Текст книги "Дни яблок"

Автор книги: Алексей Гедеонов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 32 (всего у книги 37 страниц)

Гермий улыбнулся.

– Мамо, – тихо сказал Михайлик. – Знову ти за своє?

– Так серце болить…^[164] – с чувством заметила Потвора.

Я забормотал вновь: «Диви-диви ясно, аби не загасло. Cтiй долi, дивися на поле. 3 того поля треба лебедям на небо, менi на путь, що банив – забудь…»^[165]

И бросил в жаровню угодную жертву. Как предписано и велено: амбра, сера и гематоген – вместо крови, конечно же… Дальше янтарика кусочек и розовое масло – прямо в деревянном флакончике «Болгарская роза»…

На несколько минут дым, жертвенный и призрачный, сумел скрыть меня от глаз Семерых почти полностью…

– Заспівай їм веселої, – попросил Авлета я. – А дали сумної, дали про вогник незгасимий. То розчулить, – сказал я, – навіть богинь. Аби попрямували… принаймi, обряду. Почнуть слухати, а далi забудутся. Й не уважні ватимуть… Така моя треба, a далi тобi по всьому…^[166]

Авлет кивнул. И поднёс инструмент к губам. Флейта запела о радости. О смехе, что удел юных, как и цветение. Она говорила, что на священных холмах всё так же светла роща, а в ней сияет Град покоя: где жизнь, где сад – а там весна и воскресение. Люди, ликуйте!

Я покинул суд на цыпочках и почти не дыша. Семеро веселились, дым угодных жертв изображал меня или подобие моё, правда, в венке, похоже, что в крапивном… Флейта всё пела.

В вестибюле игротеки светлым пятном среди отражений явился мне улыбчивый Амадей.

– Это сон! – не сдержался я.

В ответ он улыбнулся и помотал головой, отрицая. С парика его слетела пудра, почти незримая, и заискрилась красиво.

– О! Так много чего хочется спросить! – продолжил я. – К вам приходил гость?

Он улыбнулся вновь и достал из кармана известный клавесин…

– Я помогу своему скворцу, – сыграл клавесин серебряными горошинами. – И тебе.

К клавесину присоединилась флейта.

– Но ты не скроешься от семерых, – спел дуэт.

Из Моцартова обшлага выпорхнули виола и гобой.

– Я постараюсь, – ответил я. – Однако спасибо за помощь и за Авлета. Он искусен в игре и угоден богам.

– Всё для гармонии, – светло пропели инструменты. – Она стремление и жизнь. Радуйся!

И Амадей скрылся в пелене жертвенного дыма… Его уже было целое облако.

Я отправился к выходу и не нашёл его на прежнем месте…

Ключами можно бренчать, в них можно свистеть, их можно терять и находить, но это не значит, что ими можно что-то отпереть. Что может отпереть пряничный ключ? Дверь, что сторожат грифоны? Сахарные врата замка Леденец?

Нужное нашлось в вестибюле игротеки…

Зеркало… Старое, довоенное, уцелевшее – с прозеленью и царапинами по углам.

– Ну, помоги мне, – сказал я прянику-ключу и приложил его к амальгаме. – Акта порта… радиант, – прошептал я.

Ключ затрепетал у меня в руке, отчего-то почернел – как обуглился. И… Настал ветер. Несколько тошнотворных минут в ледяной, синей тьме, и я оказался дома. Почти. Позади нашего зеркала, в коридоре, у вешалки. А ключ очутился снаружи… Потемневший в уголёк. Он медленно таял прямо на глазах, исходя словно бы пыльцой. Чёрной. Здесь же расхаживала беспокойная птица Стикса. Чуть поодаль сидели Солнце и Луна – напряжённо таращась на цокающую по паркету когтями сову.

– Майстер… – тихонько сказала сова и подошла к стеклу совсем близко. – Ты вернулся… Хвала богам…

– Потерял кепку, – ответил ей я.

– Мы заперли хищника в зале, – довольным тоном сообщила Сова.

– Значит, холл никто не охраняет? – поинтересовался я.

Ветер с моей стороны усилился.

Я сделал несколько неуверенных попыток ещё раз призвать пряничный ключ и воспользоваться им. Не помогло. Я стукнул по стеклу – оно было твёрже твёрдого и не поддалось.

Я закрыл глаза, сосредоточился и поскользнулся. Пришлось приложиться лбом о преграду. Даже зубы клацнули. Я выдавил из себя пару слов: шипение, и что-то произошло, сразу, как я глаза открыл…

Рядом со мною стояли дети. Двое. Старообразно одетые. Девочка в платьице из грубой материи, но расшитом золотом, и в переднике – хоть холщовом, но красном. И мальчик – в зелёной куртке и кюлотах, тоже зелёных. Оба были в грубых шерстяных чулках и деревянных башмаках-сабо.

– Ты звал, и мы пришли, – сказал мальчик. – Преодолели стекло, – уважительно выделил он зеркало. – И с этой стороны приобрели своё…

– Обличие. Вернули. – поддакнула девочка.

Место ушиба болело, и я прислонился к ледяному стеклу.

– Вы пряники? – устало уточнил я. – Солнце и Месяц? Брат и сестра, близнецы?..

– Десятая карта, – гордо заметил Meсяц. – Загадай нам службу.

– К чему мне ваша служба здесь, – сказал я.

Стекло зеркальное медленно покрывалось чем-то вроде льдистых узоров. Снизу вверх.

«Он дорастёт… – подумал я. – Дорастёт до меня. Чтобы я остался… Поиграть».

– Мы можем сходить к себе, – сказала Солнце. – К маме. У нее был какой-то ключ.

– От вод, – заметил мальчик Месяц.

– Да нет, – сказала Солнце-девочка. – Цветочный! Раз есть ключ, – важно продолжила она, – где-нибудь надо быть и замку.

– Или замку, – сказал я.

– Верно, – заметил мальчик Месяц. – У мамы целый замок. И фонтан там есть. И даже голубятня.

– Идите уже, – приказал я. – С посторонним не разговаривайте, встретите волка – сразу съеште. На случай всякой встречи.

И отвернулся к медленно леденеющему стеклу… За спиной моей протопали вдаль и ещё дальше бывшие пряники, потом вроде бы хлопнула входная дверь…

– Сейчас прочту «Верный выход», – сказал я Стиксе, взволнованно топчущейся с настоящей стороны. – Только отдышусь. Надо бы, конечно же, что-то своё добавить… Чтобы попасть наверняка. Но просто уже боюсь.

– Стоит взять стилос и записать желание несколько раз… Попробовать, – ответила Стикса – Всегда носи с собой стилос. Или каламарчик.

– Лучше пять копеек на метро, – ответил сове я.

– Подумай о перемене внешности, – сказала печальная птица. – Ты читал это… Произносил. Даже и сегодня.

– Говоришь о крови? – спросил я. – Ведь я менял только вас, существ.

– Попробуй ещё раз, – устало сказала сова.

– Я… – начал я, прислушиваясь к далёкому флажолету и перестуку костяных лошадок. – Мне… Вы гибнете после этого. Я так не играю.

И я прочёл «Верный выход». Что сказать, безусловно, заклинание старой работы, сейчас таких не пишут… Меня здорово поколотило о зеркало, пришлось сползти вниз и немного прилечь. Спина ныла все сильнее…

– Майстер! – взволнованно прошелестел надо мною Месяц, стоило открыть глаза. – Майстер! Она, мне… Сестра послала спросить…

– Примерно половина девятого, – сказал я. – Но не уверен… Такое время тут, неверное.

– Нет! – торжественно и взволнованно сказал Месяц. – Да! То есть не совсем! А что взять, если ключа не будет?

– Соберите бутылки… – мрачно ответил я. – Чтобы и дальше воду варить. Из меня…

Месяц похлопал синими глазищами беспомощно – и мне стало жаль его.

– Ты говорил о фонтане? Так возьми живую воду в бутылку, а сестра пусть берёт мёртвую, или наоборот, но без воды не возвращайтесь! А то я всё расскажу маме.

Месяц заметно обрадовался, развернулся и убежал в пустоту, громко стукая сабошками по плитам…

– Может, и спасутся. Хоть с этой стороны, – сказал я через стекло сове Стиксе. – Ведь совсем дети, ну правда…

Та покивала, потом моргнула – раз, другой. Покашляла, поводила лапкой…

Ветер дул всё сильнее, и у меня заныла спина.

– Мы все случайно здесь, – размеренно произнесла сова. – В твоей игре, действительно. В конце вернёмся… Не волнуйся.

– Легко тебе говорить: «Не волнуйся»… – буркнул я. – Ты-то с нужной стороны.

– Как сказать, – ответила сова. – Действуй, не тяни… Вечно ты…

Пришлось колоть палец. Искать подарок, указывать путь…

Я начертил дверь – прямо на зеркале со своей стороны.

Зеркало пыхнуло синим, запахло яблоками и дымом, сова с той, обычной, стороны вскрикнула и упорхнула. И стекло исторгло меня… Прямо на пол, почему-то из стены, почему-то в мамину комнату – туда, где утром я оцарапался о гвоздь… Выбросило, словно волной. До сбитого дыхания и кашля. Волшба даром не прошла, дверь проступила и с нашей стороны. Давешняя – пряничная. Как во время вечеринки, дня рождения то есть. Что и резонно. Подобное всегда вызывает к жизни пару себе. Чтобы наиграться.

Ветер, оказавшийся вместе со мной в комнате, вдруг ожил и ухватил меня крепко. К дверке потянул. Задумал выдуть вон. Однако, кроме меня, не двигался ни один предмет. Пряничная дверь, распахнутая, словно зев, ждала только одного, казалось…

Из коридора прибежали сначала кошка, потом сова – кошка тут же взвыла и укрылась надёжно – под диваном.

– Ты похожа на гарпию, – радостно сказал я. – Только корявую!

Совы Стиксы коснулась магия зеркала, по всей видимости. Или кровь – моя, ей отданная, как сотворенной, но нерожденной, откликнулась на слово… Или стояла слишком близко, к хищницу, например… Она заметно подросла, стала больше походить на сову, однако на очень странную – будто к птичьему телу приставили кошачью голову – с синими глазами.

– Я… я… – продолжила Сова, отчаянно борясь со сквозняком – иду с тобой… Майстер. Ведь так боюсь за тебя… Очень ты ведомый мальчик.

Я хотел ответить полупряничному созданию всё и даже сверх того, но вихрь увлёк. Мы заскользили по внезапно наклонному полу, прямо в маленькую пряничную дверь. Она росла на глазах и спустя минуту поглотила нас и окружила тёплой тьмой. Темнота пахла приятно – цедрой и ванилью… Бессмысленно противиться подобному, ведь вкусно.

XXVIII

Я только память их, могильный камень, сад.

… Ребёнок, рождённый в «колокольные» часы: три, шесть, девять, двенадцать, – когда бьёт церковный колокол, будет обладать тайновидением. Против него бессильны ковы^[167] ведьм. Всяческие же козни, как, например, приворот, на него не подействуют, – так считает Альманах, и нету повода с ним спорить.

… Ветер не успокаивался и утянул нас из квартиры прочь – не оставляя прав и времени на пререкания и увёртки. Мы пролетели, кувыркаясь словно в потоке воды, не очень далеко и…

Мы, я и сова Стикса – полупряничная птица, проделав неизвестный путь сквозь явный морок, оказались тремя этажами ниже, чуть наискосок – прямо на гамелинской кухне. На полу. Очень чистом, тёмно-вишнёвого цвета.

Напротив меня и выше – у плиты, спиной к нам стояла Эмма. В чём-то сером, словно сплетенном из макраме, Гамелина самая старшая. Стояла и совершенно даже не дрогнула, словно привыкла, что из ниоткуда, ветру вслед, валятся к ним подростки и совы.

«Главное – не натворить тут чары, они учуют, огорчатся…» – вдруг спохватился я. Словно вспомнил давнее. Запоздало опасливо…

– Здрасьте, тётя Эмма, – сказал я и встал на ноги. Произошла несколько неловкая пауза. Я поправил половичок. – А как у вас в квартиру проходит газ? – спросил я. – Шёл… к вам и трубу не заметил – даже странно.

– Вечер добрый, Саша, – сказала Эмма и что-то закрыла – ёмкое. Будто сундук. Захлопнула это со скрипом и стуком. Ветер перестал. Эмма повернулась к нам. Удивлённой она не выглядела, скорее безразличной, и оказалась вовсе не в макраме, а в юбке и свитере.

– У нас труба с улицы, – сказала она. – Сквозь внешнюю стену. Жёлтая.

– Ага… – сказал я. А сова Стикса кашлянула.

– Заканчиваю на стол накрывать, – вела дальше невозмутимая Эмма, – будешь с нами кофе? Или ты без настроения?

– Да как-то с пустыми руками, – заоправдывался я. – Хотя вот! – И я посадил Стиксу на спинку стула. – У меня есть говорящая сова! Пряник к кофе!

– А у меня пепельница-ёжик, – подержала идею Эмма. – С кого начнём?

– О чём говорить с пепельницами, – ответил я. – Там один дым в голове. Вот сова – совсем другое дело, – сказал я. – Сплошной слух! А иногда как скажет!..

– Наверное, – ровным тоном заметила Эмма, – сними плащ. Будет гораздо удобнее. Можешь руки вымыть…

Я всё так и сделал. Вымыл руки земляничным мылом. Не все чары оттёрлись, правда, но многие…

– Угощайся, Саша, – радушно сказала Эмма. – И не выдумывай.

– Как пойдёт, но постараюсь, – ответил я и взял кусок пирога. – Кислинка! – обрадовался я, откусив изрядно и упиваясь кофеем. – Люблю, когда сладость с кислинкой.

– Ну, – заметила Эмма и улыбнулась как-то прохладно. – Видишь, я тоже постаралась. Есть время послушать твою сову.

– Кхм… – ответила полупряничная птица. – Скажу, что знаю…

– И ни слова больше, – вставил я и чуть не подавился.

– Некая девица жила недалеко от моря, – начала своё Стикса. – И забыла страх… – Сова стрельнула глазом куда-то в сторону задумчивой Эммы и повторила. – Забыла страх, так хотела золота. Прежде всего. Были у неё и остальные желанья… Но немного.

– Хм… – бесцветно заметила Эмма. – Кто бы осудил.

– Не очень хотела детей, – милым голосом продолжала своё рассказчица. – Но не отказывалась от мужчин, а особенно – от монет. Конечно же, обратилась к колдовству, и было ей сказано, что детей у неё должно быть трое. Тогда девица пошла, взяла три камня, не совсем обычных к тому же. Камням она нарекла имена. Двум. И выбросила прочь. Один камень остался у неё в знак того, что уж один-тo ребёнок ей по силам. Но не трое – ведь другие камни она выбросила безоглядно. Tак-то. Вскоре пришел богатый вдовец из усадьбы Довхольм. Состоялась свадьба, весьма пышная. Но следует сказать. что хозяин недолго радовался молодой жене – через год с половиной он умер, оставив вдову в интересном положении. Очень интересном. В положенный срок она разродилась мальчиком. Было решено назвать его Петером. Это значит «камень», помимо всего иного. Ну, решила она, что бояться ей теперь нечего, и жизнь пошла своим чередом. Но однажды вечером во время прогулки она заметила, что не отбрасывает тени… Не только она это заметила, но и ребёнок, невинное дитя. Хозяйский сын – Петер.

Случилось вдруг, что на город напали люди с моря – из тех, что торгуют живым товаром. Разбойники напали, и были похищены дети – на продажу в далёкие земли. В числе похищенных было и дитя хозяйки Довхольма… Ребёнок и челядинцы были схвачены во время утрени, в часовне – куда ходили господа и слуги с ближних мыз. Вдова заперлась в своём имении, где и предалась печали, но, может быть, и нет… Говорили разное…

Спустя годы в город пришла хворь. Многие жители умерли, многие – бежали. Все боялись, и никто не знал, как остановить мор. И тогда в город явилась дама, в которой многие узнали хозяйку Довхольма, и она знала, как победить напасть.

Она указала, что спасти может только жертва: нужно было закопать в землю живое существо. Горожане были в отчаянии, потому совету вняли. Закопан был живой петух, но болезнь продолжала свирепствовать. Тогда похоронили живьём свинью, но и это не помогло. Ничего не оставалось, кроме как принести в жертву человека.

Тут кстати случилась буря. Море бесилось, считайте, сутки, и поутру горожане нашли на берегу полумёртвого юношу-моряка, привязанного к обломку мачты. Были люди, отвязавшие бедолагу. Случились и те, кто подхватили парусину с полубесчувственным парнем за четыре угла и опустили в заранее вырытую могилу. А уж бросать лопатами комья земли на несчастного принялись сразу все. Моряк очнулся, умолял их прекратить, но в ответ они всё продолжали и продолжали кидать землю. Вскоре дело было сделано: морское подарение похоронили заживо.

После бури ветер переменился, и болезнь отступила. Но некоторые утверждали, что слышали доносящиеся из-под земли крики: похороненный был беспокоен, обвинял горожан в жестокости и грозил позвать дьявола или матушку.

– Затянутое вступление, – ласково сказала Эмма.

Сова глянула на неё памятливо.

– И до того стало беспокоить всех привидение, что люди вновь пришли к вдове. Та выслушала их, угостила вином – и не велела тревожиться о бродячем морячке… Дескать, она примет меры.

И приняла…

Многое говорили про вдову из Довхольма – и что все злые ветра фьорда у неё в кофейнике, и что есть у неё привидение, указующее на клады, и что поклоняется она неведомому, а голова у неведомого – что гусь, только с острыми зубами. А ещё шептались, дескать, говорит она с мёртвыми, как с живыми, – и те послушны ей, особенно морские пришлецы, неупокоенные души… Ходят и ходят, а на лицах у таких туман… Сын пришёл к ней, как и другие, – ведь было велено. Сквозь незакрытый пролом в стене. В морской одежде, как похоронили. В руках у него было цвёлый хлеб.

– Хочешь? – спросил мёртвый сын. – У меня его много.

Правда, говорил невнятно, да и двигался будто каменный, и смотреть на него нельзя было, но она всё равно посмотрела… Всё же родная кровь.

… Тем временем обнаружился и мой двойник: сел ровно, вообразил на себе синий свитер и перестал показывать язык мне.

«Тянет жизнь, мотает нервы, – мрачно подумал я. – Чтоб ты провалился, недошиток».

И я заметил «сверкалочку» – такую странную игрушку с хвостиком. Мне её подарил дядя Жеша, несколько штук сразу, мне и Данику. Одно из подарений я передарил Гамелиной на Новый год. Я в детстве любил заходить к ним перед Новым годом – у них на елку лепили свечи. Настоящие, хотя и тонкие. Именинные. Смотрелось, конечно, красиво – но не без тревоги.

Я взял сверкалочку, незаметно ни для кого, и дернул за хвостик игрушки легонько – раздалось жужжание. Все насторожились, а Стикса повысила голос.

– Нашли вдову, – вещала сова, – прохожие люди утром через несколько дней, она голосила во дворе – страшная, вся чёрная – лицом и лохмотьями, седая ровно наполовину, как по нитке отмерено, и щербатая словно волк… А более на мызе Довхольм живых не было… Столь ужасно было открывшееся взглядам, что решено было мызу сжечь со всем добром и немёртвым людом, что ползал по усадьбе, словно мухи осенью…

– И какая здесь мораль? – поинтересовалась Эмма.

– Мораль проста, – сказала Сова, – мызу сожгли, да вот вдовы или тела её не досчитались. А на второй день Рождества, когда так сладко спится – всякая постель свежа, пахнет лавандой и ясным утром, – море пришло в город… Говорят, мёртвые мстили, говорят, море призвал найдёныш из своей неглубокой могилы, говорят – он очень смеялся, когда волны добрались до церкви… Говорят, потом сказали: «Ангел прогневался». И говорят, и говорили многое, да что теперь узнаешь.

… Я вновь дёрнул «сверкалочку». Она зажужжала и явила несколько искорок…

– Как будто сверчок, – сказала Эмма и прислушалась. Прислушался и я. «Не я» насторожился – один-в-один. И даже пасмы^[168] волосьев грязных преобразил, ну всё, чтобы уподобиться… Чтобы одно лицо. Чтобы пролезть в живые…

– Ты спрашивал про кислинку… и остальное… – начала Эмма. – Расскажу. Тут всё просто. Главное – работать с каждым слоем правильно. В этом рецепте всё требует особого отношения. Для начала надо взять кило антоновки. Зелёных, кислых яблок. Восемь яиц. Двести грамм масла сливочного, полкило муки и чуть больше чем полкило творога. Соду: половинку чайной ложечки, ваниль, соль для вкуса. И один стакан сахара…

Мы со Стиксой слушали внимательно, «не я» качался на стуле и забыл моргать.

– Замесить не круто тесто, раскатать, – вела своё Эмма.

– Это тот рецепт, где белки в холодильнике?

– Да! – оживилась она. – Правильно! Забыла сказать! Ну так вот… Это ведь только первый слой. Берём четыре яйца. И сметану ещё двести грамм, только не из ванночек, а нормальную, жёлтую. Соду надо погасить…

– А как же…

– Замесить надо некрутое тесто… Раскатать, разложить на противень… Ты знаешь, что надо делать с противнем?

– Мыть его противно, – ответил я. – Но перед выпечкой надо смазывать, а то пристанет.

– Во второй слой, – сказала Эмма, – идёт тоже больше чем полкило творога, желтки, четыре штуки. А сахар по вкусу. И ваниль.

– Она невкусная, – заметил я.

– Ты бы снял ботинки, – отбилась Эмма. – Они пыльные. И тебе в них жарко.

– Да… – ответил я. – Правда ваша.

Но не послушался.

– Всё это хорошо растереть вилкой и нанести на тесто… ровным слоем, – продолжала Гамелина-старшая всё тем же приятным голосом. – И третий слой. Чистишь кило яблок, кислых и зелёных… Антоновки. Вырезаешь сердцевинки, тоненько режешь, пластинками. И красиво кладёшь на творог.

– Ну и всё будет кислое, – заметил я. – Хотя красивое.

– Присыпь сахаром… Если совсем зубы сводит. И в нагретую духовку на полчаса. И можно приступать к четвёртому слою… Он на виду – значит самый важный. Остались восемь белков, ты помнишь?

– А как же. Пока печем – они в холодильнике, – ответил я – Мерзнут.

– Их надо достать, – кивнула Эмма. – И взбить. Стакан сахарной пудры всыпать.

Будет густая пена, чтобы не стекала с ложки, – сказал я.

– Вытащить пирог из духовки, выложить слоем взбитые белки, а потом назад его – выпекать, чтобы белки стали чуть кремового цвета, но не пересушить. Пирог готов, если на нем, остывшем, на белках проступают такие капельки…

– Похожие на янтарь, – ответил я.

– Значит, удался, – подытожила Эмма.

– Давайте я вам погадаю, тётя Эмма. – предложил я. – Вы мне рецепт открыли наконец-то. Весь. Столько нюансов… Янтарные капельки и всё такое…

– Что же, – ответила Эмма. – Попробуй, почему нет. Я, правда, в гадания не верю. Мне как-то гадали… И все чепуха. Давно дело было.

– Давайте левую руку, – сказал я. И вытащил из кармана пряслице.

Она протянула мне руку, улыбнулась.

– Нужно провести по ладони золотым крест-накрест. – зачирикал я. – У меня, конечно, золотого нет, – и я сделал крошечную паузу. – Проведу чем найду уже…

И начертил пряслицем крест, прямо у неё на ладони… Ведь так было положено ещё до меня.

… Я успел увидеть тьму беспросветную и чёрный холод. Затем дождик, дым и дюны, потом кривые сосенки на скудной почве. И босоногую белобрысую девочку в чёрных лохмотьях, на песчаной дороге. Странного вида… Надо всем граяла туча воронья…

– Не ходи мимо, возьми камушек, – почти пропела девочка и протянула кулачок в мою сторону. – Смотри-смотри ясно… – сказала она и разжала кулак.

На высохшей, тёмной, разлапистой, словно коряга, ладони лежал янтарик, крупный…

– Нет, – сказал я, – не возьму, смотреть не стану, как пользоваться им – не знаю.

– Я научу, – легко пропела девочка. – Смотри-смотри ясно…

– Не проси, не жди, не стану, – бойко ответил я.

– Зря ты так… – с заметным сожалением сказала девочка и протянула ко мне вторую руку – длинную, сухую, морщинистую, почти чёрную – коряга-корягой.

Я ощутил, что ветер близко, сильный ветер – он явился из-за дюн и подталкивал меня. Сверху посыпались на меня вороньи перья – чёрные и маркие, что сажа. А снизу завился тоненькими пыльными бурунами песок на дороге.

– Я научу… – с нажимом повторила девочка. – Тебя… Ценить неоценимое.

– Ты про рыбий мех? – переспросил я, и показалось мне, что корявые сосенки придвигаются всё ближе.

– Я о времени… – гулко сказала она.

– Смотрю, – прокашлял я, – ты почти потеряла лицо!

И действительно – лицо её под молодыми, светлыми, лёгкими прядями, темнело, вытягивалось, затем пошло морщинами словно рябью…

– Предсказываю тебе гибель, – прошамкала совсем согбенная светлокосая девочка.

– То же самое обещаю тебе, – от всего сердца пожелал я, – хочу, прошу и требую!

Она улыбнулась, щуря бельмастые глаза, дунула… изо рта босоножки выпал зуб, затем второй…

Я набрал полные пригоршни песка и швырнул в этот сгусток старости и злости. И опять, и вновь… Она плевала пылью, кашляла гулко, кряхтела… Но двигалась, а ветер… Ветер не давал уйти мне. Тут в белом и чистом песке на дороге нащупал я что-то маленькое, незатейливое и знакомое.

Игрушку моего детства. Потерянную и найденную – сверкалочку! Нечаянная радость! Я поднял полузанесённую бурей забавку, отряхнул песок с неё и дёрнул сверкалочку за хвост – прямо перед носом у озверевшего создания.

Случились искры, огни и вспышка… Ветер иссяк, словно свечку задули. Старая девочка взвизгнула, закрыла глаза лапищами и выронила янтарик. Я отфутболил его далеко в дюны.

Странное создание топнуло ногой… И взмахнула руками…

– Кристус винцит! – крикнул я.

Обычные вещи я вижу хорошо. А к необычным привык и замечаю их по мере явления. Где-то за дюнами под тихим небом, светло и чисто звенел колокол…

Я выкарабкался из песка и побежал с дюны вниз не вересковую пустошь, к морю… И споткнулся – на правую ногу, к встрече.

Пришлось упасть. На каменные плиты. Где-то в ином небе вели вечную перекличку неумолчные гуси.

– Почти нет слов, – сказал мне Ангел гневно, – чтоб оправдать твои поступки! Слава о тебе со всех сторон, и большей частью – скверная. Что скажешь в оправдание?

– Кристус винцит, – пробормотал я. – Кристус регнат! Кристус! Кристус императ!

– Ну разве что… – смилостивился Ангел и пырнул тяжёлой бронзою копья почти неразличимые мороки у ног моих. – Теперь ступай судьбе навстречу…

– Можно я останусь здесь? – спросил я и встал. – Та судьба не для меня.

– Раньше надо было думать, – ответил Ангел, и неумолчный поток под нами сотряс устои моста… Плиты его, серые и влажные, дрогнули, будто хребет допотопного чудища, я почти поскользнулся и…

– Странное гадание, – бонтонно заметила Эмма, спрятав руки в карманы свитера. – Чем же тебе заплатить за магию? Может, как положено – едой?

– Можно, – ответил я. – Возьму ещё кусочек. И кофе буду, да…

– Мне было приятно, что ты попробовал, – лучисто улыбаясь, сказала Эмма…

– Спасибо, конечно, – благоразумно ответил я, вспоминая чёрные лапищи, – но что-то меня мутит как-то. Слабость.

– Просто попал под дождь? – предположила Эмма ещё ласковее.

– Уже высох. – ответил я.

– Может, ещё? Почему ты ничего не ешь? – спросила Эмма совсем тихо.

– Да неправда, я съел кусочек пирога, – сказал я, – даже два.

– Тогда выпей кофе, – предложила она. – А то будет сладкий привкус, пить захочется всё равно.

– Слышал, что чашки стоит ополаскивать кипятком… Перед кофе.

– Это если толстые стенки, наверное, – рассудила Эмма, – или керамика. Кто тебе такое сказал?

– Бабушка научила, – ответил я. – Прогретая ёмкость воспринимает по-другому… ну, что-то такое, физическое… Но я просто сахар добавляю и сливки.

– А это химия, – отозвалась Эмма. – Так ты варишь в турочке?

– Да нечего делать, варить в турке! Чуть глянул в сторону – кофе уже у ног, а потом всю кухню мыть. А кофейник на огонь, знай себе смотри, но если хочешь плиту вымыть, например… то можно дунуть в носик. Бабушка варит в кофейнике, кстати, и ещё есть варианты, немного дикие.

– А как там готовят кофе, расскажи, – попросила Эмма.

– Вы знаете, это странный рецепт, – ответил я. – Там надо кофе чуть ли не в кастрюлю с кипятком кидать, потом помешивать… черпаком. У бабушки вот, например, медный такой – там как раз вместимость – чашечка. Мешаешь его, вымешиваешь в этой кастрюле, пока не осядет, потом он, правда, всё равно на зубах скрипит. Так бы и плюнул…

– Есть много рецептов, – ответила Эмма, – ни один не точен.

– Вроде того… Надо брать, сколько возьмёт, – ответил я. – Но пропорцию не знаю…

Двойник, «не я», начал потихоньку воплощаться, привнося с собою сквозняк и неуют.

«Ты – это я, топчу тень твою… Ты – это я, топчу тень твою», – бормотало существо.

Я дёрнул хвост «сверкалочки» изо всех сил. И шепнул ей несколько слов. Старых. Они ведь самые надёжные. Правда.

Сверкалочка отозвалась на всё это известным манером. Сказала сердито: «Жжжжххрр», брызганула искрами и явила вспышку – яркую, словно давешние Крошкины трюки с магнием.

«Замри!» – прочёл мысль мою и выкрикнул ее. «Умри!», – ответил я ему.

«Воскресни!» – прошептал призрак, замахал руками и… рухнул на пол вместe со стулом – ослеплённый и озадаченный.

Эмма улыбнулась, очень нехорошо так. Светски.

– Что-то упало, – очень спокойно сказала она.

– Да, – бесцветно ответил я. – Стул. Сейчас подниму.

– Анна к тебе выйдет позже, – продолжила она, – как только допьёшь.

– Не жду её ни разу, – добросовестно соврал я. – Сейчас отдышусь и пойду, а то засиделся.

Я обошёл стол и взялся за стул. Чуть дальше, другим не видное, валялось тело призрака, «не меня». Внешне восковое и с заострившимся носом.

– Кстати, у вас кофе больничкой пахнет, – невежливо сказал я Эмме. – А ещё земличкой, зёрна плеснявые взяли, что ли? И… И… – И тут слепо шарящий «не я» схватил меня за руку… Пальцы у него были холодные, твёрдые и чуть влажные – что подтаявший лёд. «Ты – это я…» – крикнули мы одновременно, но я успел глаза закрыть вовремя и сказать: «Моя удача!» «Игра началась!» – просвистела нежить, и я поперхнулся. Изображение стало нечётким. А руки мои – прозрачными: я стал им, а он взял себе мою плоть. Всё съехало влево, вниз, медленно удаляясь, нехотя, словно исподлобья. Стало нечем дышать – до красной тьмы перед глазами. Пропала кухня гамелинекой квартиры, их неяркая люстра в оплётке, стол… Заполошно всклекотнула гортанной речью сова, засмеялась и сказала, словно в ответ ей, нечто дымное Эмма… Всё поплыло, понеслось, отдалилось, смешиваясь в крошечную точку… Я попытался удержать уплывающий свет, но не смог, попытался сказать в свою защиту слово – но дыхание иссякло… Затем услышал я, как горюют неумолчные гуси в вышине, ударил колокол единожды – и сияющая звезда с того же неба не отсюда больно уколола меня прямо в глаза… А дальше всплеск – и всё объяла тьма.

… Теперь я умер. Теперь я стекло, бывшее песком, вода, застывшая в оковах, колос ко снопу… Тела – моего двойника и моё, не видимое Эмме, плоско вытянулись на полу, словно окаменелость докембрия. Шкатулка. Панцирь. Кость.

– Жаль. – услыхал я и открыл глаза, вернее, увидел обмершее свое подобие у стола. Глаза у «не меня» были открыты, видимо, развоплотился «не я» с неприкрытым взглядом. – Жаль… – повторили вновь. С немалым трудом я повернул голову и увидел Эмму, она рассматривала Стиксу. Ныне павшую. Кровь от моей крови, слово от моих слов… Теперь. в посмертии, Стикса была невысокой, пепельноволосой, нестарой. В вязаных одеяниях, выкрашенных в чёрное, судя по виду – давно. Много тысяч лет тому… На подоле её накидки были вышиты сова, олива и…

Мгновение спустя Стикса стала ссохшимися останками, потом всё обратилось в пепел.

– Жаль… – в третий раз повторила Эмма, неторопливо взяла веник, совок, тщательно смела следы волшбы – и выбросила в мусор. Ещё и пол в этом месте протёрла.

– Прах, как говорится, к пыли, – сказала Эмма.

И подошла к моему двойнику. «Не я» лежал на полу и выглядел сломанной игрушкой, человекоподобной, бледной, лохматой и длинноносой.

– Славная отрава, – сказала Эмма над распростёртым двойником. – Надёжная! Рецепт, наверное, ромейский. Хороший старый. Как раз для хвастунов – называется basium… поцелуй… Хорошо, когда есть что-то неизменное, верное – перстень с ядом. Кубок с отравой… Пирог с нужной начинкой, в конце концов… Сейчас такое не купишь, сплошь пенопласт!

И она ткнула «не меня» носком туфли, кожаной туфельки в медной оковке.

– Ты не знал этого, потому что это – женская тайна. Не предвидел… Женская – значит ночная, – проворковала Эмма. А я чихнул.

Если вы не хотите испытать судьбу, никогда не надевайте левый ботинок раньше правого, не ломайте ножницы, не сидите за столом, не касаясь одной ногой земли – так вы можете не вернуться вовсе. Никогда-никогда. Ещё рекомендуется при доведении кофе до кипения говорить: «Aqua bora vini сага», – при помешивании: «Fexi patri exinabi», – при перевороте чашки с оставшейся гущей на блюдце – «Нах-рах-mах, veida Fantas».