Текст книги "Седьмой лорд (СИ)"
Автор книги: Priest P大
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 40 страниц)
[6] Выйти из себя – в оригинале 吹胡子瞪眼 (chuī húzi dèng yǎn) – дословно «встопорщить усы и выпучить глаза»; образно «выйти из себя, злиться, раздражаться».
Глава 7. «Сплошное веселье»
У Си сжал руки, спрятанные в рукавах, настолько сильно, что ногти вонзились в ладони. Высокомерный мужчина сомкнул пальцы на подбородке и улыбнулся, вызвав непередаваемое чувство нетерпимости. У Си подумал, что этот человек смотрел на него, как знатный господин ради забавы смотрит на котят и щенков.
Высокий потолок главного зала напоминал маленькое небо. Дракон, будто живой, обвивал колонну, стремительно поднимаясь ввысь. Все взгляды устремились на У Си. Тот думал, что умел сохранять спокойствие, что многому научился, следуя за Великим Шаманом, и знал, что правильно, а что нет. Однако ему еще никогда не было так тяжело контролировать себя, как сейчас.
В Южном Синьцзяне Великие Шаманы были подобны богам, люди почитали их, словно главное божество Цзя Си. Юные шаманы в будущем становились Великими Шаманами, а значит, были маленькими посланниками небес. Покинув родную семью, они с малых лет находились рядом с Великим Шаманом и учились множеству разных вещей. В глазах своих соплеменников они удостаивались ничуть не меньшего уважения, даже если были только детьми.
Сейчас казалось, будто вся кровь, хлынув к сердцу, яростно желала вырваться из тела и броситься на всех, кто презирал его.
У Си повернул голову и увидел А Синьлая и остальных – его храбрые соплеменники и воины стояли рядом, жалкие и униженные. На их лицах отражалось негодование, однако они даже не могли открыть рот. Мужчины, которые не отступали при встрече с дикими зверями и ядовитыми змеями, сейчас стояли и задирали головы, только чтобы увидеть множество надменных людей.
Словно растоптали кучку жучков.
У Си глубоко вдохнул и медленно заговорил на таинственном мандаринском наречии:
– Слова императора, должно быть, связаны с колдовством людей центральных равнин. Мы в Южном Синьцзяне таким не занимаемся.
– О? Тогда что вы совершенствуете?
У Си пристально посмотрел на него, и даже Цзин Ци, не говоря уже о самом Хэлянь Пэе, ощутил, что взгляд этого ребенка весьма странный, будто наполненный особой демонической энергией. Этот взгляд заставлял людей чувствовать недомогание и не имел ничего общего с очаровательностью других детей.
У Си поднялся на ноги.
– Возможно, император позволит мне показать?
– Хорошо, – спешно кивнул Хэлянь Пэй. – Тебе нужны какие-нибудь вспомогательные предметы?
У Си ничего не ответил, глаза его на мгновение слегка изогнулись, будто от улыбки, но Цзин Ци, не сдержавшись, нахмурился. Обернувшись, У Си как раз наткнулся на его хмурый взгляд. Только сейчас он заметил, что рядом с императором центральных равнин, чуть повернувшись, стоял неприметный ребенок. Однако У Си лишь мельком взглянул на него, развернулся и сделал пару шагов, остановившись напротив чиновника Министерства церемоний, Цзянь Сыцзуна.
У Си поднял на него изогнутые серпом, большие и черные глаза, прижав руки к груди, будто в знак приветствия. Цзянь Сыцзун не понял, чего от него хотят, поэтому нахмурился, смерив чужака взглядом.
Внезапно Цзянь Сыцзун почувствовал что-то неправильное, словно его ослепили, оставив перед глазами лишь неясный туман. Он поспешно отступил назад, жужжание заполнило его уши, заставив бездумно оглядываться по сторонам не в силах узнать людей вокруг. Цзянь Сыцзун понял, что попал под воздействие чар юноши, на лице его сменялись страх и ярость, когда он гневно указал на У Си:
– Ты...
Но взглянув снова, он увидел перед собой уже не юношу в монашеской рясе, закрывающей лицо, а молоденькую девушку в персиковом платье. Женщина улыбнулась ему, обнажив ряд жемчужно-белых зубов, щеки ее вспыхнули бледным румянцем, брови слегка опустились, выражая мягкое изящное заигрывание. В уголках ее век словно были длинные крючки, и этим она напоминала Сяо Хэюэ, лучший из цветков [1] древнего публичного дома.
Он тотчас покраснел.
Едва увидев, что красавица подошла на два шага ближе и стала раздеваться, Цзянь Сыцзун удивился, как женщина могла вести себя столь распутно при всем честном народе, не испытывая ни капли стыда? Только он собрался остановить ее, как вдруг заметил, что вокруг ни души. Главный зал опустел: все министры и чиновники исчезли, остались только он и эта женщина.
Еще раз осмотревшись, он обнаружил, что вместо главного зала появилась заполненная алым шелком «Башня рождения дыма» [2].
Женщина, столь похожая на Сяо Хэюэ, подошла обманчиво близко, ее легкое верхнее платье было почти распахнуто, оголяя мягкую грудь, где виднелась яркая точка цвета киновари. Ее глаза были затуманены, словно от смущения и обиды, и полнились разными эмоциями, которые в следующий момент исчезли, оставив лишь пару влажно блестящих миндалевидных глаз.
Цзянь Сыцзун почувствовал, как жар начал распространяться внизу живота от этой сцены, все духовное в нем почти рассеялось, и он, не сдержавшись, протянул руку, чтобы крепко сжать красавицу в объятьях.
Человек в его руках изо всех сил пытался освободиться, лишь добавляя себе очарования. Цзянь Сыцзун только и мечтал упасть с ней в ароматное тепло красного шелка, заняться любовью и вместе направиться к горе Ушань [3].
В этот момент он услышал смешок, принадлежащий, похоже, ребенку. Звук был несколько резким, но холодным, и казалось, мог пронзить нутро человека и заставить дрожать.
Цзянь Сыцзун покрылся холодным потом от испуга и вдруг прекратил настойчиво тереться о женщину, широко раскрыв глаза. Он только ощутил боль в груди, когда его силой оттолкнули.
Цзянь Сыцзун поднял голову, посмотрев туда, где стояла Сяо Хэюэ из «Башни рождения дыма», и четко различил грузное тело и полное морщин лицо с впалым ртом, принадлежащее товарищу министра финансов, Чжао Минцзи, господину Чжао!
Все присутствующие замерли от изумления.
С самого начала им показалось странным, что У Си пошел в сторону Цзянь Сыцзуна, который только что оскорбил его, однако они еще не знали причины. В то время они стояли в паре чи [4] друг от друга, молча обмениваясь прожигающими взглядами, а затем Цзянь Сыцзун внезапно отступил на два шага назад, протянув руку, чтобы указать на что-то, но тут же опустив ее.
Вслед за тем он, не моргая, уставился на пустой главный зал, и никто не знал, что он видел. Однако все заметили, что лицо его непристойно раскраснелось, будто от вина, после чего этот крайне упрямый и консервативный человек вдруг расхохотался, слюна потекла из уголков его рта, глаза наполнились похотью, резко отличаясь от обычно воспитанного и благородного облика.
Множество взглядов устремилось к нему, и даже Хэлянь Пэй наклонился вперед, желая подойти поближе и разглядеть происходящее более ясно.
А потом Цзянь Сыцзун поступил еще более ужасно. Он раскрыл объятья и, как яростный тигр бросается на добычу, крепко схватил стоящего рядом Чжао Минцзи!
Говоря откровенно... Даже если лицо этого господина Чжао Минцзи не могло заставить весь мир содрогнуться, то вполне могло заставить плакать злых и добрых духов или перепугать одного-двух грудных детей. Однако министр Цзянь обнимал его так, словно это была самая прекрасная женщина в Поднебесной. Выражение его лица сделалось невероятно похотливым, но все было еще ничего, пока он не начал постанывать и позволять себе вольности, беспрестанно бормоча «Сяо Хэюэ» и «дорогая».
Хэлянь Пэй на долгое время лишился дара речи, но затем бездумно сказал:
– Это... С чего это началось? Ай-яй, дорогой сановник Цзянь, даже если ты всегда испытывал страстные чувства к господину Чжао, ты не должен забывать, что у него есть жена и дети!
Цзин Ци очень забеспокоился, что император свалится вниз головой.
Изумление Его Величества снова сбило с толку чиновников, которые только-только начали приходить в себя. Цзин Ци бесшумно отошел на пару шагов и взглянул на юного шамана.
Несколько минут назад он уже ощутил, что этот сопляк обладает странной демонической энергией, и вот теперь оказалось, что он действительно знает искусство темной магии. Этот ядовитый мальчишка уже в столь юном возрасте ничего не прощал, а в будущем мог бы стать действительно устрашающим.
Отступив, он заметил, что Хэлянь И поднял голову и посмотрел в сторону У Си, на спокойном молодом лице сверкнуло желание убить.
Если бы сейчас никто не вышел вперед и не заговорил, ситуация грозила перерасти в большой скандал, поскольку Цзянь Сыцзун был основной силой партии старшего сына императора. Едва опомнившись, Хэлянь Чжао наконец яростно закричал:
– Отец-император, эти люди средь бела дня унизили чиновника императорского двора, куда это годится? Безобразие!
Этот крик наконец привел людей в чувства, лицо Чжао Минцзи побагровело, но с возможностями своего тела, напоминающего вяленую рыбу, он не мог оттолкнуть Цзянь Сыцзуна, который вдруг обрел силу. Он сопротивлялся, путаясь в руках и ногах, яростно ревел, но не добился никакой реакции. Даже его парадная одежда оказалась частично разорвана.
– Какая дерзость!
– Какой позор для образованного человека, какой позор!
– Никто не собирается вышвырнуть этого злодея отсюда?!
Выкрики следовали один за другим, создавая шум, словно от бурлящего котла. Хэлянь Пэй слегка кашлянул и бросил на У Си тяжелый взгляд. Естественно, он не мог вышвырнуть У Си прочь. Хоть юный шаман и был довольно странным, он в конце концов еще ребенок. Как величественный и справедливый император мог опуститься до уровня ребенка? К тому же... этот неприятный случай с колдовством произошел из-за его собственного любопытства. Хэлянь Пэй никак не мог ударить себя по лицу, потому со всей силы ударил по столу и крикнул:
– Зачем же так шуметь?!
Как-никак он был сыном неба, потому возбуждение чиновников тут же улеглось, и все как один преклонили колени. У Си улыбнулся и тоже опустился на колени, но его осанка осталась совершенно прямой.
Только Хэлянь Чжао, стоя на коленях, осмелился громко крикнуть:
– Отец-император! Отец-император, министр Цзянь – старый слуга нашего Дацина, всеми уважаемый человек, это... это заставит его покончить с собой, ударившись лбом о колонну главного зала, отец-император!
– Это... – Хэлянь Пэй слегка кашлянул, сказав У Си: – Юный шаман Южного Синьцзяна, это действительно грубое нарушение правил приличия, не мог бы ты поторопиться и снять заклинание с господина Цзяня? Мы уже увидели силу колдовства Южного Синьцзяна, довольно.
– Император, – ответил У Си. – Это всего лишь маленький трюк. Я использовал на нем своего рода обольстительное колдовство. Мы называем его «Один цунь божественных следов»: тот, на кого оно наложено, увидит того, кто сокрыт в его сердце. Там, откуда мы родом, все время думать о ком-то – значит хотеть быть рядом, разве нет? Отчего ему желать разбиться насмерть?
– Это... – Хэлянь Пэй коснулся носа и неопределенно сказал: – Центральные равнины – цивилизованное место и, естественно, отличается от южных земель. Как только ты здесь обустроишься, Мы, разумеется, назначим учителя, который обучит тебя читать и рассуждать. Тогда ты поймешь, что некоторые вещи... некоторые вещи не следует делать прилюдно.
Цзин Ци отвернулся и едва не разрушил все только из-за императорского «не следует делать прилюдно».
На самом деле, Хэлянь Пэй по праву считался самоотверженным человеком, немного добросердечным, немного сострадательным. Если бы он не сидел на императорском троне, то, несомненно, был бы интересной личностью.
У Си наконец кивнул:
– Оказывается, это нельзя делать прилюдно, теперь я понимаю.
Одна эта фраза попала точно в сердца всех присутствующих. Они почувствовали, что даже смерть будет этим недобитым остаткам народа Южного Синьцзяна малым наказанием. Ум этого мальчишки был таким коварным уже в столь юном возрасте, в его словах скрывалась насмешка над другими, а мысли таили в себе недоброе.
У Си протянул обе руки, холодно усмехнулся и несколько раз похлопал в особенном ритме. Казалось, его искусство заставить человека замереть, всего лишь указав на него пальцем, достигло Цзянь Сыцзуна, внезапно сделав его абсолютно неподвижным. Чжао Минцзи, тяжело дыша, воспользовался шансом и оттолкнул его изо всех сил, словно от этого зависела его жизнь.
Теперь Цзин Ци действительно заинтересовался. Другие этого не знали, но Цзянь Сыцзун был главным человеком в окружении старшего принца. В прошлой жизни он помогал братьям Хэлянь И лишить законного наследника права на престол. Он видел множество подлых дел собственными глазами и слышал собственными ушами. Естественно, Цзин Ци знал, что за человек этот якобы праведный и справедливый Цзянь Сыцзун, однако, к сожалению, в прошлом борьба велась любыми средствами и не было внезапно появившегося юного шамана из Южного Синьцзяна, который не считался с хозяевами и стал причиной столь веселой суматохи.
Цзин Ци будто бы непричастно стоял рядом с императором и делал вид, что его не существует, но в глубине души радовался чужой беде и представлял себе, как отреагирует министр Цзянь, когда придет в себя.
Чжао Минцзи в ярости указал на Цзянь Сыцзуна, все его тело дрожало, лицо болезненно распухло, и даже тысячи морщин, казалось, разгладились, однако долгое время он не мог выдавить ни слова.
К слову, хоть основные крупные партии при дворе уже и сформировались, однако все-таки не каждый смог разыскать тех, с кем сошелся во вкусах.
Неизбежно нашлись люди, о которых не заботятся бабушки, которых не любят дяди или не признают собаки, которые ни на кого не полагаются, всех раздражают, изо рта которых всегда брызжет кровь и которые кусают всех, кого поймают. К сожалению, господин Чжао был именно таким человеком. Очень жаль, что господин Чжао, который обычно огрызался, раскрывая свою пасть размером с таз для крови, и кусал людей решительно и свирепо, сейчас так и не смог выговорить ни слова, сколько бы не думал, как обругать этого в высшей степени гадкого человека.
Он мог лишь безудержно дрожать.
Цзин Ци подумал, что человек с таким характером, вероятно, сначала станет преувеличивать значимость этого пустяка, а потом покончит с собой, врезавшись в столб.
И действительно, он увидел, как господин Чжао яростно взревел:
– Этот бесстыжий негодяй! Эти подлецы и уличные девки, внешне полные морали, пролезли в императорский двор и тут же оскорбили придворного чиновника! Я, Чжао Минцзи, пусть и бездарен, но прочитал несколько святых книг и знаю, что такое четыре добродетели [5]! Водить компанию с этими коварными льстецами ниже моего достоинства!
Только возбуждение утихло, как он действительно побежал головой вперед к каменной колонне зала. К счастью, господин Чжао был уже не молод и не обладал воинственным духом министра Цзяня, что несмотря на старость остался бодрым и энергичным, потому бежал медленно и в конце концов оказался крепко схвачен засуетившимися людьми.
Чжао Минцзи стоял на коленях на полу, обливаясь слезами, и во все горло завывал что-то вроде «Этот святой опорочен», «Как же мне жить с этого дня?» и далее...
Оказывается, поднимать шум этот мужчина умел не хуже женщины, череп Хэлянь Пэя чуть не разорвался на части от происходящего, а лицо побледнело.
Тогда Цзин Ци подумал, что после столь долгого галдежа, Цзянь Сыцзун, вероятно, уже должен был прийти в себя. Теперь настала его очередь разбивать лоб о колонну.
***
Примечания:
[1] Лучший из цветков – в оригинале (huākuí) – имеется в виду «знаменитая/популярная куртизанка», также используется для обозначения непревзойденной красоты.
[2] В оригинале здесь используется родовая морфема, обозначающая названия мест для развлечений и увеселений. Проще говоря, это название публичного дома.
[3] Это отсылка к месту с беседкой, в дальнейшем – с храмом, где князь Чу пережил во сне роман с феей горы Ушань, превращавшейся утром в облако, вечером – в дождь. Образно употребляется в значении «место встречи любовников; любовное свидание».
[4] Чи – мера длины, равная 1/3 метра.
[5] Четыре добродетели – этикет (культурность), чувство долга (справедливость), умеренность (бескорыстие), совестливость.
Глава 8. «Неожиданно вспоминая прошлое»
Министр Цзянь действительно был достоин звания хитрого старого лиса, что мастерски умел месить жидкую глину [1] – Цзин Ци недооценил, насколько бесстыж этот человек. Когда Цзянь Сыцзун наконец осознал, что произошло, он не попытался удариться головой о колонну или врезаться в стену, даже не устроил истерику [2]. Он лишь в гневе закатил глаза, вытянул ноги и потерял сознание.
Прекрасно, теперь нельзя было ни сказать, ни сделать что-либо.
Хэлянь И слегка приподнял лицо. Эхом отдавались яростные проклятия Чжао Минцзи и непрекращающийся спор чиновников. Послушав немного, он почувствовал легкое оцепенение. Его взгляд казался несколько тусклым и уставшим, когда он поднял голову, неосознанно подражая движению У Си.
Он чувствовал боль в глазах и в этот момент хотел лишь дать волю гневу и крикнуть: «Заткнитесь!». Хотел ударить по столу и закричать во весь голос: «Посмотрите на себя, вы, стадо совершенных мудрецов и последователей сына неба! Во что вы себя превратили?». Хотел сказать: «Выведите этих людей, развращающих императорский двор, и эти насквозь пропитанные коварством недобитые остатки Южного Синьцзяна, а затем обезглавьте их!»
Но он не мог ни сказать, ни сделать что-либо. Он был просто бесполезным человеком, которому едва ли позволяли присутствовать и слушать. За его титулом наследного принца не стояло никакой реальной власти. Что бы он ни сказал, его лишь высмеют, как пятое колесо в телеге. Ему нельзя было произнести неверное слово или сделать неверное движение. К тому же его старшие братья, будто голодные тигры, выжидали момент, чтобы стащить его с коня [3]. Он и так обычно ступал по тонкому льду. Куда ему еще и вмешиваться в дела других?
Хэлянь И вспомнил устные повествования на историческую тему от наставника двора Чжоу, где тот однажды сказал, что, когда империя падет, злодеи непременно явят себя сами.
Главный зал остался прежним, однако небо Дацина было на грани падения.
Во время этого короткого представления Цзин Ци хотелось смеяться, а Хэлянь И – плакать. Но неважно, думал кто-то плакать или все-таки смеяться, все испытывали в основном одинаковые чувства.
С другой стороны, У Си спокойно стоял на коленях, сохраняя необыкновенное хладнокровие. Он не думал, что совершил ошибку и не сожалел о содеянном. Мужчина, которого все называли «почтенный князь», указал на У Си пальцем так, что почти проткнул ему нос. У Си не понял большую часть сказанных им слов, но почувствовал, что ничего приятного в них не было.
– ...Он вынашивал злые намерения, этого достаточно, чтобы казнить его!
Смыслом высказывания было желание убить его. У Си отчетливо услышал это. Он повернул голову, взглянув на странно взволнованного первого принца Хэлянь Чжао, что будто питал к нему глубочайшую ненависть. У Си подумал, что, знай он раньше о попытке этих людей покончить с собой, не стал бы использовать любовное колдовство, а заставил бы кровь хлынуть из всех отверстий головы этого волосатого старика Цзяня, чтобы он наверняка встретился с праотцами.
Его соплеменники из южного клана Васа были самыми искренними людьми. Они ели, когда хотели есть, даже если у них не было ничего, кроме сорняков и коры деревьев. Спали, когда хотели спать, даже если небо служило им шатром, а земля – кошмой. Когда они встречали любимого человека, то проводили с ним всю жизнь, хорошо относились к нему и никогда не изменяли своему чувству. Когда приходили почетные гости, их угощали хорошим вином. Люди со всех уголков мира могли стать им братьями. При столкновении с врагом никто не прославлялся лицемерием в независимости от того, велась война за правое дело или за неправое. Когда в их сердцах скапливалась ненависть, они заставляли противников кровью покрыть долг крови. Если бы сдирание кожи и вытягивание жил помогли им утолить злобу, они бы сделали это без колебаний. Если они не могли побороть врагов или погибали от чужих рук, в племени у них все еще оставались родственники и близкие друзья, потому ненависть передавалась из поколения в поколение, пока существовал клан Васа.
У Си никогда не слышал, чтобы кто-то из племени Васа подвергся унижению и трусливо сбежал, дрожа от злости, как эти люди центральных равнин, что только и могли хранить обиду в сердце. Они ничем не отличались от стаи собак, которые осмеливались лишь мечтать, лежа на боку, и пускать слюни в ожидании момента, когда враг окажется в безвыходном положении. Только в этом случае у них хватало храбрости напасть.
У Си думал, что Великий Шаман ошибся, сказав ему терпеть. И тем более он не готов был унижаться ради членов своего племени. Если бы он, как человек, представляющий главное божество Цзя Си, действительно принялся заискивающе вилять хвостом и искать сострадания, то что должны были делать люди его племени?
Сейчас настала трагическая эпоха, когда процветание уже почти достигло упадка, а крылья героев еще не окрепли, и потому они только и могли наблюдать за хвастовством никчемных людей. С раннего возраста они сдерживали в себе скорбь и негодование, росли в ожидании дня, когда смогут обрушить свой гнев на весь мир и стать силой, способной сокрушить все на своем пути.
Постепенно Цзин Ци перестал находить происходящее забавным. Он тихонько вздохнул, и ощущение бессилия сдавило его сердце. Сначала этот маленький шаман из Южного Синьцзяна казался ему несколько неприятным: уже в столь юном возрасте он ничего не прощал и не проявлял ни капли терпимости. Но сейчас он взглянул на У Си, что спокойно стоял на коленях посреди зала, храня молчание, и понял, что глаза этого ребенка действительно казались слишком темными, но в них не было злости, только чрезмерное упрямство.
Своим холодным видом и пронзительным взглядом он напоминал крошечного дикого зверька – сильного на вид, но слабого внутри, – который из-за раны не мог сделать и шагу, но все равно пытался выглядеть гордо.
Первый принц, Хэлянь Чжао, поклонился, сильно ударившись головой об пол:
– Отец-император! Это может ввергнуть наше государство в смуту! Если мы не убьем этого человека, то, боюсь, такое решение приведет в отчаяние всех придворных чиновников!
Однако второй принц, Хэлянь Ци, тихо рассмеялся:
– Первый старший брат, твои упреки весьма жестоки. Южный Синьцзян – варварская земля, где не знают о хороших манерах и правилах поведения. К тому же он все еще дитя, которое только и может что сжимать чужую руку. По твоим словам, если отец-император не убьет этого ребенка, то это будет пренебрежением по отношению к стране и народу? Ты говоришь, что он сам разрушает Великую стену и развращает генералов и министров императорского двора? Интересно... Господа, кто из вас чувствует себя развращенным?
Он специально взглянул в строну. Внешностью Хэлянь Ци поразительно напоминал мать, императорскую наложницу Чжуан. Уголки его век были заметно опущены. Хэлянь Ци казался женственным и нежным, когда его глаза блуждали по комнате, однако становился таинственным и скрытным, когда отводил взгляд в сторону и притворно улыбался.
Любой, обладающий острым умом, немедленно понял бы смысл этих слов. Так могли выражаться только потомки императора, золотые ветви и яшмовые листья [4], а тем, кто к их числу не принадлежал, следовало как можно скорее закрыть рот.
Даже Чжао Минцзи, все еще не знающий, как жить дальше, решил не искать самому себе погибели и замолчал.
– Что ты подразумеваешь под этим? – возмущенно сказал Хэлянь Чжао.
– Я лишь говорю то, что есть, – ответил Хэлянь Ци, притворно улыбнувшись. – Старший брат, прошу, не обращай внимания. Твой младший брат не умеет говорить красноречиво. Если я обидел тебя, то очень прошу простить.
Новый император – новые министры. Хэлянь И, наконец насмотревшись достаточно, решился заговорить:
– Отец-император, ваш сын... ваш сын вдруг почувствовал некоторое недомогание...
Хэлянь Пэй посмотрел на своего младшего сына и заметил, что лицо его в самом деле выглядело крайне бледным, даже губы потеряли весь свой цвет. Кроме того, сам он слегка дрожал.
– А? Что случилось? – тотчас проговорил император. – Кто-нибудь, проводите наследного принца обратно в его покои. Немедленно пошлите за придворным лекарем!
Евнух Си быстро поклонился и помог Хэлянь И выйти. Цзин Ци, наблюдая за удаляющейся фигурой, неожиданно подумал, что чуть сгорбленная спина этого юноши выглядит непривычно одиноко.
Затем Хэлянь Пэй нетерпеливо махнул рукой и сказал:
– К чему такой переполох? Что вы пытаетесь показать этим представлением?! Немедленно все встаньте! – он взглянул в сторону У Си, что по-прежнему стоял на коленях, и немного смягчил голос: – Юный шаман, ты тоже можешь встать.
Мрачный взгляд Хэлянь Пэй скользнул по двум старшим сыновьям.
– Мудрец однажды сказал: «Если люди будут руководствоваться законами, а единство будет обеспечиваться только наказанием, то народ попытается избежать его, но не узнает чувство стыда и совести. Если люди будут руководствоваться добродетелью, а единство будет обеспечиваться правилами приличия, то народ научится чувству стыда и порядочности». Он всего лишь маленький глупый ребенок, не получивший никакого воспитания. Люди высших моральных качеств должны откликаться с добродетелью, а принимать с учтивостью. Если убить этого человека, то разве весть, разнесшаяся по миру, не заставит народ Поднебесной смеяться над правителем и подчиненными нашего Дацина, что не знают меры зверским убийствам и деспотичному режиму?
Цзин Ци презрительно закатил глаза, сердцем внимая словам императора, но при этом чувствуя желание повеситься на юго-восточной ветке.
– Сколько тебе лет? – мягко спросил Хэлянь Пэй, обращаясь к У Си. – Ты читал какие-нибудь книги, пока жил в Южном Синьцзяне?
– Мне... одиннадцать, – пораженно замер У Си. – Великий Шаман был моим учителем. Я не читал ни одной книги центральных равнин.
Хэлянь Пэй огорченно покачал головой:
– Как жаль, как жаль. Самое прекрасное в чтении заключается в непринужденной беседе с мудрецами древности и добродетельными людьми настоящего. Разве не замечательно? Как жаль, что ты, живя в глуши, еще ни разу не смог постичь эту наивысшую радость, эх. Бэйюань, подойди сюда.
Цзин Ци удивился, неожиданно услышав свое имя, но поспешно поклонился и сказал:
– Ваш покорный слуга здесь.
– Эх, дитя, ты стоишь здесь уже долгое время, но не слышно даже твоего дыхания. Я едва не забыл о тебе, – Хэлянь Пэй уставился на него. – Как ты в столь юном возрасте можешь быть равнодушным, словно старичок? Я слышал, ты уже несколько месяцев не покидал резиденцию, за исключением тех случаев, когда отправлялся во дворец, чтобы выразить свое почтение.
– Ваш покорный слуга все еще соблюдает глубокий траур по отцу и не осмеливается вести себя опрометчиво.
Вздохнув, Хэлянь Пэй протянул руку, чтобы похлопать Цзин Ци по плечу:
– Хоть мы с Минчжэ и не носили одну фамилию, он был мне братом... Ах, довольно, Бэйюань, ты должен беречь себя. Я знаю, что ты исполняешь сыновий долг, но не горюй слишком сильно. Строительство резиденции юного шамана в столице еще не завершено, поэтому Нам остается лишь временно расположить их у кого-то. Эти гости прибыли из далеких краев, нельзя проявить к ним невнимательность. У вас с ним небольшая разница в возрасте. Даже если он с трудом говорит на мандаринском наречии, ежедневные беседы не должны стать проблемой. Вы почти ровесники, вам будет легко общаться. Проявите к нему гостеприимство от Нашего имени.
В душе Цзин Ци раздраженно закатил глаза, в словах его звучало одно лишь почтение:
– Ваш покорный слуга понял приказ.
– Это князь Наньнина, – Хэлянь Пэй кивнул и повернулся к У Си. – Его положение равно вашему, поэтому жить с ним не станет для вас позором. Поскольку позже у вас появится постоянная резиденция в столице, будет хорошо, если вы с помощью Бэйюаня наладите дружественные отношения с детьми известных семей. И...
Сказав это, Хэлянь Пэй вспомнил, что Хэлянь И ушел, сославшись на плохое самочувствие. Нахмурившись, он обвел взглядом зал, и беспомощность промелькнула на его лице.
– Где церемониймейстер из Приказа придворного этикета [5]? – спустя мгновение сказал он.
Сановник из Приказа придворного этикета, Чэнь Юаньшань, поспешно ответил:
– Ваш покорный слуга здесь.
– Дорогой сановник Чэнь, – кивнул Хэлянь Пэй. – Во время пребывания здесь господ из Южного Синьцзяна многие вопросы потребуют решения. Мне придется доставить вам несколько хлопот.
– Ваш покорный слуга подчиняется указу, – спешно ответил Чэнь Юаньшань.
Хэлянь Пэй слегка потер лоб меж бровей, на лице его отражалась неприкрытая усталость. Слегка взмахнув рукавами, он встал:
– На сегодня хватит. Мы утомились. Расходитесь.
Евнух тут же выступил вперед и подал руку, чтобы помочь Его Величеству. Сделав пару шагов и словно что-то вспомнив, Хэлянь Пэй развернулся и посмотрел на Цзин Ци, тихо проговорив:
– Я слышал от И-эра, что ты после выздоровления останешься в княжеской резиденции и пригласишь домашнего учителя, а не вернешься во дворец, чтобы быть его товарищем по учебе?
– Ваше Величество, согласно правилам нашего государства... – пораженно сказал Цзин Ци.
Хэлянь Пэй покачал головой и перебил его:
– Если ты не хочешь этого, то просто забудь. Ты уже достаточно взрослый, чтобы самому во всем разбираться. Позже Мы пришлем к тебе наставника, чьи познания и моральные качества на высочайшем уровне. В свободное время приходи во дворец и составь Нам компанию, не зря же Мы заботились о тебе все эти годы.
Закончив говорить, Хэлянь Пэй развернулся и покинул зал.
Цзин Ци вдруг вспомнил, что в прошлой жизни именно этими словами Его Величество намекнул, чтобы он взял домашнего учителя и никогда больше не появлялся во дворце. Вот только в то время его сердце и душу переполняли мысли о Хэлянь И, потому он не понял истинного смысла.
Министры проводили императора и один за другим откланялись. Хэлянь Ци, сияя улыбкой, сложил руки перед собой и поклонился Хэлянь Чжао. Хэлянь Чжао холодно взглянул на него, пробормотал что-то и удалился, взмахнув рукавом. Цзин Ци, наблюдая за ними, подумал, что, оказывается, полоумный император не был таким уж бестолковым. Он действительно однажды предвидел все и постарался намекнуть Цзин Ци, чтобы он не ввязывался в отвратительную борьбу между его сыновьями.
К сожалению, в то время он был слишком молод и все заботливые старания Хэлянь Пэй прошли даром.
Цзин Ци вдруг понял, что император – всего лишь несчастный, одинокий человек, лишенный возможности свободно изъявлять свою волю.
