Текст книги "Дни яблок"

Автор книги: Алексей Гедеонов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 37 страниц)

Ну, на следующий день, в самый жаркий час, к хозяйскому дому подошли двое странников и попросили воды. Хозяин вынес им в таком очень маленьком ковшике. Тут они ему и говорят гадскими голосами:

– На самом деле мы совсем и не странники, а демоны полдня. И пришли мы к тебе, хозяин, поговорить за дерево, что растет у тебя на краю поля. Оно нам нравится. Продай!

Праведник сперва был строгий.

– Чертям не продаю!

– Ну, дело твоё, – говорят они, – только ты ведь даже не спросил, и сколько мы заплатим. Кто так делает дела?

– И сколько? – спросил набожный человек, просто так спросил, из интереса.

Тут демоны метнулись – и вот, уже ставят перед ним мешок денег. Каждая монета – червонец. Настоящее богатство.

– Это вот, – разухмылялись нечистые, – аренда за год. Бери, давай.

Тут проснулась в человеке жадность, и деньги он взял.

Тогда демоны расположились на абрикосе, но, может быть, это была груша, и около совсем как у себя дома. Всё вокруг осквернили, потом принялись на прохожих нападать, гадить на дорогу, пошли жалобы, соседи стали делать шум. Очень это хозяину не нравилось.

Прошел год, приходят к нему снова черти, и опять с мешком золота.

– Нет! – говорит им человек. – И ещё раз нет! И сто раз нет! Ни за что я вам своё поле не отдам, ни кусочка. Кыш!

– Теперь смотри! – разозлились демоны. – В прошлом году ты у нас плату взял? Взял! Значит, по нашим законам ты с нами заключил договор на десять лет. Так что – берегись!

– Не знаю никаких ваших законов! – зашумел праведный человек. – Идите вон и заберите ваши деньги с собой.

– Ой, ну ты такой интересный, зачем кричать сейчас? – спросили демоны. – Много ты знал о наших законах, когда взял золото? То-то же. Фа!

Вышли и пропали.

Испугался тот, полетел к одному очень знающему человеку, и так случилось, что этим человеком был раввин.

– Так и так, ребе, – сказал он ему. – Меня совсем одолела шейда^[59], и если быть точным, то, наверное, кетев мерир. Они сели мне на шею!

И пересказал раввину всё, что ты уже знаешь.

– Что ж, – ответил ему раввин. – А ведь придётся отдать демонам их деньги, те, взятые раньше. По-другому никак.

– Ой, а деньги-то уже потрачены! – воскликнул праведный человек.

– Ой, ну поднатужься, – ответил ему раввин. – И отдай, иначе дело не сделается.

С большим трудом собрал тот человек требуемую сумму и еле откупился от этих чертей».

– А мораль? – спросил я. – Ведь она где-то есть? Если что, то мне совсем не понравилось про деньги. Это что, какой-то намёк или уже оскорбление?

Господин Бранд покряхтел особенно значительно:

– Мораль самая обычная, мальчик. Не имей дела с демонами, как бы ни просили. И за просто так… А за деньги особенно.

И он столкнул меня с подоконника вон – не на улицу, но наружу.

Портал работал отлично, и меня потащило вниз и вперёд, а возможно, вверх и вправо или налево назад… Было не очень приятно.

В основном из-за головокружения. И ещё – очень замёрзло лицо. Щёк я просто не чувствовал. При всяких переходах холодно, дыхание всегда стеснено и сердце бьётся быстрее – будто чувствует недостаток воздуха земного или же недостаток времени.

Я сделал кувырок и выпрямился, затем повернулся, чтобы видеть – куда стремлюсь. Честно говоря, это было напрасное решение… На меня быстро неслась, заполняя собою всё видимое пространство, огромная и неприступная чёрная стена. Потянуло влагой, отчётливо запахло мокрой землёй, деревом, принесло лёгкий цветочный дух.

«Сейчас стукнусь! – мрачно подумал я. – И останется мокрое место… На стене. И ведь неизвестно, где эта стена. Какой ужас… неизвестность, просто страх».

Я вытянул левую руку вперёд и попытался обратить Дар к поиску двери или же выхода, губы онемели от холода так, что слова вырвались из меня с шипением и паром.

Возможно, старым словам нравится звучать именно так – в них много согласных и шипящих, пар тоже присутствует, ведь именно вода была в начале. Сказанное явилось истиной – слова возымели действие, стена передо мною разомкнулась словно пасть, я пролетел менее метра и рухнул на какие-то колючие ветки – треск получился немалый, заодно какая-то гадость оцарапала мне руку.

– Ненавижу падать, – несколько плаксиво заметил я в пространство и вылез из кучи веток. Вокруг было словно лето – никаких загадок, никакого холода с дождями, никакого октября – лето, вечер, сад… помятые кусты малины и крыжовника. Я подумал о плохом. В последнее время я только о нём и думаю.

Мимо меня шла дорожка – обычная для нашего города дорожка в палисаднике: жёлтый кирпич в три ряда, ёлочкой – потемневший и истоптанный, местами сколовшийся и открывающий беззащитное светлое нутро. Дорожка шла от низенького, на три окна, домика к уличному крану-колонке. Когда-то такие стояли в каждом дворе, украшенные полусбитым орлом и надписью «Гретеръ».

Около колонки стояла невысокая женщина в косынке, синей кофте и тёмном длинном платье.

Женщина набирала воду. Качала рычажком. Колонка гудела и с фырканьем плевалась артезианской водой в ведро, качающееся на крюке-краешке крана.

Я повыдёргивал последние колючки. И подошёл ближе. Очень приятно пахли какие-то цветы, наверное, хризантемы – ведь роз в октябре не бывает.

– Молодой человек, – спросила женщина. – Сможете ли вы помочь мне с ношей?

– Почему нет, – ответил и взялся за дужку ведра…

Как всё-таки это неприятно – падать. Ещё и рядом с каким-то ничтожным ведром – безобразно, унизительно и полный рот песка…

Я поднялся и отряхнулся.

– Извините, – буркнул я. – Говорите мне «ты», а то как-то старомодно…

– Ничего страшного, как скажешь, – ответила женщина. – Ты не ушибся?

– Вроде нет, – раздумчиво сказал я. – Наверное, поскользнулся, бывает. Давайте ваше ведро. Как странно, вода не пролилась…

– Давай вдвоём? – предложила женщина. – Понесёшь ты, а я буду рядом, просто поддерживать за дужечку. Ты верно сказал – дорожка скользкая, очень легко упасть…

Мы донесли тяжёлое ведро до порога, она толкнула дверь, и мы бочком – сначала она, потом я, ведро посередине, – вошли на веранду. Там пахло лавандой.

– Добрый вечер вашей хате, – неизвестно зачем сказал я и поставил ведро у стены.

– Хорошо, что ты такой вежливый, – весело сказала женщина. – Может, она тебе и ответит.

– Хата? – удивился я.

– Она самая, – подтвердила женщина, – если ты будешь слушать. Внимательно. Ты всё услышишь, всё, что тебе надо. Здравствуй, это я тебе говорю и от имени хаты, – и она улыбнулась. – Пойдём, – сказала женщина. – в кухню. Садись вон там, у печи, – продолжила она. – Я заметила, у тебя на куртке рукав разорван, даже будто бы пропалено, я могла бы починить, ты не против?

– Спасибо за помощь, – смутился я, – мне нечем будет отдать, а вы силы и время потратите на меня…

– Не проблема совершенно, – заметила женщина и забрала у меня куртку. – Помоги мне с печкой. Газа у меня тут нет, приходится готовить на такой вот плите. Сумеешь растопить?

С щепками и поленьями в печи я справился быстро. Тяга была хорошей, плита скоро согрелась – и чайник вскипел, почти не заставив себя ждать.

– Как это к вам ещё не провели газ? И дрова эти, такая ведь возня… – спросил я, разглядывая еле видимые сквозь дверцу огоньки в жарком нутре плиты.

– Да я тут незаметно так обретаюсь, – безмятежно отозвалась хозяйка. – А с дровами, ну мне и надо немного. Приспособилась. Ты хочешь заварить чай? Открой настенный шкафчик – там всё есть.

Неизвестно откуда она достала простую деревянную коробку с шитьём и разглядывала нитки, видимо, подбирала под цвет куртки.

– Если тебе не трудно, – попросила меня она. – Продень нитку в иглу, а то свет осенний, слабый.

Я выполнил просьбу, игла была старой, закалённой неизвестно где, я бы сказал, и разговаривать со мной не захотела. Здесь вообще всё помалкивало со значением, со мной не говорило – может, оттого, что было очень простым, скромным… Такие вещи всегда молчаливы, уж очень давно служат одному хозяину или хозяйке.

– Спасибо, – сказала женщина и принялась за шитьё.

Я занялся чайником, от печки тянуло сладким дымком, видимо, дрова были из плодового дерева – вишни или же яблони.

– Ну вот, – отозвалась женщина, – готова твоя куртка, видишь, как я быстро, а ты мялся.

– И буду ещё, буркнул я, – мне стыдно, что ничем вам не отплатил, не сделал…

– Это как посмотреть ещё, отозвалась она. – Например, ты чай заварил, наверняка чудесный. Давай согреемся. Зводно и поешь, у меня тут печенье есть, оно вроде вафелек. Ты же вафли любишь?

– Верно, – согласился я и попытался узнать что-нибудь про хозяйку дома. Даже слово сказал, и не одно… всё как-то без толку, слова казались несерьёзными – наверное, оттого, что говорить пришлось шёпотом. Буквально уголком рта.

– Чудесный чай! – заметила тем временем моя визави. – Вот видишь, а ты опять не верил.

– Да ну, – отозвался я, – у вас много банок разных, то есть я сказать хотел, много разных сортов. Вот я и смешал удачно. Ничего чудесного.

– Я считаю, нельзя так даже думать, – сказала женщина. – Чудесное, оно повсюду. Разве ты не видишь?

– Иногда, – уклончиво ответил я.

– Вот и я о том же, – продолжила она. – Представь, в какой тьме те, кто не видит ничего подобного. Кто не радуется.

– Может, им и не надо? – предположил я. – Привычная среда, серость, вся жизнь – сплошная кислая капуста. Ну, вот рыбы, в глубине которые – они же и не подозревают о солнце. Увидели бы его… наверное, глазкам не поверили. Осудили. За яркость…

– Вера важна, – согласилась женщина. – Это я к тому, что чудеса везде и всюду, а про рыб всё правильно. Таких много, тех, что только в темноте, где-то на дне.

Я допил чай и съел несколько вафелек – мог и больше, но сдержался.

– Спасибо, – сказал я. – Мне пора. Хотел попасть в неведомое – угодил в колючки, со мной это часто. Может быть, вы мне подскажете, как вернуться?

– Да проще простого, – сказала женщина и улыбнулась, – выйдешь из дому, потом выйдешь из садика – так и вернёшься. Я тебя проведу до калитки.

– Снова спасибо, – сказал я, – сейчас за советы платят…

– Давать приятно, и брать приятно, но всего приятней благодарить, не считаешь? – полуутвердительно спросила она.

– Никогда не думал… – начал я и осёкся. – Вернее, я думал, конечно же. Но не задумывался над всеми этими спасибами. Ну, слова и слова. Мне часто спасибо говорят, вообще-то. Это приятно, да.

– А чем отвечаешь на добрые дела ты? – спросила она и отдала мне куртку.

Я надел куртку и посмотрел на рукав. Следов от пропалины и разрыва не осталось. Видимых следов, во всяком случае.

– Стараюсь не делать ничего злого, – ответил я. – Ну это так… наверное, я непонятно сказал.

– Отчего же, – ответила женщина и встала.

Мы вышли из домика, пересекли крошечный сад – мне показалось, что где-то поёт соловей, но это невозможно. Они поют весной, когда на склонах яров сирень, а в сапфировом небе салюты – сейчас же осень, серый свет и низкие тучи, и скоро мой день рожденья, и первый снег, и…

У калитки в стене, увитой рдеющим осенним виноградом, хозяйка сада сказала участливо:

– Мне всё очень даже понятно, но что скажешь ты гостям? И в том числе непрошеным, – она помолчала и добавила: – Случайным.

X

– Дай, не снимая повязки, ответ!

– Слышать могу я, а видеть – нет.

Двадцать грачей застилают свет.

Осенью всё отбывает. Настроение падает. В воздухе неспешный холодок и паутинки. Жёлтое и чёрное. Время разламывается с хрустом и крошками. Отчётливо понимаешь: ждать нечего и ничего не будет. Красиво. Больно. Ненадолго. Осень.

Я вышел из калитки прямо на Стретенскую, через улицу от Академкниги, с противоположной стороны собственного дома. Стоило так далеко лететь… И пошёл через арку во двор – домой. За спиной моей остались: троллейбусы, чахлый сквер, скамейки, тополя, лесенка, магазин – и никакого лета, сада, домика с верандой. И колонку с улицы прибрали давным-давно.

Мама, как и обещала, была дома. Уже. Усталая и улыбающаяся.

– Такая золотая пора, – сказала она, подставив щёку для поцелуя. – Просто радостно. Не верю, что такой тёплый октябрь – сапоги осенние ещё не достала, представь.

– Давай, мама, поедим, – предложил я. – А то явится Тинка, начнёт куски считать.

– Нет-нет, – рассеянно отозвалась мама. – Я встретила её во дворе, она зацепилась за Костю и они обсуждают его машину. Очень даже многозначительно беседуют…

– Может, он её и увезёт в «Москвиче» своём салатовом? – предположил я. – Куда-то, где бы её ничего не раздражало? А она ему по дороге пофыркает, будет типа стерео в машине.

– Александр, – сказала мама, пытаясь вызвать в голосе строгость.

– Мне это имя не нравилось никогда, – быстро ответил я, – считай, что ты ничего не говорила.

– Ну, наверное, – быстро ответила мама. – Я свои слова помню хорошо… и тебе неплохо бы послушать.

– А как ты успела раньше меня? – поинтересовался я.

Она не ответила.

Бася, умостившаяся на стопке свежеснятого с верёвок белья, сладко посапывала, время от времени урча от ощущения «чистенького».

Я выпил чаю – холодного. Лимон и мята.

Листьев на балкон нанесло ещё больше, и теперь они шуршали, провожая ветер или встречая грядущие сны.

Предсказанные или нет, но гости отсутствовали совершенно.

Хлопнули двери в коридоре, в кухню примчалась Инга.

– Я с утра думала о пироге, не нашла его, – сказала она, многозначительно стреляя глазами. – Просто не могла дождаться, когда домой вернусь. Пошла в кино, и там так сладкого захотелось, прямо аромат чувствовала. Где он?

Бася, подошла поближе к холодильнику и мяукнула, как ей, видимо, казалось, жалобно.

– Аромат? – невинно поинтересовался я.

Сестра демонстративно повернулась ко мне спиной и произнесла речь.

– Когда это кончится? – спросила она улыбающуюся куда-то в сторону кастрюли с голубцами маму. – Эта глупость подростковая и наглость. Ты только ему потакаешь. Он когда-нибудь научится молчать, мама?

– Ты захочешь, чтобы я заговорил, будешь просить и плакать, – сказал я сипло, заслышав внутри себя знакомый звон. – Но я промолчу.

Раздался противный звук, и снаружи, на оконном стекле из ниоткуда явилась царапина. Белёсая. Неглубокая. Словно кто-то столкнулся со стеклом и пробовал на прочность тщательно протёртую солёной водой хрупкую преграду.

Все, в том числе и жутко сосредоточенная Бася, уставились на меня. На краткое время воцарилась тишина. Я слушал, как тяжело бухает моё сердце и где-то, на самом краю мира, неумолимые и бездонные, плещут волны тёмной реки.

– Греки сказали бы, тут был Гермес, – нарушил молчание я и вытер лоб.

– Или мент родился, – добавила Инга, – но это уже не греческое.

Она посмотрела на царапину, и на лбу её явились морщинки – облачка перед бурей.

– Все вымыли руки? – спросила мама. – Тогда можно садиться кушать.

– Как там Костик? – невинно поинтересовался я, дождавшись пока Инга набьет рот. – Я слыхал, ты прикипела сердцем к его зелёненькой машинке?

Инга прожевала кусок голубца и запила его чаем. Тёмные глаза её сузились.

– Кто сказал такую глупость? – выпалила она.

– Сорока принесла, – торжественно сказал я. – Так что там с машиной? Когда свадьба?

– Да какая там свадьба, – заметила поевшая, и оттого ставшая несколько добрее Инга. Просто поговорили. Он – про своё. Говорит мне: «Это моя ласточка!» Тоже мне ласточка! Луноход… и не знаю, чего он с ней носится. Ещё и название такое дамское – «комби». А уж на вид… Только по лесу в ней и ездить.

Мама, покашляв, видимо, для большей сценичности, извлекла из буфета гамелинский «кухен». Сняла крышку, восхищённо поцокав языком на медово сияющие яблочные дольки, вооружилась давешним ножом-«тесаком» и нацелила его прямо в сердце пирога.

– Все налюбовались? – спросила она. – Тогда я делю.

И она разрезала пирог, ровно на две части.

– Хоть перекрестила бы его, до того как, – вырвалось у меня, – ножом. Всё же холодное железо…

– Пфф!! – издала коронный фырк Инга. – Суеверие, тьма, село. Мак-мак, дурак.

– Вы только посмотрите, какая прелесть! – восхитилась мама. – И до сих пор свежий! Душистый!

– Всё, что справа, – моё, – деловито заметила сестрица, – а вы разбирайте остальное.

– Имеешь в виду, буфет и утюг? – поинтересовался я, глядя по правую Ингину руку. – Хорошо. Варенье заберу я, а буфет грызи ты. Утюг – на потом.

– Я же говорю – дурень, – хладнокровно прокомментировала Тина. – И чего все с тобой носятся…

В коридоре раздался звонок, перед тем как изобразить длинное «Динннь», он удушенно всхлипнул, видно, кто-то с той стороны сильно прижимал кнопку. Обещанные гости явились.

– Вот ведь, – заметила мама, – как вовремя, к чаю.

– Не иначе родственники, – пробурчала Инга, завладевшая как минимум третью «кухена». – Всегда лезут, чуть что-то вкусное выставишь. Сашик, если это вдруг Боба или дядя Жеша, покашляй – я спрячу пирог, а то останется нам одна тарелка…

Я пошёл к двери, у порога уже сидела Бася и задумчиво разглядывала собственную лапу.

Бобой мы звали нашу с Тиной двоюродную сестру Богдану, любившую попробовать, покушать и, в конце концов, съесть буквально всё, до чего она могла дотянуться за праздничным столом. В последнее время в Бобино имечко каким-то образом затесалась буква «м».

В дверь ещё раз позвонили, настойчиво. Я выдохнул и протянул руки к порогу… В это время в первую дверь кто-то саданул кулаком – раз, другой, третий.

– Чёрть его дери! – долетело до меня. – Вам там что, заложило? Открывайте уже!

Я скинул цепочку и открыл сначала одну дверь, затем вторую – и из мрака на меня надвинулась, шурша и шелестя, грозная фигура в прозрачном дождевике.

– Сашка! Паразит! – рявкнула она. – Тётка прыгает под дверями и стучит, как дятла, а ты тут крадёсся тенью. Нельзя, что ли, быстрее? Забери у меня сетку, только осторожно. Я мясо принесла, всем. Только какое-то оно странное, наверное, нутрия.

– И вам не кашлять, тётя Ада, – мрачно сказал я. – Какими судьбами?

– Живыми ногами, – отозвалась мрачно тётушка, разоблачаясь из целлофана. – Шла мимо – решила чаю напиться. Лялька! – прогорланила она. – Ставь чайник! Сестра старшая пришла!

– Не просто сестра, а добытчица. Волчица, – возвестил я, явившись в кухню. – Охотница! Не с пустыми руками пришла. Задавила крысу-нутрию по пути, сама есть не стала – нам принесла.

Вслед за мной в кухню вошла тётя Ада. На ней был спортивный костюм со зловещего вида олимпийским медвежонком на спине.

– Нутрия не крыса! – протрубила тётка. – Она зверь полезный и на шапки, и на мясо.

– У некоторых ещё и на админвзыскания, – угодливо заметил я.

– Не пойму, что мелешь, – озадачилась тётка. – Какие, к чертям собачьим, миноискания?

Инга свирепо уставилась в окно и тоскливо вздохнула, переведя взор на распотрошенного «эльзасца».

– О! Ого! Ух? – изрекла тётка. – Да тут пирог! И какой красивый. Вот кстати-то. Где тесто, там и нам место.

– Угощайся, – радушно сказала мама. – Ты руки мыла?

– Будете пить чай без сахара! – вырвался я.

– Я уже не в третьем классе, – буркнула тётя Ада, мостясь у стола и придвигая к себе блюдо. – Чтоб гонять меня руки мыть…

Возникла пауза, Инга ревниво наблюдала за тётушкой, рубящей пирог на части, мама невозмутимо разливала чай. Бася, взгромоздясь на спинку кресла, хмуро разглядывала скалящегося с тёти Адиной спины олимпийского медвежонка.

– Как там Жук? – изучая содержимое чашки, спросила мама.

– Чтоб он сдох, с кикиморой своей вместе, – незамедлительно выпалила тётя Ада и ухватила кусок. – Сидят, ничего не делают, пластинки слушают! Курют в форточку. Паразиты!

Жуком мы называли старшего тёти Адиного сына Серёжу. Кикиморой тётя Ада называла жену Жука – Киру.

– А Боба? – продолжила мама. – Как в институте у неё?

– Бросила, дура, – ответила тётя Ада, надрывно и звучно отхлебнув чаю, – в голове одна любовь, такая, что расчёсываться забывает. Я ей так и сказала: «Ты – идиотка!»

– Вот просто в точку, – не удержался я. Мама стрельнула в меня взглядом.

– И кто же испёк такой пирожок вкуснющий, – умильным, не предвещающим ничего хорошего тоном поинтересовалась тётушка и подцепила одной ложечкой невообразимое количество яблочных долек. – Неужели Инка? И когда только научилась…

– Во-первых, – размеренно сказала Тина. – Я не Инка, меня по-другому зовут.

– Не переживай, знаю, – сообщила в пространство тётка. – Назвали как собаку дингой и радуются.

– Ада! – сердито заметила мама. – Совсем не в себе, да? Чего на людей кидаешься?! Лучше съешь ещё, для доброты. Смотри, какие яблочки, золотые просто.

– Для доброты не яблоки, – заметил я, – хорошо полынь идёт… или вот – горчичные зёрна.

– Они ж горькие! – удивилась тётка. – И масенькне, чего там есть?

– То-то и оно, – отозвался я. – Всё полезное – противное. Давайте пирог доедим, а то я и крошки не попробовал.

– Лесик, – размеренно сказала мама, – принеси мне из комнаты очки, будь добр.

– А то ты не почувствуешь вкус? – поинтересовался я.

– Не слышу тебя, марш-марш, – скомандовала мама.

– Тут действительно понадобятся очки, – пробурчал я.

По возвращении я обнаружил, что худшие мои подозрения оправдались – пирог размели по тарелкам, слышалось рычание и утробные звуки – тётя Ада и Инга делили оставшиеся на блюде кусочки яблок, попутно удивляясь изыскам кухни квартиры пятьдесят пять.

– Что-то я чувствую какой-то запах странный, – проронила мама, – Лесик, тебе не пахнет марганцовкой?

– Пахнет, – буркнул я, – жадностью вашей. Обжоры несчастные… Как гарпии.

– Что это всё время звенит? – спустя некоторое время поинтересовалась Тина. – Гудение такое, как по трубе двинули или колокол где-то рядом, прямо зубы дрожат…

Тётушка отодвинула от себя блюдце.

– Ох, и наелась, – благодушно сказала она. – Спасибо повару.

– Ну вы накрошили, – мстительно заметила Инга, оглядывая пол, – вы это что, тётя Ада, кормили под столом кого-то? И вообще, сапоги можно было бы и снять, у нас тепло. Буквально вчера пол мыли.

– Тебе б с чистоплюйством таким хорошо жить уехать в Неметчину, – подняла перчатку тётя Ада. – Там все любют драить. Чуть пылинку найдут – битте-дритте на расстрел.

– Да я с удовольствием, – отозвалась Тина. – Хоть в Голландию. Сейчас уже можно. Только для начала куда-то поближе, – она покрутила блюдечко пальцем. – В Прибалтику, например – с детства там не была.

– Я бы тоже куда-нибудь съездила, к морю, может, даже и к Балтийскому, хоть оно и холодное, – примиряюще сказала мама и задумчиво пожевала пирог.

– Иностранцы проклятые, ты посмотри, – буркнула тётка. – Прибалтика! Совсем девке голову задурили.

Тут что-то громыхнуло около входной двери, ещё раз и ещё. Скрипнули половицы. В коридоре звякнуло – будто упал стакан. Бася с рычанием выбежала из кухни.

– Лесик, – сказала мама, – мне показалось, или кто-то в дверь звонил?

– Да-да, и мне кажется. Сходи, посмотри, – отозвалась Инга. – Кто это там… опять.

– Понапрасну дверь не открывай, – неожиданно спокойно заметила тётка. – Всегда спрашивай: «Кто?» – иначе впустишь злого духа…

Я отправился к двери. Уже выходя из кухни, я услыхал, как, повозив ложечкой по блюдцу, мама заметила:

– Что за прелесть испекла Аня, ела бы и ела…

За дверью никого не оказалось. Ни духов, ни зла из плоти и крови. На полу у входа виднелись маленькие лужицы воды, мутные: «С тёти Ады натекло, – решил я. – Высохнет само». И выключил наконец-то свет.

Из тёмного коридора кухня казалась оплотом света, тепла и уютной радости.

Звякнул телефон. Мама успела первой и уединилась с аппаратом у окна. Слышно было, как с той стороны в трубку кто-то надсадно кашляет.

– Алло? Да-да, – приветливо спросила кашляющую трубку мама, – Слава Михайловна? Я слышу, вы совсем расклеились… Причина?

Трубка ответила кашлем, длинно и заливисто. Мама поморщилась и отодвинула её от уха.

– Хороший бронхит, – одобрительно сказала тётя Ада, – запущенный. Я бы сказала, недельки на две. И спать сидя придётся, точно.

Из трубки донёсся голос, затем опять кашель и вновь просящие интонации и хрипы.

– Выздоравливайте, – ледяным тоном попрощалась мама. И шмякнула трубку на рычажки.

– Всё-таки придётся ехать, и представьте – в Ленинград, – бросила мама. – Три дня, конференция. Уже не отвертеться. Шовкопляс, видите ли, слегла. Осень, астматическая компонента – всякое такое, – закончила она особо строгим тоном, подразумевающим полное неверие в диагноз Шовкопляс, вместо которой придётся ехать.

Из распахнутой двери, ощутимо наэлектризовываясь по пути, вынеслось тётушкино негодование.

– Так что? – подозрительно спросила тётка. – И с кем Сашка будет на свой день рожденья? С Инкой? Беспризорный?

– Тиночка проследит, всё будет в порядке, – примиряюще заметила мама. – Правда, дочечка?

В ответ раздался продолжительный фырк.

– Нет, Лялька! Ты что? – решительно вскинулась тётка. – Нельзя оставлять их самих. Наделают делов тут! А ты, Тинка, не шипи. И так змея змеёй, уже на людей лаешь.

– Он умный, – заметила мама.

– При чём тут ум? – взъерепенилась не видимая мне Инга. – Тут не ум во главе, а совсем другое место. Ну, я посмотрю, что можно сде…

На минуточку всё стихло.

– И откуда ж ты всё знаешь про это место? – ехидно поинтересовалась тётя Ада.

– Догадалась, – свирепо заметила Инга.

– Оставишь их одних, начнутся свадьбы собачин, – постановила тётя Ада. – Вот тебе и вся компонента, говорю как медик.

Бася, обнаружив меня в коридоре, радостно изогнула спину и гордо пропрыгала передо мной какую-то сложную кошачью угрозу.

– Это вам нутрия нашептала? – влез в разговор я. – Или дух злой из-за двери?

– В голове у тебя, Сашка, дух. Дурости, – отбилась тётка. – Напугал как. Чисто привидение.

– Вы, тётя Ада, неправильно оцениваете происходящее, – серьёзно сказала Инга, допив чай.

– Да неужто? – делано всполошилась та. – Ну-ка, поучи дуру тётку. Соплячество!

Тина молча, встала, собрала тарелки и составила их в раковину.

– Ваша профессия – гость! Как в комедии, – чуть ссутулясь и сверкая на тётю Аду очами, заметила «Инеза». – Ходите тут… маркитантка с чайником. Мама! – не давая тётке двинуть ответную реплику, обронила Инга царственно. – Я сама на кухне уберу весь свинарник этот. Потом, позже! Позовёшь! – И она вышла, пару раз фыркнув.

– Безобразие! – первое слово тётя Ада выплюнула словно кляп. – Паразитка!! Барыня!

– Хотите гороскоп? – быстро спросил я, завидев, как мама, гневливо раздув ноздри, медленно встаёт и разглаживает скатерть. – Мне такой экземпляр принесли – второй или третий, чудо просто. Не слепой, абсолютно чёткий такой. Астрологичка одна написала про совместимость, про детей, про всё-всё. Будете читать?

– Глаза портить? – трубно возопила тётушка и кинула короткий термоядерный взгляд в коридор. – Ладно уже. Неси. Лялька, я так перенервничалась, аж сердце колотится. Теперь у тебя останусь, корвалол у меня свой…

– Я и кресло уже разложила, – поддакнула ей мама, – ляжешь, отдохнёшь, успокоишься.

Я поспешил за напечатанной трудолюбивой одноклассницей моей, Кариной, копией творчества Линды Гудман. Мне она уступила её за пять рублей, то есть с пятидесятипроцентной скидкой. Мы с Карининой мамой учились обходить стороной грядущую гипертонию… Дар в помощь, как говорится.

По возвращении я вновь услыхал обрывок разговора и решил обождать.

Перед кухней стена делает некий выступ. В его тени я слушал, как сёстры ссорятся.

– Ариадна! – разделяя каждый слог, будто препарируя, выговаривала мама. – Прекрати это раз и навсегда. Слышишь меня? Снова к девочке прицепишься – дам по лбу, при всех.

– Ты кто? – задиристо спрашивала тётка, издавая горлом звуки подобные клёкоту. – Ты директор? Чего командуешь? Я не в третьем классе уже…

– В пятый перешла? – беззлобно поинтересовалась мама, – Ада, предупреждаю ещё раз – не будешь за языком следить, я…

– Значит, я уже не могу прийти и сказать, что думаю? – несколько плаксиво заметила тётушка, как всегда, теряющаяся перед маминым напором. Память о тумаках, некогда полученных, не давала ей заходить в ссорах слишком далеко.

– Давай без этого, без истерик, – резюмировала мама, – а то я скажу, что думаю… – она зловеще помолчала, – по многим вопросам. И скажу при всех, посмотрим, как кое-кому понравится, закончила мама.

– В тебя немцы не стреляли, – огрызнулась финальным залпом тётка…

– Я им из окна рожи не корчила, – отговорилась мама.

– Валялись тут на полу как трусы, – заметила тётя Ада, восстанавливая историческую справедливость. – Только я… я, за всех одна, кирпич в них кинула, в сволочей, за папу…

Они опять помолчали. Кошка вернулась в кухню и сладостно поточила когти об половик.

– Волнует меня Александр, – сказала мама, меняя опасную тему. – Не знаю, когда это кончится, – продолжила она, – может, и никогда. Мне говорили. Я побеседовала со специалистом…

Слышно было, как скрипнул стул, видимо, тётка подалась вперёд, не желая пропустить ни слова.

– К нему ходят и ходят, иногда по два человека в день, и деньги несут, вот что главное, – подытожила мама. – Лёгкие деньги. И он берёт. Так недолго и покатиться.

Я едва сдержал крик возмущения.

– Много? – хрипло поинтересовалась тётка, точно так же возмущённая.

– Я не считаю, – откликнулась мама, – я наблюдаю. Это гораздо интереснее. Поверь.

– Это всё от сахара в крови, – убеждённо произнесла тётя Ада. – Все эти выдумки и чуды его. Кислороду в крови мало, а сахара много! Я сейчас говорю как медик.

– Какой там сахар, – отмела предположение как ничтожное мама, – гемоглобин у него низкий – это да. Лимфоциты повышенные. А сахар в порядке. Была у них проверка, брали кровь на анализы, мне Флорочка моя позвонила и зачитала с бланка, я позже зашла в поликлинику показала…

– Сестре, значит, ты показать не могла, – проскрежетала тётка. – Чужим людям, видишь, предъявляла. А что, на хозяйство он тебе даёт?

– А я не выпрашиваю, – ответила мама. – Это его. Что надо, он и так в дом тащит.

Я представил себя с соломинкой в «клюве».

– Я видала у вас шторы новые, – тонким и сиплым голосом высказалась тётушка, – и плед.

– Вот-вот, – сказала мама, – и магнитофон он себе купил, польский какой-то. Таскает по всей квартире – даже на кухню…

– Иностранцы! – прорычала тётя Ада. – Собачье мясо! Ещё и польский! Это всё она. Ведьма эта старая, она парня сбила с пути, а я тебе говорила ещё когда, вот теперь уже магнитофон…

– Ада, – недобрым тоном спросила мама, – чего ты вопишь? Какая ведьма? Что за глупости?

– Я это так не пропущу, – злобно отозвалась тётя Ада, – я по своим знаю, на что дети способны. Выросши. Одни дома и с деньгами главное. Я с ним поговорю. Как медик. Попозже. Приду и мокрым рядном…

– Жука своего накройте, – сообщил я из дверей. – Только на пользу пойдёт. Вот вам, тётя Ада, про Весы вся правда. Очень низкая сопротивляемость алкоголю и никаких цитрусовых…

– Сроду много не пила, – многозначительно сказала тётка. – А что там про здоровье ещё?

– Самая большая опасность – от злоупотреблений, – быстро отозвался я.