Текст книги "Дни яблок"

Автор книги: Алексей Гедеонов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 37 страниц)

– Так это ты про деревья? – уточнил я.

Аня сняла очки, встала и подошла ко мне. Близко подошла, я видел, что половину пуговок на блузке она застегнула неверно, не в ту петлю. Опять торопилась.

– Даник, – прошептала Аня. – Ты же можешь… правда? Просто листья с улицы…

– Принести? Там, вдоль Кудрицкой, гоняли пятые классы сгребать их. Такие кучи, до самой Сенки. Но как это сюда втащить? Букетами?

– Не смеши, – отозвалась Аня и запустила руки мне за шиворот. Пальцы у неё были тёплые, даже горячие и жёсткие. – Тебе не надо будет ничего нести, Даник. Ты просто так… сделаешь. Вот просто сделаешь – и листья тут будут: на полу, на стенах немножко, по верху мебели можно. Ведь сделаешь? Ты же можешь, я знаю.

– Можно попробовать, – согласился я. И постарался привести её пуговки в порядок…

– Действуй, – отвертелась Аня. – У меня там в духовке… и ещё вишню набросать, короче, давай так: листья, жёлуди-каштаны, тыкв не надо, разве что семечек наколдуй – я белые люблю.

– А… – начал я.

– Потом, потом, потом, – заторопилась Гамелина и унеслась на кухню.

Я походил по комнате, съел кусочек балыка, потом пирожок. Устыдился и открыл балкон нараспашку. Над Сенкой висел жиденький туман, небо пучилось сизыми тучами и время от времени раздражалось моросью.

«Надо привлечь неживое, – придумал я. – Лист, который жёлтый, он же отсох. Умер… А жёлудь ведь жив. Потенциально. Почти».

Гамелина нашла в кухне приёмник и включила его…

– Не бойся стука в окно. Это ко мне. Это северный ветер, – сказал ей эфир.

«Сейчас будет про прикосновение рук», – подумал я.

– И нет ни печали, ни злааа, – торжественно вывела Гамелина, подавляя «Аквариум» своим меццо. – Ни гордостиии, ни обииидыыы…

«Северный ветер – подумал я. – Надо начать с главного и перейти к неживому».

И тут я вспомнил про живое-неживое, сотворённое-нерождённое – про корзину пряников на шкафу. Вспомнил о подобных подобным, почти вспомнил, как призывают таких, и подумал, что всё складывается удачно, и я успею, наверное – хотя никогда неизвестно, чем именно всё закончится.

Ни о каком главном я тогда не думал. Зря.

У меня в комнате пахло имбирём и сладостями, чем-то вроде цукатов. За окном застыли верхушки каштанов, совсем безлистые и сонные. Из плетёнки слышны были сдавленные голоса, на столе сидела Бася и плотоядно смотрела на книжные полки с чуть подрагивающей корзиной-коробкой на самом верху.

Я прихватил Альманах, влез на стул и снял плетёнку со стеллажика. Из коробки донёсся общий писк, затем хор тонких голосов вывел:

– Не ешь нас, – почти плакали пряники. – Майстер, не ешь нас! О, нет! О, нет!

Пришлось встряхнуть чемоданчик чуть-чуть. Плаксивым изделиям хватило.

– Итс зис файнал каундаун! – сообщили из кухни Гамелина и приёмник. – Туруруру – туруруруу…

Я вернулся в мамину комнату. На балконе трепетали залётные бурые листики, по ногам сильно тянуло холодом, тучи над неугомонной площадью медленно темнели.

Я открыл ящик.

– Вале! – хором сказали пряники.

– Звучит как прощание, – заподозрил я. – А сейчас время знакомиться. Или вы против, может быть?

Пряники заметно задрожали. Я щёлкнул над ними тоненьким карандашиком с кнопкой, грифель у таких тонкий-претонкий, очень удобно чёркать знаки в Альманахе – если ошибся в причине или следствии деяния – можно попытаться стереть, хотя бы запись.

– Долго будешь издеваться? – сердито спросила сова. – Тоже мне заклинатель…

– Я так вижу: это будет размакивание в чае, – отозвался я. – Или размокание… Нет, я скрошу тебя голубям.

Сова дважды закрыла и открыла клюв.

– Мощный аутотренинг, – одобрил я – Продолжай. Что же, создания, давайте познакомимся. Моё имя вам ничего не скажет, поэтому а буду слушать и помнить ваши… Можно титул, полный – это ускорит крах, казнь и погибель.

И я выгреб печево на пол.

Пыхтя и попискивая, пряники выстроились полукругом.

– Я Cavalier du Bâton, – гордо заявил Еж. – Шевалье дю Батон, если не понятно.

Сова прикрыла глаза и нервно пошевелила кончиками лапок.

– У меня тоже судороги, вот прямо нос дёрнулся, – согласился с ней я.

– Да! Я воистину Рыцырь Посохов, – вскрикнул Еж. – Не моя вина! Заточение в этой оболочке не моя вина!

– Значит, Рыцырь? – удостоверился я. – Жезлы моя масть. Теперь внемли: я, как сюзерен, повелеваю и прошу – найди кусочек мела.

– Я Маражина, – сказала Рысь и выступила из общего ряда. – С пустошей. Про меня написан рассказ. Довольно правдивый.

– Угу, – заметил я. – Литературу люблю. Приятно есть персонажей.

В рядах пряников начались рыдания, и бурные, даже очень.

– Я, – пропищал маленький пригоревший дракон. – Стесняюсь своего имени. Стесняюсь всегда. Я карлик! Меня дразнили поней! Гныыыы…

– Голуби! – строго сказал я. – Голуби ждут ваших промахов. Голодные голуби…

– Ну, Кондра… – прохныкал дракон.

– А без ну?

– Кондра…

– Можешь плакать, – разрешил я. – Тут по-другому никак…

– Ииии, – тоненько вывел дракон и рухнул в объятия Кавалера Дюбатона.

– Мел! Марш! – рявкнул я. Ёж бесцеремонно отпихнул дракончика и потрусил куда-то в сторону шкафа, злобно пофыркивая. – Я всё слышу, – мстительно заметил я. – И если тебя зовут Эгле, то не поверю, прости, – сказал я Ёлочке.

– Нет, я Калафьора и боюсь восковых птиц, – сказала она. Остальные пряники посмотрели на неё с сочувствием.

– Какое-то слово тут неправильное, – заметил я. – Может, ты хотела сказать «лиц»?

– Они ужасны, – сказала Елочка с неким при дыханием в голосе.

«Сплошной пафос», – подумал я.

– Внесу тебя в список как цветную капусту, – сказал я Ёлочке.

– Брондза, – сказал жук, только отдалённо напоминающий божью коровку. – Бургон.

– Немногословно – ценное качество, – заметил я. В рядах пряников послышались драконьи завывания.

– Мы близнецы, – почти хором сказали оставшиеся два пряника. – Нас разлучили.

– Вы придумали такое прямо сейчас или сговорились в коробке? – сурово спросил я. – Не люблю подобных шуток.

– Нет-нет, – ответили пряники испуганно, и Солнце протянуло кривой лучик к месяцу. – Мы встретились здесь, сейчас и скоро расстанемся, так бывает всегда.

– И таких шуток я не люблю тоже. Назову вас Бим и Бом, – прикинул я. – Но, возможно, выброшу. Мрачные пряники – это нелепо.

– Нас звали иначе, – пригорюнились пряники. – Я Лумера, – представилось Солнце, – а он – Менес.

– Если переставить буквы – получается «Семен», – не сдался я.

Пряники молчали.

– Ладно, так и быть, – пошёл на попятную я и почёркал карандашом.

– Моё имя Руад, – пробасил Вепрь, – некогда я стерёг. Но что и где – не помню…

– Имя славного рода, – согласился я. – Что, если скажу тебе о тумане над родными горами?

– Отвечу, что он совсем скрыл их, – печально сказал вепрь.

«Кое-что помнит», – отметил я буквами «пмт» в Альманахе.

– Рыба. Просто Рыба, – сказало переходное звено между карасём и бегемотом.

– Тут нет ничего обычного, так что колись, рептилия. Имя, имя, имя, – ласково попросил я и нарисовал в Альманахе звёздочку.

– Юбче, – нехотя выдавила Рыба. – Это нельзя произносить кому попало.

– Значит, назову тебя иначе. Хочешь быть Вальбургой? Такое выговорит не каждый.

– Моё имя Штар, – представился Гусь. И явно сделал попытку шаркнуть лапой.

Почему скворец? Может быть, ты хотел бы быть Генсом? Или Гвиром? Скажи – и всё пойму.

– Я Штар и когда-то был им… скворцом, – непреклонно заметил Гусь. – Мою песню записали нотами на маленькой полосе бумаги. Там были даже ля диез и ключ.

– Вот как? – ответил я. – Начинали с ля диеза и ключ альтовый? В конце – ошибка?

– Всё так и было, – подтвердил Гусь.

– Так это ты проворонил погибель мастера? Одно слово – птичка.

– Меня уже не стало… – зачастил Гусь. – Я, мне, прошение, отказ… хлопотал…

– Смотри мне, чтобы никто, ни на полшага, – сурово прокашлял я. – Бди!

Гусь предпринял попытку расшаркаться. Даже две.

– Гоза Чокар, – пролепетал мотылёк.

– Это проклятие? – поинтересовался я и пририсовал к звездочке в Альманахе полоски – получилась снежинка.

– Нет… – растерялся мотылёк. – Сценическое имя, я ведь пела…

– Это дело, – откликнулся я и дорисовал снежинке пятачок. – И как, по-твоему, поёт пряник? – спросил я. – Надо слушать?

Гоза Чокар широко открыла рот…

– Нет, нет, нет, – энергично запротестовал я. – Совершим это отдельно, в присутствии птиц. Возможно, реальных… и не обязательно певчих.

Мотылёк заметно сник и укрылся в тени Вальбурги Юбче.

– Стикса, – брякнула сова угрюмо. – Так меня зовут, когда выкликают. Я здесь не просто так, но волей Пронойи, и…

– Ты, – обрадовался я. – Давно позоришь Всечтимую своими выходками. Где твоя сдержанность, я спрашиваю? А мудрость?

– В дупле! – рассердилась сова. – Наверное, ты считаешь себя очень умным?

– Вообрази, что сейчас ты раскрошила сама себя. Подумай об этом, долго, – равнодушно отбился я. И звучно захлопнул Альманах.

– Нынче настало время поклясться, – сказал я пряникам. От напряжения некоторые из них открыли рты, а Вальбурга Юбче развернулась правой стороной, изрядно подвинув Скворогуся Штара.

– Я принёс требуемое, – сказал маленький, недовольный голос. – Почему ты не бережёшь нас? В пути меня почти схватил хищник!

– Наверное, у тебя есть девиз? – поинтересовался я.

– Постоянство и ужас! – откликнулся ёж.

– Заменим на Непременную Жуть, – согласился я. Кто смажет обозначить это на латыни?

– Я, – скромно поднял лапку вверх жук и сразу завалился набок.

– Всё понятно, – ответил я. – Становитесь в круг, сейчас я принесу чай, и…

Пряники зашептались, некоторые заплакали, Дракон попытался обнять Гозу Чокар.

– Хорошо, ладно, зануды, – заторопился я. – Не будет чая. Упростим всё донельзя.

Пряники, явно затаив дыхание, собрались в скорбный кружочек.

– Будем произносить клятву, – сказал я и обвёл их скопление мелом. – Знаю я ваши делишки, мучные… – Повторяйте за мной, баранки. Быстро.

– Клянусь стоящими в круге, – начал я…

«Стоящими в круге» – прошелестели пряники…

– Колесом, серпом и тёмными тремя.

«Тёмными тремя» – донеслось с пола.

– Творившим, изгонявшим, страдавшим.

«Страдавшим» – завершил нестройный хор.

– Одному хозяину исполнять службу…

«Бу-бу-бу», – проворковали создания.

– Нынче и впредь – ибо чую, зло грядёт.

Пряники помолчали и подтвердили.

– Три креста, полынь и аминь.

Клятва свершилась, кольнуло в пальце, отдавшем пряникам кровь. Немного попрыгали половицы и поёрзал стол.

Кто-то из пряников, конечно же, сказал «амен» – но хорошо, что обошлось без всех этих акаций, змей и градусов… спасибо и за малые милости.

– За мной, мои крошки, – позвал я существ. – Ну, потенциальные крошки, чего кривляться, – уточнил я и стёр мел. – Подойдите ко мне, будем судить и рядить. Возможно, кому-нибудь отломим лапку.

– Угрозы утомляют, – нервно заметила сова.

– Угрюмое уточнение, – ответил я. – Ни к чему не ведущее. Вы – нежить как есть, неясного происхождения, и отношение у меня к вам соответствующее. Или покоритесь, или же будете съедены мной, это в лучшем случае…

– А что в худшем? – надерзила сова.

Я ухватил неистовый пряник и поднял нал всеми.

– Голуби, – сказал я зловеще. – Воробьи, сороки, еще синички – они такие дерзкие. Вообрази – все-все-все они и ты. При этом ты без клювика и лапок. Это плохо или не слишком?

Я отправил потрясенную сову обратно и объяснил остальной выпечке задачу.

– Надо призвать листья, – сказал я. – Сюда. Возможно, немного ветра, но не хотелось бы.

– Что написано в Альманахе? – не сдалась Стикса.

– Откуда ты такая умная? – ответил я и прочёл: «Жду сюда дождя». «Impente Priante Dominus».

– Нет, не дождь. Зачем дождь… Должен быть ветер, как там он? – отозвалась Вальбурга Юбче. – Ventos…

– Impente Dominus Vente… ventos. Хорошо, для начала, – одобрил я. – Мне надо, чтоб было: «Жду сюда ветра, что листья несёт». Кто там помнил латынь в нужном объёме?

– Это я, – отозвался жук-божик. – Folia arboribus deciduni, по-моему.

– Простота, – презрительно заявила Вальбурга Юбче и чуть не упала на левый бок. – Ну и что ты сказал? «Листики облетают с деревца…»

– Помоги коллеге, – подбодрил зверорыбу я.

– Introvilet folia huс verbera ventorum, – произнесла Вальбурга Юбче с нажимом и металлом в голосе. Пряники отреагировали вяло. Ёж чихнул.

– Надо сжечь старый веник, – сказал кто-то из самой гущи выпечки.

– Осень – время обострений, – радостно отозвался я. – Потом набрать в кулёк воды и сбросить вниз, очень помогает. Такой звук. Можно налить воду в шарик…

– Нет, не шарик – веник, – упрямился некто. Пряники расступились.

В центре круга оказалась Ёлочка, из-за общей кривизны несколько напоминающая папоротник.

– Значит, веник? Что ещё могло придумать растение. – рассудил вслух я. – Вижу вас всех насквозь, фантазии просто ноль – надеетесь, что меня прикончит стихией? Вы погибнете в тот же миг, кстати.

В среде пряников произошло волнение.

– Ветер звать страшновато, конечно же, но можно так, понарошку… Что там нам надо ещё? Путь, проводник и приманка. Путь я проложу, это нетрудно. Проводника сейчас тоже придумаю, но кто будет приманкой?

– Еда, – отозвался Кавалер.

– Вот так всё возьму и брошу в окно, – сказал я. – Готовили, резали, крошили… На тебе мел – иди обведи стол. Если хоть пылинка влетит или вылетит… Раскрошу, растопчу, не помилую.

Раздалось известное уже хрюкание, сопение и ропот. Ёж удалился. Гневно.

Солнце и Месяц возобновили меловой круг возле пряников и запечатали всё какой-то считалкой, звучащей приторно…

Я открыл балкон и подул в сторону севера. Все необходимые слова пришлось вложить в это дуновение – чуть не вывернулся наизнанку.

– Я же говорила, веник… – заметила Ёлочка, она же Калафьора.

– Тут одного веника мало, – ответил я злобно. – Нужен постоянный контакт стихий: вода, листья, свист, огонь…

– Это просто, – заявила Ёлочка и явно намерилась сделать книксен.

– Тебе, дереву, всё просто, – сказал я. Калафьора сникла.

– Надо налить в таз воды, бросить туда листья, помешать веником и покурить, – раздалось у меня за спиной. – Есть у тебя таз? Лучше медный…

– Ты опять здесь? – спросил я, не глядя. Раздался шорох, шёпот и топот – на балкон вышла сова, зябко подпрыгивая на пряничных лапках.

– Кто-то должен вразумить или посоветовать… – начала сова менторским тоном.

– Теперь я знаю, – заметил я, – сколько совы в совете.

Выпученные глаза-изюминки были мне ответом.

– Три буквы всего, – сказал я. – Тазик – слишком просто. Ну, ладно…

Я припёр на балкон таз, наполнил его (вот той самой – что солнца не видала, набрана ночью, восполнимые припасы из кладовки) и макнул в воду веник, он у нас старый от природы…

– Кручу-верчу – гонихмару хочу, – пришлось сказать. Покрутить, противусолонь – в сторону, угодную северу. И выкурить сигаретку тоже – для гонихмар нужен дым над водой и пепел, пусть и табачный. Не я придумал, но моё наверху, да.

Пряники сидели и стояли в кружочке, раскачивались и пели нечто греческое, как им казалось – горловое, со слезой.

Как всегда, поначалу ничего не произошло.

За окном тучи наваливались на Сенку, низкое небо уверенно темнело. Пряники шептались под столом, Гамелина и приемник сотрясали вселенную дуэтом, на площадь въехала очередная двойка – такой старый, жёлто-красный вагон, с приятной глазу, закруглённой крышей. Высоко-высоко, на сокрытом от нас небе, переругивалось вороньё – стаи слетались за реку спать.

Потом всё изменилось, сразу не к лучшему.

Свет из пасмурного дневного стал жёлто-серым, давящим. Трамвайная дуга испустила сноп ярких, до тошноты, искр – затем откуда-то из обложивших небо тёмным пухом туч явился ветер. Визгливый, неистовый, яростный. Первый удар его пришёлся на безответную двойку – трамвай дрогнул, брызнул искрами и устоял. Потом ветер принялся за окна, деревья и птиц.

Я увидел, как разбегаются люди с трамвайной остановки, как с фасада техникума сорвало транспарант. Зазвенели стёкла в соседнем доме, загремела старая жесть на крыше, что-то гудело и завывало в водосточных трубах за окном. Из сада Артшколы послышался треск. Листья – множество листьев, сухие ветки, пылища, какие-то ошмётки – взмыли вверх, потом начали стекаться, ползти в воздухе, в единый сгусток. Прямо посреди площади образовалось нечто: танцующее, вихлястое, угрожающее – по форме напоминающее веретено и гудящее словно рой. Немногие воробьи, голуби, вороны, не спрятавшиеся, не улетевшие – нерасторопные, короче говоря, оказались втянутыми в пляшущий морок, где и канули.

Любые слова казались бессильными против такой ярости, любые деяния – слабостью. Как остановишь веником нечто, уверенно скользящее между низким небом и холодной землёй? Как замиришь бурю?

Осенний смерч дрогнул, словно обрывая связь с землею, и легко, впляс, двинулся прямиком к дому, к моему балкону, к нам с пряниками – ураганом, пылью и колючими листьями.

– Вот вам и тазик, – пробормотал я. – Народная медицина, блинский блин, пять капель калины на стакан спирта. Надо что-то делать!

– Вода должна выкипеть, – сказал снизу ещё один, почти бестелесный, пряничный голос. – Майстер, позволь нам. Ты можешь дать нам сил?

Что оставалось мне, кроме как делить силы с другими? Такое деление умножает, пусть даже и силу ничтожных.

Рысь первой вскарабкалась к воде поближе и храбро дунула – в ответ вода фыркнула паром, вскоре дующая, шипящая и шепчущая выпечка облепила таз.

Надо отдать пряникам должное – вода выкипела быстро, веник высох моментально, вспыхнул и сгорел, пряники проследили его судьбу внимательно.

Прах орудия зла я сдул прочь, вихрь просел, разломился надвое, утратил всю прыть и начал кашлять чёрным в сторону трамвая.

– Хабер жабер люкс! – рявкнул я. – Стоп, халихало!

Одновременно со мной сотворил магию кто-то ещё: сильный, старый, очень старый – даже древний, таких слов я не слыхал и не хотел бы слышать вовсе.

Всё замедлилось, будто в тяжёлом сне. Ветки, листья, трупики птиц, взметённые краткой и злой бурей на уровень крыш, повисли было прямо перед моим домом, потом всё, кроме листьев, начало медленно осыпаться вниз – словно тонуть. Совершенно акварельными клубами осела пыль, затарахтела двойка, донеслись сердитые голоса прохожих, проталкивающихся по тротуару, усыпанному мусором, ветками.

И дар увидел меня – я слышу, когда он видит. Всё, как в детстве – или оно не кончилось.

Я закашлялся – почти ноябрь, холодно долго стоять на балконе, в пыли и скрипеть песком на зубах.

– Никогда не слыхала подобного: «Жабер…», – потрясённо произнесла Ёлочка. – Страшное проклятие какое… Такая сила!

Из дремотных останков вихря вытянулось нечто длинное, будто щупальце или змея. Преобразилось, приобрело антропоморфные черты – зависло прямо напротив меня, ухмыльнулось криво, а потом запросто так ступило на мой балкон, и сцапало пряник – Калафьору Ёлочку… Приманку.

И исчезло – в морось, туман и пыль.

Листья, мёртвые метки ноября, наконец-то поняли, чего от них хотели на шестом этаже…

Они колыхались стаей снаружи – дрожали, трепетали, но вплывали по нескольку штук, загораясь в комнате неясным светляковым огнём, таким жёлтеньким, даже скорее уютно-рыжим, тёплым. Десяток, два, три – не меньше сотни мерцающих листков. Клёны, дуб, каштаны, акациевая мелочь и слёзы вяза – пришли, повиновались и обозначились. Как я требовал и просил.

Пряники укрылись под столом, где сотворили нечто поминальное, с участием кусочка сахара и напёрстка кофе.

– Красиво! Как красиво! – восторженно прошептала Гамелина, застывшая в дверях с ножом в руке. – Не лежат, а летают! И даже светятся? Уютно. Вот как такое может быть, чтобы лист светился?

– Если бы я знал, – сказал я, правда, совсем тихо.

– У тебя обветрились губы.

– А что делать?

– Это поправимо, – заметила Аня лукаво и отложила холодное оружие на стол. – Странно, что ты до сих пор не знаешь.

И утянула меня на пол, распугав светящиеся листья.

Рядом с нами аккуратно свалился нож…

– Я запомнила тебя в августе, перед школой, – сказала Гамелина. – Поднялась к вам тогда взять противень. Наши все в работе были, меня Эмма отправила, наскрести ещё. Мама твоя дала мне… И я тебя увидела, тогда. К тебе дверь открыта была в комнату – ты видно, голову вымыл, лохматый, мокрый весь, – она облизнулась, хищно. – И что-то припаивал, сидел там… или я не знаю – дымилась у тебя в руках какая-то штука… Я в очках была, запомнила; лицо такое… недетское, и этот дым, и по щеке капелька текла. Воды… да. Ты в полотенце был синем, таком… или это простыня махровая… и я поняла – синий твой цвет.

Я покашлял. Аня села, заколола волосы, оправила блузку. Я встал, помог встать ей.

Листья источали невесомый янтарный свет и плавали над нами, по одному и группками, как сгустки дыма.

– У вас на балконе цвели тогда такие цветочки, мелкие, белые. Очень сильно пахли, как-то так вот… раем. Хорошо всё запомнила – дух от них, тебя… телевизор бубнит девятой этой студией… Даже показалось, тогда вот, будто лето и не прошло, – она помолчала. – И не закончится, долго-долго… Так бывает.

– Может, и бывает. В раю… Наверное, – отозвался я. – Я догадался! Это табачок! Он на всю квартиру пахнет. У нас на балконе, с мая по октябрь, расцветает без конца. Даже и не знаю, чего вдруг. Разве в раю есть табак?

– Смотря в каком, – невесомо ответила Аня. – У меня там осень, а у тебя?

– Не думал никогда… Наверное, у меня июнь, ранний: чтобы пионы доцветали и маттиолы, веранда, вечер, такой белый, и вид на озеро. Все живы… Ещё.

– Если бы, – сказала Аня. – Но нет такого волшебства, чтобы все, я думаю… У нас осталось минут сорок, пойду себя в порядок приведу, а ты пока мой подарок примерь.

И она ткнула мне в руки свёрток, с виду в обычной упаковочной бумаге, но вроде чем-то разрисованной.

– Это свитер, – проговорила Гамелина обволакивающим тоном. – Сама связала. Я же говорила. Надень.

Я развернул бумагу и обнаружил тёмно-синюю вещь плотной вязки, цвет свитера будто переливался – от совсем тёмного к индиго, с крошечными намёками на лазурь.

– Взяла шесть ниток, – сообщила Аня. – Разные оттенки. Есть немножко шёлка. Ну, надень же. Мне будет приятно.

Я погладил вещь и подёргал воротник.

– Не давит, не душит, не длинный, не кусючий, – вздохнула Аня. – Ты так и не сказал мне, о чём думаешь всё время…

Пришлось переодеться.

XVIII

Начало вернуть невозможно, немыслимо.

И даже не думай! Забудь…

До того, перед поворотом, накануне событий, всегда случается тишина. На горизонте облачно, за спиной котомка с зельями, все они на букву «Р» – «Ревность», «Разлука», «Раздоры». Когда-то была «Радость», но флакон из-под неё пуст. Под ногами дорога, и вместе с тобой сквозь лес спешит лишь ветер – он всюду, словно «Рок» – зелье, от которого нет спасения. Дорога следует к мосту, мост ведёт за реку – и подводит к развилке, оставляя за спиною рыб и рыдания. Такое.

С детства не люблю я так называемые полезные подарки – шарфы, перчатки, свитера, обувь. Лицемерие сплошь – ведь вещи-то покупать всё равно, ну так прибавьте марки. «Шуудан». Ну, вот! Или значок. Я любил получать книги – ведь лучший подарок. И безделицы – вопреки всем этим «нечего захламлять дом».

Сейчас, думаю, наверное, лучше всего дарить вещи недолгие: чай-кофе, выпивку, шоколад, парфюм. Мелочи. Опять же – книги, их я тоже люблю дарить, и по-прежнему – получать. Захламлять всё в пыль…

– Я, – сказала разглядывающая стол Гамелина, – не вижу, к чему и придраться! – И она поправила веточку укропа на салате. – А! – вдруг воскликнула она. – Да! Ну, вот! Салфетки не порезаны ещё! Иди и… Нет, звонок. Иди встречай – я их сама порежу…

Первыми, внеся запах духов, мытых голов и свежеглаженой одежды, явились Линник, Бут и Шароян – то есть: Лида, Настя и Карина.

Каждая держала наперевес по охапке мелких жёлтых хризантем, и показалось мне – коридор осветился неверным светом. Ненадолго. Мимолётная улыбка осени.

– Дан… ой… Саша, – начала Карина. – Мы тебя поздравляем и желаем, чтобы ты не болел… – И успевал к первому уроку, – встряла Настя.

В классе она сидела прямо за мной; в те частые дни, когда я отсутствовал, была под прицелом, с пол девятого до двух.

Линник – худая, зеленоглазая и коротко стриженная с первого по восьмой класс, «под мальчика» – «буквально не на что прицепить банты», втянула носом воздух.

– Пахнет человечьей едой! – радостно сообщила она. – И пирогом сырным! Анька уже здесь, девки! Даник, – и она звучно поцеловала меня в щёку. – Поздравляю! Это тебе! На!

Она ткнула мне в руки хризантемы и объёмный, лёгкий свёрток.

– Гамели-и-на!!! – проорала Линник неизвестно откуда возникшим из её тщедушного тельца баском. – Я уже бегу к тебе, не прячь хавчик!!! – И Лида взяла направление с низкого старта.

Раздался топот, а затем радостный визг в кухне.

Карина проводила её долгим взглядом.

– Тут не дают договорить… – пробурчала она. – С днём рождения тебя, Даник!

И она протянула мне пакет, нечто, обёрнутое серой грубой бумагой. – Ты, скорее всего, угадаешь, что там внутри?

– Что-то ценное, – довольно сказал я. – Например, книга?

– Ага, – ответила Карина. – А…

– А я дальше угадывать не буду. Испорчу впечатление, – слукавил я.

– Никому не говори от кого… – значительно понизив голос, продолжила Карина, – ты же сам понимаешь… только тебе, да.

– С днём варенья, – сказала Настя. – Это тебе!

И она вручила мне пластмассовый шар-футляр – внутри была большая «змейка», чёрно-жёлтая, и немаленькую коробку, картонную, пёструю.

– Тут жевачки, – доверительно шепнула Настя. – Настоящий Бубльгум, без шуток.

– Целый клад, спасибо, Аська, – ответил я.

В комнате завизжали, упал стул, и слышно было, как грохнулось об пол что-то стеклянное. С топотом выскочила к нам Лида Линник.

– Летают! – прокричала Лидка сразу во все стороны. – Горят! Ой, мама!

Из-за угла коридора явилась Гамелина, прямо из кухни. В фартуке. Над ней парили листики, не менее пяти, кротко реяли они чуть позади Ани, светили по мере сил и время от времени перекувыркивались, словно ощущая нездешний, оттого незримый, ветер.

– Насекомые? – спросила внешне невозмутимая Шароян. – Почему не спят?

– Я, – сказала Аня, – попросила Са… Даника комнату украсить Листьями. И вот.

– Они не укусят? – опасливо поинтересовалась Бут. – А если животное в доме – тогда как?

Животное неспешно появилось из Ингиной комнаты, зевнуло во все четыре клыка и запрыгнуло на обувную скамеечку, где умостилось уютно.

«Украшения» торжественно уплыли в комнату.

– Так это просто листья? – разочарованно протянула Линник. – Ты их чем-то намазал?

– И почему они летают? – продолжила Карина. – Я не чувствую никакого сквозняка… Опять аномалия? То с погодой, то вот…

– Я, кстати, такое видела на улице, когда к тебе собиралась, – включилась Настя. – Ветер, пыль, темнота, что-то воет, свет погас. Минут двадцать был кошмар, даже телефон не работал. Я стояла в будке. В автомате…

– А я в метро ехала, – печально сказала Лида, – когда вышла наверх – только птицы дохлые валяются и ветки. На бульваре провод оборван и на мусорник наш полтополя упало – всё интересное пропустила. Как всегда…

– Девочки, давайте цветы расставим, – предложила Аня. – Лидусик, ты консервацию дооформляй, а то как-то всё в кучу. На два угла распредели хотя бы!

– Чеснок! – звонко сказала Линник и хлопнула себя полбу. – Сумочка где моя? Такая маленькая, рыжая – там две литровые баночки…

Ганжа, Чернега и Крошка пришли втроём через полчаса после девочек.

– У меня свинец, – с порога сказал Юра Крошка. – У тебя днюха. Поздравляю тебя. А вот он, подарок. Короче – держи корягу.

Он пожал мне руку и подарил свинец – солидный кусочек, аккуратно перевязаный бечёвкой крест-накрест. Крошка всегда дарил имениннику на дни рождения что-то химическое или батарейки. А мы все ему одному наборы «Юный химик», сколько удавалось достать.

– Даник, – начал стеснительный Чернега. – С днюхой и всё такое. Это тебе.

И он протянул мне маленький пакетик из чёрной бумаги.

Я поблагодарил, пощупал, ощутил что-то маленькое, твёрдое. И обрадовался.

– Валёк! – сказал я. – Ух… Это же огонь, да? В подарке – огонь, но как…

В этот момент Чернега заметил плавающий под потолком листик.

– Что? – спросил он. – Залетело?

– Не дай Бог, – нервно отозвалась явившаяся на голоса Лидка. – А ты вообще о чём?

– Там вон – после этой бури, что ли? – ответил Чернега. – Почему он светится и не падает? Это же против всех законов.

– Я уже столкнулась с ними, – Лида понизила голос, – в комнате. Захожу, значит, такая, в руках блюдо. А тут они, эти…

– И? Твои действия? – спросил Ганжа.

– Вдребезги… – полушёпотом сказала Линник. – До сих пор ноги дрожат.

– Ты вроде целая, – придирчиво высказался Рома.

– Ганжа, – томно вздохнула Лида. – Скажи мне, почему ты такой красивый?

– Так получилось, – застеснялся Рома.

– Совсем нет, – утверждающе заметила Лидка, – это потому, что ты ничего с первого раза не понимаешь. Прямо наша кошка: ангор-ка, вся беленькая, глаза разные, красавица – глухая, как пень. Блюдо вдребезги, а я в шоке.

– Это какое блюдо? – поинтересовался я.

– С ёлочками и шишечками, – жалобно сказала Лидка. – Не ругайся на меня, Даник, я тебе пригожусь.

– На тебе пирожки не разложишь, – возразил я.

– Это, Саня, тебе, – солидно сказал Ганжа и протянул коробочку. – Сразу пять, – продолжил он. – Ну, с днём, и всего – ты в курсе желаний.

Я внимательно осмотрел коробочку, предвкушая. Это были кассеты… чистые… упакованные так невиданно и ловко, и сразу пять! Даже ничего, что Максвелл. Сразу пять – какое богатство!

– Ох, – выдавил я, – Ромчик! Ух! Аж пять! Такая коробочка! Спасибо, чего.

Все внимательно посмотрели на коробочку, потом на Рому – он подфарцовывал.

– Вы видели смерч? – поинтересовался Крошка. – Я в трамвае ехал, а потом ых! жах!.. И пахнет карбидом. Трамвай завонялся, и всем выйти сказали, а выйти некуда – там жо…

– Юрик, – пискнула Бут. – Не ругайся.

– А что? – удивился Крошка. – Я же и не дорассказал даже. Короче, капец – закрыли нас в горящей двойке, ну, оно почти горело, искры, это всё. Снаружи – тайфун, трусит и колотит, контролёрша…

– Белая? – уточнила Линник.

– Она, корова дикая, – обрадовался Крошка, – на колени стала и таким голосом тонким: «Всеблагая Царица, заступница, спаси…» – и лбом в пол, парик этот белый жлобский съехал.

– Обморок? – тревожно спросила Настя.

– Молилась… – уважительно откликнулась заслуженный заяц Линник. – Надо же…

– Я сам чуть не вера… – радостно начал Юра.

– Вы всё время будете в коридоре? – поинтересовалась Аня. – Знала бы, тут и накрыли. Есть мойте, руки идите… ой, – и она махнула рукой. Зазывающе так. – Идите, накрыто, руки мыть. Быстро.

Гости, во главе с Ромой и Лидой, ринулись к воде и еде.

Листики сопровождали нас в воздухах. Низом пробежал зверь.

Комната была украшена плавающими листьями в сиянии, статичными ветками в колючках и неизвестно как оказавшимися тут тыквенными семечками и вороньими перьями – очень красиво поблёскивающими чернолаковой поверхностью.