]

Клаустропаника. Е-мое-бля-е-мое.

Está chupado, [516]516
  Грубое испанское ругательство, приблиз. «отсосать». ( Прим. ред.)


[Закрыть]ерунда на постном масле, так давай же прокричим это, а? Жизнь или смерть.

Все это делают, со всеми это происходит, с птичками, пчелками, даже с ручными блохами, так сделаем же это, прекратим существовать, о господи, о господи.

Внушим этим мудакам убийственную дозу У-В-А-Ж – et cetera. Да они выстроятся в очередь, чтобы поцеловать нас в зад. Да?

Нет ответа.

Господи, блядский род, Исусе.

Последняя возможность. Давай же, Чакал. Мы же с тобой кореша? ¿Compadre? Не делай этого. Послушай. Хотя бы не закрывай уши. Ты подумай. Нечасто подобные вещи случаются с людьми. Это не такое событие, чтобы можно было просто отмахнуться. Что бы эти жулики тебе ни говорили, тебе стоит лишь попытаться, и они подчинятся. Все до единого. Мы с тобой станем здесь править. Вместе. Ты и я. Чанг и Энг. [517]517
  Чанг и Энг Бункеры – братья-близнецы, сросшиеся грудными клетками, родились в Сиаме, отсюда и пошло название «сиамские близнецы».


[Закрыть]Легко. Дай мне десять дней – и эти оцелотовы кретины будут нам calabazo [518]518
  Здесь: задницу ( исп.).


[Закрыть]подтирать. Никто не будет нас презирать. Ну. Скажи это. Скажи.

Бесполезно.

Я напрягался изо всех сил, чтобы внушить ему хоть одну здравую мысль. Чакал, глупо упиваться последней минутой жизни, остановись, и я вытащу тебя из передряги, но ты должен выслушать меня, выслушать меня, послушай меня одну секунду, послушай, пожалуйста…

Молчание. Он задумался. Его концентрически сужающиеся суеверия душили меня.

Эй, обратился я к нему в очередной раз. Поработай мозгами. Попытайся понять, что я тебе говорю. Это не центр Вселенной, por el amor de Dios, [519]519
  Да бога ради ( исп.).


[Закрыть]а всего лишь Центральная Америка, и если ты позволишь мне объяснить кое-что, то тебе вовсе не захочется умирать. Я могу спасти нас обоих, мы можем выбраться из этого дерьма, выбраться из этого дерьма, выбраться…

 
Четыре солнца, потом пять солнц…
 

Слух у Чакала был получше моего. Он различал каждый отдельный голос из хора и мог определить, болен или здоров поющий, молод или стар, подпилены у него зубы или нет. И мы оба чувствовали: каждый там, внизу, верил, что его присутствие необходимо, чтобы вызвать Оцелота Один из его пещеры в поднебесье.

 
Восемь солнц…
 

Мы смотрели вниз. В сторону смерти. Перья черного каучукового дыма поднимались к нам из гигантских сдвоенных incensarios [520]520
  Кадил ( исп.).


[Закрыть]у основания лестницы, в оке урагана… Пес Господень, эти ступени. Они не для подъема – только для спуска. По расчетам Майкла, когда кто-нибудь весом со среднего мужчину майя того периода (скажем, Чакала) прыгал сверху, он оказывался у основания приблизительно через 2,9 секунды – грубо говоря, за это время шар боулинга прокатывается по дорожке и достигает кеглей, – и в большинстве случаев совершивший прыжок достигал пункта назначения по частям. Целое делилось по меньшей мере на два. Да-да, еще минута – и мы пойдем на начинку для тамала, наша голова послужит мячом для грандиозной футбольной игры. И не только меня постигнет эта участь, но и всех в 2013 году (я говорю «всех» в буквальном смысле)…

Давай, Хоакин, бери в руки штурвал. Шевельни его ртом, найди этот синапс, нажми эту кнопочку. Возьми этот вес. Давай. Постой-ка. Что это было? Кажется, моя левая нога дрогнула. Да, вроде бы. Еще раз. Еще.

Ничего.

Частичка кожного пепла пролетела у нашего лба, и мне почудилось, что уай Чакала, его животное «я», полетел, опережая нас, – это была серая сова. Настал миг абсолютного равновесия. Все шестьсот двадцать (плюс-минус) мышц нашего тела напряглись. Казалось, меня увлекает поток, в котором отсутствует мое «я». Будто я – желтая летучая рыбка, выпрыгивающая из плетеного эмалевого моря, а потом уже не одна рыбка, а стая, настоящая армия рыбок, выскакивающих из волн одновременно и плывущих по ветру. Мы в последний раз набрали в грудь воздуха.

Черт. Марена будет гадать, что случилось. Она решит, что я облажался.

Попробуй. Еще раз. Шевельнись!

Ничего.

 
Вуклахун тун…
Девятнадцать солнц…
 

Последний шанс упущен. Все шансы упущены.

Что ж, по крайней мере, я видел это. Тоже немало.

Готов.

Пожалуйста. Еще одну секунду. Пожалуйста.

Я переступил с ноги на ногу в поисках опоры на каменном трамплине. Нашел самую подходящую точку. Присел по-кошачьи, опуская мое увешанное драгоценностями тело, горя желанием прыгнуть вниз. Что ж, значит, так тому и быть, подумал я. Ночные Жеватели никогда не обратят меня в рабство. Мне не придется, сражаясь, пробиваться в подводном мире. Курильщики воспримут меня как настоящего 9 Клыкастого Колибри. Они проводят меня прямо в чрево тринадцатой небесной раковины, прямо в огонь. Наконец-то я смогу отдохнуть. Я погружусь в забвение.

 
Число-двадцать число-двадцать снопов солнца,
Это то число, которое мы просим тебя дать нам,
Оцелот Один, который над нами, приди к нам, возлюби нас.
 

Молчание. Где-то заворковал голубь.

Вот оно, сказал я себе. Нет, ты уж лучше подумай что-нибудь умн…

Раздался одинокий голос. Он звучал откуда-то сзади и сверху. И принадлежал явно не человеку. Попугаю? Нет, обученной паукообразной обезьяне. А может, затрещал скребковый инструмент, каменная гуира, [521]521
  Гуира – национальный доминиканский музыкальный инструмент.


[Закрыть]костяная погремушка?.. И вдруг из моря моих приобретенных воспоминаний всплыл голос карлика, усиленный гигантским мегафоном и искаженный отражениями от многочисленных разнонаклонных поверхностей города. Мужской голос, но выше фальцета, как голос Алессандро Морески, последнего кастрата. [522]522
  Алессандро Морески (1858–1922) был одним из последних певцов-кастратов и единственным, чей голос записан на фонограф.


[Закрыть]В нем слышалась некая отстраненность. Точнее, в нем отсутствовала неуверенность. Будто его обладатель ни разу в жизни не наталкивался на возражения. Не то чтобы он привык повелевать, скорее, он никогда не произносил ничего такого, что не было бы повелением по определению, и у него даже мысли не возникало, что кто-то может не подчиниться. Пошевелив извилинами моего нового мозга, я смекнул: Чакал знает, чей это голос, а еще через мгновение это дошло и до меня. Говорил 9 Клыкастый Колибри, ахау и к’аломите’ Иша.

Он сказал:

– Питцом б’ашб’аль!

Что в приближенном переводе означало: «Играй в мяч!»

Вот оно. Время прыгать.

(28)

– Ч’оопкинтикин к’ин ош утак!

Это был я. Это я прокричал. Я сделал это! Я могу подчинить себе Чакала! Уууурррррррааа Джеду!

Тишина. Где-то хохотнула зеленая сойка.

Замечательно. Теперь выдай остальное. Глагольные различия. Помни про сдвиг согласных. Ч’оопчин, а не ч’оопкин. Подсунь это их самоназвание ахче’ех виник. Смеющийся народ. Выдохни сильнее, втяни диафрагму. Поехали.

– Ч’оопкинтикин к’ин ош утак! – произнес я, пытаясь не срываться на визг.

 
Я ослепитель
Третьего солнца с этого дня:
Четырнадцатого к’атуна,
12 Ветра,
1 Жабы.
Северная Изрыгательница
Извергнет язвы,
Она прольется чернотой
На холмы, долины,
И только я знаю, как провести вас через это,
Вас, смеющийся народ, вы должны…
 

«Ва’тал ва’тал ва’тал ва’тал ва’тал!!! Замолчи, замолчи, замолчи, замолчи, замолчи!!!» – визжал его мозг вокруг меня. Я захлебнулся, не договорив шестидесяти одного слова. Давай, черт побери. Выдай все до конца. Через темноту, через…

Ничего. Mierda. Я лаял беззвучно, как собака с простреленным легким. Меня обволокло чувство, ужасное, похожее на стыд, но более глубокое, оно нахлынуло на меня, как волна кислой блевотины. Оно впиталось в мой мозг и наполнило меня единственным словом.

 
Ахсат!
 

Как и все важные слова, оно не имело точного перевода. Но есть одно слово, очень близкое по смыслу. Особенно часто его употребляют в условиях сильного социального давления. Скажем, во время важного матча в кикбол между четвертыми классами.

 
Лузер!
 

Ты меня победил, победил, вырвал у меня победу, победил, победил, я лузер, луууууззззерррр…

Chíngate, подумал я, пошел в жопу, я тебя отпялил. Я попытался отступить от края, но мое тело снова крепко держало меня. Снизу раздался всеобщий вдох. Что они подумали? Мы непонятным образом подались вперед, не упав, и я увидел замершую толпу, которая волной накатывалась на ступеньки-ножи, ждущие меня, и когда мой взгляд остановился на кремневом зубце третьей от вершины ступеньки (той, что должна была впиться мне в лицо), время, казалось, и в самом деле замерло.

«Я почти мертв» – мелькнула мысль. В моем мозгу запечатлелся последний кадр этого мира. Сейчас он медленно погаснет. На’на. Мамочка. Пожалуйста. Странные вещи происходили в нижнем поле моего зрения. Что-то вроде плетеного пляжного мяча проплыло слева от меня и запрыгало по ступеням. На четвертом прыжке предмет раскололся, и из него выскочило нечто радужно-зеленое. Перья? Нет, они двигаются слишком быстро. Цветная тень метнулась мимо нас. Колибри. Кхе.

Нет, это не субъективное ощущение. Мы не падаем. На самом деле наше тело подвешено, точнее, кто-то держит нас сзади. Громадный сосуд из необожженной глины (не меньше, чем кувшины для оливкового масла размером с человека – пифосы? – в Кносском дворце), нависавший над моей головой, медленно опустился на седьмую ступеньку и разбился, образовав черно-желтое облако размером с дом. Оно росло, обволакивая нас. Пчелы. Что-то еще падало вокруг – орхидеи, бархатцы, осколки нефрита. Жесткие белые маисовые лепешки поскакали по ступеням. Но теперь мы повернулись и стояли спиной к солнцу, лицом к двери святилища, черной миножьей пасти на громадной морде кошки-жабы, увенчанной растительным нимбом. Не дай мне упасть спиной вперед, это было бы слишком неблагородно. Это я подумал? Или Чакал?

Еще я понял, что мы не дышим.

Мы умираем, мы разрываемся.

Вот это точно Чакал. Эй, извини, что надул твой большой…

Нуль. Нуль. Хррр. Клаустрофопаникафобиястрах. Не задуши нас, пожалуйста, сделай вдох, набери в грудь воздуха. Ты. Должен. Вдохнуть. Вдохнуть.

Хрр.

Гигантское существо возвышалось над дверью. Его руки крепко держали меня с двух сторон. Поначалу то, что назвали бы чисто ассоциативной или интуитивной, короче, бог его знает какой частью моего сознания, восприняло его как птицу. И не просто птицу, а фороракоса – восьмифутовую хищную тварь миоценового периода с когтями длиной по девять дюймов и пятнистым гребнем размером с годовалого поросенка. Но Чакал (а он к этому времени уже стал частью меня) знал, что перед нами стоит знатный человек в полном церемониальном головном уборе. Хотя головной убор – не очень точное определение. Сооружение это представляет собой непомерно высокий протез, растительно-механическую синтетическо-кубистическую конструкцию, выстроенную задолго до существования этого термина. Одно из длинных перьев гребня щекотало мой лоб, и я увидел, что оно искусно составлено из сотен красных перьев попугая, воткнутых в бамбуковый стебель. Великан вытянул коготь и взял меня за подбородок. Под его клювом из папье-маше на костной основе, в глубине птичьей глотки, я увидел того, кого чудище успело проглотить. Крошечная, отливающая красным головка, голая, как черепаший панцирь, и сморщенная, словно коралл мозговик, поедала меня блекло-оранжевыми хищными глазками. Я понимал, что Чакал лично знает его, более того, близок к нему и преклоняется перед ним. И я догадался: это красный бакаб, [523]523
  Бакаб – держатель неба в пантеоне майя. ( Прим. ред.)


[Закрыть]бакаб востока, 2 Драгоценный Череп.

«Убей меня, – молча взывал Чакал. – Поглоти меня. Я погубил нас, я погубил себя, отрекись от меня».

Стыдно. Черт побери. Я-то при чем? Но мы с Чакалом делили эмоции так же, как сиамские близнецы делят между собой систему кровообращения, и я краснел вместе с ним и тонул в трясине всеобъемлющего позора. Это чувство было мне знакомо прежде, но я никогда его не испытывал, с тех пор как… я даже не помню, с каких пор. Наверное, последний раз в детстве, в ту пору, когда у каждого случались промахи. Например, ты проигрывал матч в кикбол, и ребята, болевшие за тебя, начинали кидаться большими красными лохмотьями кедровой коры. [524]524
  Кедровая кора широко использовалась индейцами, в частности для изготовления одежды.


[Закрыть]Все вокруг смеялись над тобой, а тебе отчаянно хотелось провалиться сквозь землю, ты одновременно испытывал ненависть к издевателям и страх, что они оттолкнут тебя, и эти чувства нисколько не противоречили друг другу… Но у Чакала даже не оставалось надежды на передышку, как у тебя, – ведь ты мог убежать с поля, бросить игру, пойти домой к родителям, пожаловаться школьной медсестре, которая относилась к тебе с большим сочувствием… А потом ты вырастал, и горечь поражения забывалась. Тогда как для Чакала был только один выход, а я только что наглухо перекрыл его. Я вперился взглядом в руку 2 Драгоценного Черепа – нефритовые щитки вокруг запястья, на обнаженном предплечье корочка киновари, распадающаяся на чешуйки на рыхлой коже, торчащий из них одинокий пучок черных волос, словно апорокактус в пустыне Мохаве. Я хочу сказать, что эпифитные [525]525
  Эпифиты – растения, живущие на поверхности других растительных организмов, но не питающиеся их соками, а пользующиеся ими только как точкой опоры.


[Закрыть]кактусы обычно растут… Оба-на. Сейчас вырубимся. К этому моменту мы сдерживали дыхание уже около минуты, и у меня перед глазами поплыл серый туман, как однажды, когда я маленьким порезался и чуть не истек кровью. Хищный голос, который я приписал 2 Драгоценному Черепу, пронзил углекислотный гул в нашем черепе, и мне послышалось слово лук’кинтик – «осквернение». По тону великодома мне показалось, что он оправдывается. Мольба? Горячие пальцы протиснулись мне в рот. Я потерял чувство ориентации в пространстве и начал падать в мягкую красную темноту. «Неужели я наконец лечу вниз?» – спрашивал я себя. Пожалуйста, дай мне упасть, не удерживай меня, дай мне свалиться, я хочу этого, я хочу этого.

(29)

Я ничего не видел и не чувствовал, но каким-то чутьем определил, что короб слишком короток, чтобы я мог вытянуться, и чересчур низок, чтобы я сумел присесть. Что меня вполне устраивало. Ужас настолько меня обуял, что я съежился калачиком.

Зудит. Зудит в глазах. Почесаться бы.

Не получается. Руки связаны.

Пить хочется.

Я попытался проглотить слюну, но не мог закрыть рот. Наконец мне все же удалось это, но слюны во рту не оказалось, отчего мне стало только хуже. Тьфу. Черт.

Я скукожился в позе зародыша на левом боку. Нет-нет, скорее на правом. Где моя рука? Вероятно, я придавил ее своим весом. И она затекла от плеча до пальцев. Правой ноги тоже не было. Или левой. Если бы я их увидел, то сказал бы точно. В любом случае, та половина моего тела, на которой я лежал, вся онемела. Растянутые мышцы верхней части страшно болели. Бог знает от чего. Зудит. Я, извиваясь, попытался почесать левое веко о стенку. Дотянулся. А-а-а, благодать.

Кхе.

Я замер, ощутив колебания непонятного происхождения. Нет, я точно сохраняю неподвижность. Это короб. Он раскачивается. Туда-сюда. Его, очевидно, подвесили. Высоко ли? Снова трусь щекой о стену. Она узловатая и податливая. Не сплошное дерево, а плетенка. Я вишу в корзине.

Что ж, разумно. Нет острых кромок – не порежешься, нет жесткого пола – не ушибешься. Обитая мягким камера. Они хотят, чтобы я остался жив. В общем и целом. Неудивительно, что рот не закрыть. Туда воткнули какой-то ком, чтобы я не укусил себя за язык и не истек кровью. Я немного распрямился, потом повернулся, упираясь в стенку короба. У него была ширина в одну длину руки, а длина – в две, и я своим помутившимся сознанием отметил, что уже начинаю мыслить майяскими категориями и оперирую единицами приблизительно по двадцать шесть дюймов, а не футами и метрами. Высота короба составляла около полутора длин руки. Ни встать, ни вытянуться… о черт, черт. На меня накатил приступ клаустрофобии, и я понял: все, сейчас потеряюсь вконец. Однако собрал остатки воли в кулак, вопреки (или благодаря) боли и усталости. Все-таки мое новое тело пострадало изрядно. Успокойся, успокойся, cálmate, все хорошо, Джед, ты жив, все утряслось. Спокуха. Запаникуешь – и можешь ставить на себе крест.

Пить хочется.

Токи воздуха, излучавшие тепло камни внизу, щенячий скулеж где-то за стеной подсказывали мне, что я нахожусь в маленьком закрытом дворе и сейчас вторая половина дня. Наверняка. Я прислушался. Откуда-то доносился хруст, курлыкали индейки, журчал ручеек, еще одна собака – взрослая – лаяла далеко-далеко, и на этом фоне проступил отдаленный, но всепроникающий хор бесчисленных хлопков, ностальгический, вызывающий слезы звук, – так женщины готовят ваахоб, лепешки, перекидывая кукурузное тесто с одной ладони на другую. Он оставался неизменным с самого детства Джеда, моего детства. А потом я различил (подумать только, эти новые уши просто как радары) крики игроков, такие родные, как стук материнского сердца в чреве, и глухие удары каучукового мяча.

Оба-на.

Перед моим мысленным взором возникла картинка игры в хипбол – явно из прошлой жизни Чакала. Лес и просека с насыпями земли и стволами по сторонам (этакая зачаточная спортплощадка), два голых паренька, а за ними смутно – группка людей у конца поля. Лицо одного мальчишки было окровавлено. Его наказывают? Нет, я услышал подбадривающие голоса болельщиков и понял, что мяч попал ему по лицу и такой удар давал противнику выигрыш. Но видение тут же сменилось другим перешло в воспоминания Чакала о его последней игре, полностью постановочной, один на один против 9 Клыкастого Колибри. Ахау выступал там в роли 7 Хунахпу, героя-близнеца, [526]526
  Герои-близнецы – главные действующие лица сакрального эпоса народа киче Пополь-Вух.


[Закрыть]а Чакал изображал Девятого Владыку Ночи. Короче, был плохим парнем. Играли ночью, и поле освещалось сотнями высоко поднятых факелов. (Клыкастый Колибри стоял на другом конце площадки в маске и в сандалиях на высокой подошве, словно на ходулях, но это не могло скрыть его ярко выраженную ахондроплазийную карликовость. [527]527
  Ахондроплазия – недоразвитие длинных костей, ведущее к карликовости.


[Закрыть] «Рабочие сцены» (а может, слово «невидимки» – как в японском театре – подходит лучше?) с помощью двух тонких шнуров, прикрепленных к длинным палкам, таскали пустой бумажный мяч туда-сюда, как птицу в театре марионеток. Публика, конечно, все понимала, но ее никто и не собирался обманывать. Что касается духовного воздействия, то здесь манипуляции производили ничуть не меньший эффект, чем настоящая игра.

Двоих парней я точно знал – они играли со мной в одной команде. Гладколицего звали Хун Шок (1 Акула), а того коренастого, с плоской физиономией, – 2 Рука. Но до чего же трудно пробиться сквозь чужие воспоминания, как…

Так, снова возникает этот вопрос. Что чувствует человек, становясь частью кого-то другого? Это все равно что проснуться в полной темноте в большом незнакомом доме, наполненном мебелью и objets, [528]528
  Предметами ( фр.).


[Закрыть]и пытаться найти выход. В глубине души я всегда считал себя настоящим майя, но теперь понимал: я всего лишь невоспитанный, невежественный янки, яппи, янг. Получив новые тело и разум, я увидел мир совершенно иным. Например, я всегда считал Землю (мы говорим: мих к’аб’, нулевая Земля, нулевая скорлупа творения) круглой, точнее – шарообразной. Но теперь я представлял ее не сферической и, конечно, не плоской, а похожей на стопку лепешек. Каждый слой, или щит, находился в другом, как кожурки расплющенной луковицы. К тому же эти оболочки были живыми.

Удушье.

Ну же, дыши. Эта дрянь во рту. Может, губка. Открой. Так. Закрой. Не могу. Опа. Кислотная отрыжка – сплошное мучение. Я втянул ртом воздух, и боль в моем растрескавшемся горле несказанно усилилась. Но я стерпел, чего не сумел бы сделать в шкуре Джеда. Да, тело Чакала довольно выносливо, тут нет вопросов. Но проку от этого никакого, если я не могу двигаться. Жажда. Нет, мне и в самом деле нужно проглотить слюну. Включить язык. Где он? Отрезан? Нет, постой. Онемел. На своем месте. Нормальный язык. Не вешай носа, приятель.

Я отодрал язык от нёба и сжал зубы, правда, не плотно, сделал глотательное движение, но во рту была сплошная сушь, стало только хуже, ой-ой, погоди-ка. Я засунул его язык (мой язык, что-то у меня путаница с местоимениями) в волокнистую массу и покрутил им в поисках жидкости, наконец нащупал немного и принялся облизывать незнакомые бугорки и трещинки во рту, смачивая их густой горьковатой жижей. Ну и где же мой страх? Опаньки. Пропал. Гм. Что-то не так с моими зубами. Они странно изменились. Два верхних центральных резца подпилены, со стороны центра осталось в целости около трети каждого из них, и они торчат невысокими L-образными корешками. Справа и слева от этих шпорообразных пеньков часть зуба отсутствовала. Я даже и не представлял себе, как приятно было проводить языком по моим прежним зубам, не то что по чужим заостренным хреновникам. Нужно быть осторожным, чтобы не порезаться… А это что еще за щербина? Похоже, нет двух коренных. Ах да. Я потерял их в игре Один Тростник на 39 Поле, против нас играл 2 Громила, и я тогда забил четыре и убил…

Нет, не я. Чакал. Игрок в хипбол. Речь о его карьере. Думай.

Ну-ка, открой глаза.

Опа. Не могу.

Сейчас чихну.

La gran puta, подумал я, каким Schande [529]529
  Позорищем ( нем.).


[Закрыть]обернулся сей эксперимент. И на кой черт мне это сдалось? Ложился бы себе баиньки в двенадцать часов. Мое другое «я» сейчас, должно быть, проводит время в одном спальном мешке с Мареной. Сейчас – в фигуральном смысле, разумеется. Погоди-ка. Я ревную сам к себе? Прекрати дурить. Соберись.

Ладно. Открой глаза.

Ничего не изменилось.

Ну что ж, отлично, на проект затрачено больше шестисот миллионов долларов, а я торчу в корзинке, как заплесневелые груши от «Гарри и Дэвида». [530]530
  «Гарри и Дэвид» – американская компания, специализирующаяся на доставке фруктов по заказам.


[Закрыть]Сколько я уже здесь? Дни? Жажда мучит. А что с вулканом? Неужели я пропустил извержение? Нет, ni modos. Не мог я провести здесь три дня. К тому же мне говорили, что на таком расстоянии уши закладывает от грохота. И скорее всего, день или два спустя, когда облака пепла поднимутся достаточно высоко, по ночам из любой точки Мезоамерики будет видно сияние.

Может, майя ждут, сбудется ли мое предсказание? Тогда у меня есть шанс. По крайней мере, этот типчик Чакал исчез. Вернее, я больше подспудно не считаю себя Чакалом. А ничего другого и не надо, верно? Твое «я» – тот человек, которым ты себя ощущаешь, а не реальное…

Опа. Зуд в глазах – это более чем реально. Почеши их. Я выгнул…

Трах.

Оба-на.

Я высвободил пальцы одной руки и пошевелил каждым. Суставы тихо потрескивали и пощелкивали, боль еще давала о себе знать, но уже утихала. Приятно. Что же, теперь вытащи вторую руку. Ого. Подожди-ка, а где…

Черт. Ампутирована! Паника.

Я нащупал то, что счел культей моей второй руки. Ничего. Черт. Подожди. Ты чем-то двигаешь, это не та рука и не то направление. Странно.

Кхе. Я реверсировался и стал правшой?

Гм.

В самом деле. Ладно. Я принялся рабочей рукой массировать занемевшую, но та все время выскальзывала. Это было похоже на попытку двигать курсор, когда экран неожиданно переключился из ландшафтного режима в портретный.

Поднеси руки к глазам. О-о. Еще раз. Не получается дойти до места назначения… Ага, теперь понятно. Руки связаны спереди и висят на длинной веревке, прицепленной к потолку короба. Черт. Я попытался приподняться, но и этого не смог. Наверное, грудь примотали к днищу. Ну да, конечно. Проклятье. Пить хочется.

Я втянул еще глоток воздуха. Омерзительный сладковатый запах вызвал воспоминание о псе со свалки. У него были большие неровные пятна на передних лапах. Да. Так воняли слизь или гной, какие-то выделения из открытых язв. Неужели у меня кожное заболевание? Проклятье. Погоди.

Слушай.

Скрип или хруст, о котором я уже, кажется, говорил, сделался громче. Похоже на мяуканье. Кошка? Нет, это стонет человек.

Попытка открыть глаза не удалась. Ребенок? Нет. Ага, понял… Голос стариковский.

Звук наконец вызвал картинку с «жесткого диска» Чакала: несколько – восемь или десять – таких же больших плетеных коробов, висящих на подобии оси перед стеной. У видения были свои специфичные краски: две корзины справа имели ярко-зеленый цвет, а прочие выцвели на солнце и обрели сероватую окраску. Интересно, тот ли это двор, в котором я нахожусь, или похожий? Но так или иначе благодаря Чакалу я знал: в каждой корзине заперт заключенный, шелест – всего лишь дыхание других узников, а мерзкий запах издает их гниющая кожа, медленно опадающая с плоти, стоны же исходят из старой корзины, в которой человек провел годы, и годы, и годы.

Мне, понятно, достался зеленый короб справа. Ты долго проторчишь в этом ящике, Джед. Может быть, целый к’атун, если тебе не повезет, а это двадцать лет, пока снова не придет день смерти. Чтобы ты чувствовал больше боли. Больше моли. Больше воли.

Черт. Вот оно. Это конец. Больше я ничего не увижу. Так здесь и останусь. Навсегда. Навсегда. Навечно. О мой бог, о мой бог, о мой бог.

Неконтролируемая паника – это не сон и не потеря сознания, но потом все равно трудно вспомнить, что с тобой было. Я думаю, что некоторое время бился и, вероятно, кричал, а может, кричал другой заключенный, а потом я снова попытался открыть глаза. Ну, давай же, ты должен увидеть. Сосредоточься.

Я напрягся и выгнулся. Полный ноль. Оказывается, есть орбитальные мышцы, о которых я понятия не имел. Я напрягал их снова и снова. По-прежнему ничего. И вдруг я понял (либо из-за боли, либо из-за прочности пут, а может, потому, что Чакал наблюдал, как это делают с другими людьми), что мои веки зашиты. О госп…

Стой.

Тут кто-то есть. Совсем близко. Не нужно было трясти эту штуковину. Что это они делают? Смотрят на меня? Пить хочется.

Нет, не проси. Не позволяй…

Опа – меня подбросило. Что-то меня ударило. Ого. Как ярко, даже сквозь веки просвечивает. Извержение? Постой…