Текст книги "Дни яблок"

Автор книги: Алексей Гедеонов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 37 страниц)

У меня перехватило дыхание.

– Ах ты, пакость ржавая, – злобно заметил я. – Ща я тебе покажу, у кого тут ротяка. Животное…

Бабушка сильно дёрнула меня сзади за куртку.

Пацан встал. Всё в его облике было каким-то маломерным. Маленькие, совсем чёрные глазки злобно сверлили нас. Тонкий, будто чем-то выпачканный нос зло подрагивал. Из узенького ротика выглядывали слишком длинные резцы – единственно выдающаяся деталь. Удивительно цепкие ручонки, казалось, совершенно самостоятельно сновали по карманам косухи, взятой явно навырост.

– Чего припёрлись? – буркнул он и потёр крошечными ладошками за ушами. Звякнули браслетики на худой лапке. Под ногой у меня треснула ветка, судя по сопению за спиной, это лопнуло бабушкино терпение. Я оглянулся.

– Что-то ты стала дерзкая, – раздувая ноздри словно дракон, заметила бабушка. – А всё од шныряния у корней?

– Так это она? А так и не скажешь, – тонко заметил я. – Скорее оно. Хе-хе. Где твоя мама, девочка? Небось из дому выходит только по темноте, такой доци стесняется?

Тут она прыгнула на меня, яростно вереща. Я запустил в ответ кульком орехов и выставил локоть. На меня упала тяжёлая куртка и больно стукнула заклёпками, слышно было, как по коже с металлом прыгает кто-то небольшой и злобно стрекочет. Металлическая фиговинка царапала мне шею, изнанка куртки пахла мехом, смолой и чем-то дымным, вроде серы.

Побарахтавшись, я сбросил пахучую косуху на землю. Спиной ко мне стояла бабушка и сердито выговаривала кому-то, мне незаметному:

– Абсолютно недостойное поведение! Срам! Кто ты и кто есть он? Могла бы видеть разницу в пропорциях, прошу…

Я выглянул из-за бабушкиной спины.

Возле ясеня по истоптанной полянке суетливо сновала большая бурая белка, зверёк яростно стрекотал и спешно собирал раскатившиеся прочь из кулька орехи. Я нагнулся и поднял с земли один. Белка взгромоздилась на ветку и прострекотала, злобно глядя на нас, нечто длинное и явно непечатное.

– От подобных выражений всё сделается только хуже, – заметила бабушка. Белка подскочила и тёмным пятном метнулась по ясеню вниз – затрещала кора, в воздух взвились пыль и листья, и зверёк куда-то делся.

– Провалилась сквозь землю, – удовлетворённо сказал я, – так ей и надо, хамке.

Бабушка развернулась и злобно кашлянула в кулак.

– Балабол, – скрипуче обронила она, – на кого ты замахнулся, клоп? Ирод.

– Вот когда вы сказали «клоп», – миролюбиво заметил я, – в чей адрес это было?

– Адрес известный, – заметила бабушка и раскурила сигаретку – порог с когтями.

Холм вздрогнул, ясень сотрясся, по-видимому, от корней до макушки, нас вновь заволокло пылью.

– Я занята! – провопило бесполое создание в чёрном, являясь пред наши очи. – Мне некогда валандаться! Он оскорбил меня! Хам!

В воздух взлетела новая порция пыли, что-то булькнуло, и тощую фигуру утянуло вверх по стволу. На нас посыпались листья.

– По-моему, она пьёт, – заметил я. Перемешиваясь с сигаретным дымом, над полянкой разносился тяжёлый, смачный дух «выхлопа». Сладковатый, чуть тёрпкий и смутно знакомый.

– Давно, – со вздохом заметила бабушка. – Что тут скажешь, неподобство. Обстановка нервозна. Но она очень привязана к месту.

– Позор! – заметил я. – Животное, оно и есть.

– На себя посотри, дятел! – проорало рыжее чучело в драной чёрной майке, являясь нам непосредственно из ясеня. Кончики «девичьих» ушей украшали ярко-рыжие меховые «кисточки».

– Слышишь, ханыжка! – отозвался я. – Заспиртуй бабочку!

«Девочка» несколько неистовым движением развернулась к дереву и было хотела провалиться в него вновь. Раздался глухой стук, звякнули цепочки.

– Мне грустно, – изрекла неподвижно и плоско валяющаяся на земле «белочка» и потёрла лоб, оставив на нём грязные полосы. – Я истомилась бегать. Тоска здесь… Да и наверху невесело.

– Такое, – примирительно сказала бабушка. – Но ты абсолютно не в себе. Дам тебе специфик…

– Вот!! – приподнялась на костлявых локтях шмара. – Вот!

И она помахала в воздухе здоровенной бутылью, в которой плескалось нечто похожее на сильно разведённый коньяк:

– Вот мой специфик, и идите отсюда. Не надо меня лечить!

– Да чтоб ты скисла, коза, – искренне пожелал я. – Кому ты нужна? Ещё лечить. Собутыльник тебя полечит, лопатой.

– И жалеть меня не стоит, – упрямо пробубнила девица и шмыгнула носом, измазанным чёрным пухом. Она жалобно глянула на бабушку и взвизгнула истерично. – День и ночь туда-сюда! И так до последних дней! Внутри одна гниль! Я скучаю по Железному лесу.

– Набудьбéнилась, – определил я, – совсем плохая. Бредит.

– Цыц! – грозно заметила бабушка.

– Он оскорбляет меня, недомерок! – взъерепенилась дева и, кряхтя, встала на предательски подгибающиеся ноги.

– Я не посмотрю на твою… твоё пссис… приссу… присун… – на то, что ты тут… Богоравная! Я скажу… я покажу. Я всё слышу!

Она вытянула руку и указала на меня трясущимся костлявым пальцем.

– Смотри, – прострекотала экс-белка. – Смотри по сторонам, Посмертный. Ты пробудишь их вскоре. Всё устроено… нечестно, и выход станет входом. Что может один, могут и другие, но вместе…

– Ты сказала всё? – негромко спросила бабушка и подняла руки. Ясень дрогнул. Небольшие тучки на небе вприпрыжку понеслись к нам, с дерева градом посыпались листья, а с неба крупинки злого снега. Алкоголица осеклась и задрала ликомордочку вверх.

– Погода портится, – надтреснуто сообщила она. – Мне пора… Жизнь моя – стремление от корней до кроны, и так до последних дней. Ик!!!

И она дёрнулась в попытке повернуться через левое плечо или упасть на землю.

– Не договорили! Будешь без стремленья, – решительно заявила бабушка, совершенно тем же тоном, каким сообщала, что всё, что находится на тарелке, должно быть съедено, абсолютно. – Ты не властна над собой! Уже говорила. Так ты слова позабудешь…

Тощая фигура застыла в нелепой позе, звенья цепочек раскалывались с тонким стоном. Шурша и звякая, украшения скатывались вниз. Бабушка похрустела пальцами.

– Хотела всего лишь пройти скорейше, – тихо и недобро сказала она. – Не без оплаты странствия. Без оскорблений. Лишь пройти, есть мус. Я бы просила и платила, ты можешь… могла помочь. Содействовать. Но такое кламство^[53].

– С чего я стану это слушать, – ворчливо заметила осыпавшаяся рокерша, подёргиваясь. – Есть дела и поважнее!

И она произвела сразу три движения: отточенным жестом откупорила бутыль, вскинула её «по-горнистски» и сделала шаг в сторону сосны. Я вытянул руку – пальцы обожгло, родинка цапнула уголок рта болью.

– Смотри и ты, – глухо произнёс я. – Сказала не к месту: «Что может один, могут и другие», – пусть эти слова обернутся против твоих желаний! – И я повернул ладонь. – Слово сказано.

Тучи, заметно сгустившиеся над пожарной частью, разразились градом. Что-то треснуло, раздался визг – в обсерватории погас свет, из окошка полуподвала повалил сизый дымок.

Вообще-то я хотел вызвать ливень.

Суть метаморфини, пьяно пошатывающейся в двух шагах передо мною, оказалась древней, и великой, и страшной, несмотря на небольшой размер – жадность и движение, скрип ветвей и клёкот, шорох корней и шуршание чешуинок там, внизу, во мраке, и рёв ветров – там, в великой кроне, и голоса, голоса, голоса…

Бутылка в нервных лапках существа треснула. В жадно запрокинутый рот по-прежнему упиралось горлышко, остальная часть отпала и разлетелась в пыль и брызги. Запахло брагой. И мёдом. Град усилился.

– А-а-а-а… – горестно проорала всё более теряющая человеческий облик девица. – Нет, нет, нет! Стой!!!

Она рухнула на четвереньки и горестно впилась остренькими пальчиками в хвою, мох, землю – куда кануло янтарное зелье. Зачерпнув полные пригоршни перегноя, она, коленопреклонённая, яростно потрясла ими в нашу сторону.

– Так нечестно! – прострекотало быстро покрывающееся подшёрстком существо, – Я отвечу, скажу… отомщу! Ты поплатишься! Знай, ты упустишь первое счастье… Проклятье, такой сложный рецепт – и в землю! Так нечестно, обманщик будет обманут… – Она стала ниже ростом, сжала кулачки и потрясла ими – сначала в сторону неба, затем опустила непропорциональные ручонки вниз. – Призываю змея и птиц в св…

– Алзо, стоп. Разговор не получился, – быстро сказала бабушка, сняла берет и взмахнула им, словно отряхивая от капель. Град перестал, будто привернули кран.

– Пить – здоровью вредить, – сердито сказал я.

Огромная рыже-серая белка уставилась на меня и явно показала неприличный жест.

– Этим унижаешь только себя, – бесцветно заметила ей бабушка. – Пора что-то решить с твоим норовом. Идём, Лесик. Беседа неудачная. Не желаю тебе здравствовать, вестница. И такое скажу – не стоит пить больше, чем хочешь…

Белка метнулась по стволу вверх. Земля у нас под ногами тяжко вздрогнула, будто вздохнула. Бабушка водрузила берет на место и тщательно заправила волосы.

– Но пойдём шукать тего шкодника, Лесик, – вздохнула она, когда мы сошли с холмика. – Та ваша гора неприветное место. Злое. А как ты научился закликать бурзу^[54]? Так, без слов необходимых…

IX

Дама Октябрь – хозяйка холодных вечеров и пустых полей под стылым небом. Серьёзная, сероглазая, спокойная, несгибаемая, полна она настойчивости и воли. Она движение, не покой. Совершенный металл.

Покрывала её пахнут старым деревом, сонной землёй, мхом, далёким дымом, палым листом, мокрой кирпичной кладкой, сухостоем и вечно молодой крапивой.

Северный ветер, частый гость, трубит в свой рог с утра до ночи, празднуя победу, холод, стыль.

И где-то, будто на краю земли, погромыхивают составы – спешат успеть и приближают встречи. Ведь если поезд не придёт – пассажир с ума сойдёт, это всякий знает.

– Поезд исключённый, – любезным тоном произнесла бабушка, расправляя складочки на перчатках со всей возможной тщательностью. – Нам следует искать переход. Быстрый.

– Светофор и зебру? – спросил я, предвкушая бабушкин гнев.

– Не совсем, – по-прежнему любезно ответила она, – змей.

– Кого это вы так назвали сейчас? – спросил я. Бабушка улыбнулась уголком рта.

– И жезл, – добавила она. – И крыла, а также ртуть и срéду.

Я озадачился, всё названное было мне известно и давно, но по отдельности. А вот вместе…

– Господи! – вырвалось у меня.

– Лишь Он был, есть и будет, – ответила бабушка.

– Вы опять посмеялись надо мной, – надулся я. – Почему нельзя сказать прямо: «Гермес».

– Смешное, – сказала бабушка, – то твоё желание говорить прямо весь час. Вот я говорю тебе прямо – шарлатант. Но что в ответ? Ты сердитый, как змея!

– Мог бы быть серый, как свинья. – свирепо заметил я. – но из уважения к вашему возрасту…

– Портишь кровь мне, как дзевчыне? – доверительно спросила бабушка. – Чудовно! Чувствую себя молодой…

– Да, я многое могу, – надувшись, заявил я, – порчу кровь, играю на нервах, пою вторым голосом.

– Таланта, – поддакнула бабушка. – Как то говорят, тераз – самозродик?

– Самородок, – оскорбился я.

– Ну-да, ну-да, – милостиво согласилась бабушка. – Овшим, такое. Тераз умолкни.

Я решил подчиниться.

Бабушка извлекла из сумки пачку «БТ», нашарила в недрах «саквояжа» спички, закурила и принялась разглядывать меня сквозь дым – судя по всему, вытягивала мысли, а я этого не люблю… Я ощутил укол в висок, словно укусила надоедливая мошка – так всегда бывает, когда кто-то лезет в потаённое.

Молчание подзатянулось.

– Не вижу решения иннего, – наконец досадливо буркнула бабушка и поправила ремень «саквояжа», – кроме как кланяться тому… Тому сквернавцу! Ух. Сейчас одшукаешь его. Для меня. Налаштуйся на розшук…^[55] Где то полуноц, ну, тот… север?

– Я вам что, бабушка, компас? – мрачно поинтересовался я.

В ответ бабушка многозначительно развоплотила окурок.

Мы спустились с горки и вернулись на улицу.

– И вообще я с вами долго работаю бесплатно, – развил тему я. – А это нечестно…

– Такое, – заметила бабушка, покашляв. – Есть сокровища реальные, их даёт Бог.

– И что это? – поинтересовался я.

– Дети, клад правдывый, – убедительно сказала она, – слыхал о них?

– Немного, – ушёл от ответа я, – там много нюансов. Наследственность, влияние улицы, детский сад – трусы на лямке… А вот оплатить мне поиск – это хорошо, тем более я свой рубль отдал. Юбилейный. Сейчас всё что-то стоит, даже знание. Я уже не говорю о деяниях.

– Так ты хочешь оплаты нынче? Тут? За драгоманство? – подозрительно добродушно поинтересовалась бабушка.

– Хочу, прошу и требую, – вырвалось у меня.

– Не слишком для компаса простого? – поинтересовалась бабушка. – Вижу, тот прыбор амбитный^[56].

– Вот такими словами вы меня всегда только обижаете, – по возможности бесцветным тоном ответил я.

Бабушка коснулась моего лба указательным пальцем и что-то сказала, вернее, выдохнула.

И, конечно же, я сразу споткнулся, на правую ногу.

Старые слова, есть в них сила, что валит наземь – как ветер.

… На мосту, на самой середине – где плиты горбились едва заметно, словно хребет исполинского чудища, лежала половинка монеты – и я обрадовался. Не только находке. Так давно не видел я моста, его серых плит, так давно свежий дух реки не касался меня запахом чистых вод, так давно…

– А почему я не слышу их больше? Гусей? Улетели? – спросил, и голос мой звучал странно. – На ту сторону совсем?

– Хорошо, что ты ещё видишь, – мрачно изрёк Ангел, – и даже можешь забрать оставленное.

– Вижу, значит, живу, – ответил я. – А вдруг она заговорённая или принадлежит кому-то ещё по праву… Ты ведь про монетку?

– Всякий видит своё, – ответствовал Ангел, стоящий, как всегда, ко мне спиною. – С той стороны тоже есть море.

– Я бы поговорил с тобою про ту сторону, – неуверенно сказал я, и знание, переданное бабушкой, настигло меня и подмяло окончательно, вытесняя прочь очертания неба и моста, Ангела и чёрных теней, несмело ползущих по плитам с той самой стороны.

… Одиноко ударил колокол…

… Мы сидели на скамейке, на бульварчике, что в верхней части Кудрицкой улицы, позади нас громыхала колёсами на стыках очередная двойка, бабушка курила и выглядела довольной.

Рядом с нами околачивался он – неупокоенный дух, – некто в драной шинелке и с совершенно безумным взглядом. Много их шляется тут, по бульвару. Слишком долго здесь был базар, ответвление Сенки, беспокойное, в общем-то, место.

– Чего это вы такая невозмутимая? – сердито буркнул я. – Не видите, что ли, кто здесь? Рыщет. Сейчас вцепится в затылок, ведь совсем голодный. Будут тревоги и невезение. Ещё болячку какую сделает.

– А, – равнодушно ответила бабушка, – страшный магик воротился! Но давай, практикуй. Чародзействуй. Жебы оно в тебя не впилось. Посмотрю на ту комедию. Давно не звеселялась.

Я разжал кулак – половинка монеты лежала у меня в руке и слегка испачкала ладонь, линию жизни, поперечной чёрточкой. Чёрной.

Я вздохнул, сунул полмонеты во внутренний карман и потряс затёкшей рукой в воздухе.

Призрак глянул на меня заинтересованно и что-то залопотал, кажется, по-немецки: «Apfel, bitte, Apfel, Eneinen Barenhunger haben…»

Я посмотрел по сторонам, слева от нас росла старая раскидистая шелковица. Некогда подобные изображали на надгробьях, означало это: «Я не переживу тебя».

«Там и наешься, в тени ветвей, – подумал я. – Очень удобно: деяние, и даже не вставая со скамейки».

Призрак протянул руки ко мне и облизнулся, зубы у него были очень неприятные. И выражение в давно мёртвых глазах – вполне зверское.

Я протянул руку и начертил в воздухе знак, дух дрогнул и зашипел, шелковица встрепенулась.

Морва, Душа Шелковицы, вышедшая забрать нежить, была настроена скандально.

– Вот кто ты такой, чтобы тревожить мои сны? – проскрипела она мрачно и швырнула прямо в меня сухой веткой.

– Ну, ты тоже не представилась, – оскорбился я. – И нечего орать, люди кругом.

– Кому надо – знают, кто я, и кто надо – услышит про эти фокусы… – оскорблённо ответила дриада и глянула на бабушку. – Ой, – растерянно сказала она и перехватила призрак солдатика поудобнее. – А как так получилось, я не знала, что вы тут… здесь… у нас. Я б предупредила наших, мы отвели бы ветер, например, ну или оградили от шума.

– Никогда не поздно для благого намерения, – милостиво ответила бабушка и поправила беретку. – Для начала забери из мира, тего… невпокойцу.

– Не извольте беспокоиться, айн момент, – прошелестела дриада и тут же удалилась во древо вместе с брыкающимся привидением.

– Нечего спать так крепко. Царство Божие проспишь, – крикнул я вслед.

– Ценная мысль, – сказала бабушка и встала со скамейки. – Но пойдём, мой компас, чую, той плут нас зачекался.

– Я бы хотел уточнить, вы даровали мне какую способность – неживое претворять живым? – тревожно переспросил я. – Делать вид, да?

Новое знание оказалось нелёгким. Подобное часто вызывает у таких, как я, то головокружение, то приступы удушья со звоном в ушах, то обманы зрения – как правило, правдивые.

– Но я сказала тебе слово, ведь так? – спросила бабушка. – Потом дала знание. Ты можешь больше. Теперь веди, будь драгоманом.

Идти пришлось недалеко, мы вернулись туда, откуда начали.

Около входа в Артшколу, бывшую некогда Коммерческой, а ныне ставшую Театральным институтом, давешний дедок читал афишу.

– Радуйся, досточтимый, – пробурчала бабушка и кашлянула в пространство.

Словно по чьему-то сигналу, внезапно пропали все звуки. Стало слышно, как бьётся моё сердце, осыпается побелка с кариатид и засыпают клёны, предчувствуя недалёкую зиму. Я хотел что-то спросить, но слова не находились. Бабушка безмолствовала с окрестностями наровне.

– И тебе здоровья, Богоравная, – хихикнул дедок, вернув тем самым шумы и выпрямился, сбрасывая с себя личину.

Улица вокруг нас дрогнула и подёрнулась пеленой, будто между нами и остальной частью города упала штора – неплотная, тюлевая, пыльная.

– Я так понял, мне никто не рад? – поинтересовался я. – Если что – здравствуй, Гермий.

– Он у тебя всё время брюзжит, Богоравная, – улыбнулся сероглазый вестник, – и это в таком юном возрасте. Знак недобрый, найди способ умножить его радость. Есть у тебя рецепты?

Бабушка посмотрела на меня с некоторым сомнением.

– Разве трошку шафрана за уха, – проговорила она, – албо цукор ваныльный в нос. Албо сиропу на темя, ешче могу обвалять в меду…

– Давай я схожу к сёстрам, – предложил Гермий. – У них ещё осталась та настойка, на первом цвете яблони. Он станет самый весёлый колдун. Будет счастлив.

– Ненадолго, – вклинился я. – Хитрый план. А что потребуют сёстры? Твой мешок?

– Я лишь передаю вести, – выкрутился хитрец, – моя сила – в словах.

– Моя также, – сухо сказала бабушка. – Нынче я вкладываю их силу в прозбу. Единую. Мне нужно быстро перейти к известному мне месту твоим путём.

Стало тихо, пелена вокруг нас качнулась, уподобившись на краткое мгновение паутине.

– Так ты хочешь просто пройти? – неулыбчиво спросил Гермий, и серые глаза его, казалось, подёрнулись пеплом. – А что мне скажет твой ворчун?

– Я не прошу ничего для себя, – опасливо сказал я. – Но вот бабушка…

– Она могла бы… – протянул Гермий, – попросить за себя сама. Хорошенько.

Возникла небольшая, словно пропасть, пауза.

– Вы заставляете меня пребывать тут всё дольше… в почти что истинном обличии, – чуть менее насмешливо сказал Гермес. – Это невежливо. Наш разговор заканчивается здесь и сейчас.

– Я упрашивать не стану, – изрекла бабушка и яростно поправила беретку, – но запомню все твои слова и обращу их против тебя. Абсолютно независимо от того, закончил ты говорить или же ещё болтаешь.

Я восторженно приоткрыл рот – не каждый день так явно угрожают отшлёпать того, чьим ликом украшено множество поверхностей.

– Всякий ветер дует в мои паруса, – лениво отозвался Гермес, но в голосе его наметилась трещинка. – Ты вольна делать что захочешь, Богоравная.

– Люкс! – заявила бабушка и как-то помолодела, зелёные глаза её сверкнули хищно. – Слова сказаны!

– Слова услышаны, – отметился в разговоре я, – наверное, нам, бабушка, пора. Поезд-шмоезд, всё такое. Здесь недалеко, под горочку. Есть и подземные переходы, если что. Радуйся, Гермий.

На идеальном челе бога явилась крошечная морщинка, и не привыкшие долго не смеяться губы дрогнули.

– Вот ведь семейка, враги, кишкомоты, гарпии, – буркнул он. – Испроси еще раз помощь, Богоравная, требуемое будет дано. В известных пределах.

– Воспользуюсь данным тобой словом, – удовлетворённо сказала бабушка. – Когда настанет час.

– Хм, grata, rata et accepta,^[57] – произнёс вестник, наконец-то улыбнувшись. И исчез.

– Слово услышано, – на всякий случай заметил я ещё раз. Чтобы свидетельствовать в договоре. В плафоне над входом в Артшколу звучно лопнула лампочка. Сразу стало слышно, как на площади звенит трамвай.

Я обнаружил у себя в кулаке затейливо сложенный листок бумаги.

– Ну, то было нескладне, – заметила бабушка, провожая глазами вихрь жёлтых листьев на том месте, где только что стоял Меркурий, – опасаюсь течений подводных. Лукавства. Звыклых бздур.

Я развернул бумажку: «г-н Кацефони, в верхнем этаже, первый номер, Пробитый Вал, лично в руки, пропуск» – значилось в ней.

– Вот то, чего вы так боялись, – радостно сообщил я, – шифровка, глупости, лукавство!

– Хм, – вполне определённо высказалась бабушка, – и близко нет. Тут, очевиште, адрес.

– И где это такое место: «лично в руки»?

Бабушка выудила из кармана футляр с очками, зловеще клацнула им, нацепила очки на нос и покрутила листик.

– О, – уважительно произнесла она.

Я завистливо выхватил листок у неё из рук – покрутил точно так же, понюхал и даже надкусил. Ну, бумага она и есть бумага…

– Господа в Париже, – мрачно резюмировал я.

– Но что ты як оса? – спросила довольная бабушка. – Жуёшь ту нотатку, затем плюёшь папиром жваным. Знаешь шлях?

– Раз я оса, сами найдёте, – известил улицу я и передал «пропуск» ей.

– Комашка мстыва, – заметила бабушка с ноткой жалости в голосе. – Но знаю и поведу… Alzo, мой кавалир. Не будь смутный.

И она поймала паутинку, прямо из воздуха. Тёплой осенью, такой, как нынче, они летают повсюду. Некоторые называют их нитями Богородицы.

– Посмотри сюда, – сказала бабушка и отправила паутинку в кружок сложенных указательного и большого пальцев руки. Левой. Я послушно посмотрел…

Искусство вглядываться – вот истинно бесконечное наслаждение, не вошедшее в счет семи грехов, не поставленное ни в вину, ни в заслугу. Долго глядя вслед малым мира сего – песчинкам на дюнах, пузырькам на воде, теням в углах мозаик, паутинкам в осеннем воздухе – можно увидеть…

– Это первый номер! – обрадовался я. Словно в быстрой съёмке, передо мною пронеслась улица, дома, пешеходы, перекрёстки, дважды мелькнул упреждающе красный огонёк светофора… – Первый номер, – повторил я, – так близко! Не придётся бить ноги.

– О, – ответила бабушка, – могут дать по рукам. Теперь спешим. Дары того плута недлугие.

Первый номер на нашей улице знаменит на весь город. У него есть шпиль, башенка, похожие на крылатых обезьян гипсовые демоны над входом, тяжёлая дверь в арке и мозаичная надпись на полу, в тёмно-синем, прохладном подъезде «SALVE». – «Здравствуй»… Этот дом называют Замок, я уже говорил.

Не без труда открыл я дверь, и перед нами предстало парадное – пыльный столб света, обведённый лестницей с массивными резными перилами. Эхо, битая лепнина, копоть.

Мы пошли вверх, на пятый этаж, казавшийся восьмым не меньше. На верхней площадочке расположилась всего одна дверь. Старая, темная, надтреснутая неоднократно. Номер у неё был соответствующий: «8».

– Хм, – сказала бабушка и потрогала что-то, скрытое в стене, рядом. – Хм.

Она повернула язычок допотопного звонка. Внутри будто кого-то задушили, судя по хрипу – астматика. Бабушка повернула язычок звонка ещё раз.

За дверью демонстративно загрохотали, имитируя спешку. Что-то упало.

Наконец нам открыли. На пороге, между двумя дверями, стоял небольшой старикашка в мешковатых штанах, затрапезной сорочке под длинным пиджаком и белых нарукавниках вдобавок. Похож он был на цирюльника.

– Моя фамилия Бранд, – проскрипел он, – и без всяких «тэ». Так чьто не надо думать…

– То небезопасно, – несколько бесцеремонно высказалась бабушка.

Бранд замер с открытым ртом, это выглядело нелепо и длилось недолго.

– Не думать – то небезопасне, проше пана, – пояснила бабушка. – Будь мне здоровый. Мы уже можем войти? Утомилась от тех сходов.

– Проше пана… – повторил цирюльник и всплеснул сухонькими ручками в нарукавниках. – Боже ж мой! Пилсудские штучки! Ну, проходи сейчас же! Я не видел тебя уже так давно… едва узнал. Хотя ты всю жизнь седая… И сколько же тебе теперь?

– Даму про такое не спрашивают, – проник в разговор я.

– Ой, и такое горе, такое горе, – вперил в меня маленькие хитрые глаза Бранд. – Горе слепцу, не разглядевшему вошедшего! Как жить?

Он хлопнул в ладошки. По подъезду прокатилось эхо.

– Ай! Люди, соседи, жильцы! – прокричал Бранд настоящим козлетоном. – Наденьте обув, несите табуретки, суп и клёцке! Тут кто-то пришёл. Знаток! И очень неизвестный. А кто ты? Где записать твоё имя?

– Цихо, ша! – ответила бабушка. – Для чего гармидер овшим? Зайди до покоя и кричи на хлопака тут. Нам уже надо стеречься сырости, возраст.

– Вот всё, что ты сказал, и даже больше, – процедил я. – Не надо делать шум. Голос сядет. Мы по делу.

– Я так и понял, – протарахтел дядечка. – Важные дела… Важные люди, а особенно один, сильно надутый… Как можно прийти просто так, спросить за здоровье, купить булку хлеба, бутель молока или взять в аптеке таблетку в подарок… Кто сейчас так ходит? Все ходят куда попало, по делам, ой… – И он пропустил нас.

– Ах! – вдруг беззаботно сказала бабушка. – Но я поняла. Теперь больше не страж? Ты не в силах… ноги, да. Голова… Но сказал бы одразу, не прыгала бы сходами. Что прынести тебе? Молока? Бульону? Грэлку?

– Грэлку обязателно! С молоком и бульоном, – вклинился я, – взболтать… может, стошнит.

– Кто-то интригует тутай, – сказала бабушка. – Кто-то сильный, старше. Захотел обойти. Такое…

Стало тихо и неприятно. Я оторвал листик с настенного календаря.

– Должна идти. И незаметно, – напористо сказала бабушка.

– Я рад, и что?

– Но поняла, ты против? – нехорошим голосом уточнила бабушка. – Встал против меня? Добре думал над тем? Долго?

– А должен был? – вяло огрызнулся Бранд.

– И был, и есть, сам знаешь, – значительно мягче проговорила бабушка.

– Все вы хотите моей смерти, – торжественно произнёс Бранд. – И давно сговорились. Я мешаю вам, да. Ходить сюдема-тудема и забесплатно. Эти трюки давно известные.

Бабушка поискала что-то по карманам, затем участливо преподнесла Бранду тюбик валидола. Старый скандалист прытко ухватил добычу, потарахтел ею, затем отвинтил крышку и, сердито выпучив глаз, глянул внутрь.

– Так и знал – початый, – буркнул он и вытряс сразу три. Запахло аптекой.

– Вот теперь, думаю, поможет, – удовлетворённо сказал Бранд, очевидно, прислушиваясь к сердечным ритмам и свисту крови в сосудах. Посопел шумно, потарахтел оставшимся валидолом, кашлянул. Я уже раскрыл рот, но бабушка с завидной оперативностью наступила мне на ногу. Больно.

Хозяин дома простонал нечто писклявое. Закашлялся. Бабушка достала зеркальце и поправила причёску, спрятала зеркало и щёлкнула замком сумки…

– Я пропущу тебя, а ты простишь мне долг, – еле слышно проскрипел Бранд, ужасаясь, видимо, собственной щедрости. – Такое моё слово, и всё, ой.

Бабушка милостиво кивнула. Я бессовестно хихикнул. Бранд потёр лапки одну об другую. По комнате разнёсся шорох, похожий на шёпот, и некий сургучный запах. Такой бывает, когда вскрываешь посылку.

– А теперь молчите и не думайте – мине надо работать, – важно процедил Бранд и поцыкал зубом для эффекта. Бабушка пожала плечами. Я оторвал от календаря ещё один листик.

– Эээффааатааа, – пропел Бранд неожиданно чистым и красивым голосом. С потолка упал кусочек штукатурки. Я удивился. Бабушка не дрогнула – ни лицом, ни духом. В комнате началось определённое движение – где-то о подстаканник надрывно стучал стакан, мимо нас прополз коврик, за ним в коридор ушел стул – довольно старый, венский.

– Ээффаатаа, – вновь повторил Бранд. – Эффата! – крикнул он.

Окно распахнулось само собою. Портал раскрылся. На давно немытый пол упали ещё несколько кусочков штукатурки.

– Что надо сказать старому человеку? – обратился к нам хозяин.

– Оц-поц-первертоц, бабушка здорова. Кушает компот, – вырвался вперед я. Оттоптанные пальцы на ноге покалывали. Из портала пахло озоном и тюльпанами.

– То звыклые бздуры, – мягко сказала бабушка и махнула в мою сторону рукой. – Гормоны, от них злостивость. Но я простила тебе все долги, – заметила она Бранду. – Можешь начинать обратно.

– И чтобы ты не сомневалась, – ответил он ей и ненадолго усмехнулся. – Прощайся с дамой, шкет, – прокашлял Бранд в мою сторону.

– Меня зовут по-другому, – ответил я и обратился к бабушке.

– Берегитесь ветра и смутная не будьте, – мимо воли своей произнёс я и, кажется, покраснел – хотел попрощаться иначе.

Бранд поцыкал зубом, подал бабушке руку, та, приняв его помощь, шагнула сначала на маленькую скамеечку, потом на табуретку, затем на подоконник. Оглянулась, нашла меня, оглядела – сверху вниз. Вздохнула.

– Безжурному Сиону горе, – сказала бабушка и пропала в сиянии.

За окном воцарилось серое и печальное октябрьское небо.

Я выглянул – очень внизу, на водопроводном люке, посреди двора, грелись кошки. И всё…

Господин Бранд подкрался к окошку своей возмутительно хромой и шаркающей походкой.

– Ой-ёй-ёй, – простонал он тоненьким противным голоском. – Я уже много раз говорил, но никто не слушал… У меня совсем не ходят ноги. Такая боль, такая боль… не помогает даже лист капусты. Ты не знаешь, какое сегодня число?

– Вам бы хорошо яду попробовать, – ответил я, примеряясь к окошечку. – Из змеи. Втереть. А вы можете взять за вход с меня? А куда попаду я, если…

– Куда надо, туда и попадёшь, – неожиданно спокойно сказал Бранд. – Все попадают куда надо – некоторые быстро, некоторые – потом. Давай расскажу тебе сказку, – настойчиво предложил он. – Между важным делом. Такая простая сказка, там нет абсолютно ничего интересного на первый взгляд. Можешь сделать вывод.

– Это надолго? – поинтересовался я.

– Если ты умеешь слушать – надолго пройдёт мимо и не заметит, – заверил меня он.

– Тогда согласен, – сказал я и сел на подоконник.

– Фа! – восхитился господин Бранд. – Он согласен! Все слышали? Небо целовало землю – он согласен. Ты даже не поймёшь, чем заплатил.

– Это будет самое дорогое. Не иначе, как время, – сварливее, чем хотелось бы, сказал я.

– О! – вновь воскликнул упомянутый Бранд. – Ну, тогда слушай и, главное, услышь.

«Было или не было это на самом деле, я не знаю, но случилось всё давно-давно, а рассказанное – правда, – начал он и торжественно потёр переносицу. – Жил один действительно праведный и набожный человек. В наследство досталось ему большое поле, а на краю этого поля росло дерево. Наверное, абрикос – как в раю, или, может быть, груша – она вкусна, очень красиво цветёт и у неё всё время любят летать пчёлы, а особенно „звонок“^[58] – он даже если и упал, то есть можно. Так вот. Повадились нечистые, а скорее всего это были кетев мерир – полуденные бесы, устраивать под этим деревом тарарам и мерзость. Праведному человеку это, разумеется, не нравилось. Даже очень. И решил он избавиться от демонов. Купил у знакомого каббалиста амулет. Ну конечно, на амулете, написаны были все эти подходящие слова. И вот, как-то ночью подобрался хозяин поля к дереву и повесил амулет на самую нижнюю ветку. Да. Конечно, бестии забеспокоились немного, обнаружив святые знаки. Долго прыгали, вопили, делали пыль, а затем как пропали.