Текст книги "Седьмой лорд (СИ)"

Автор книги: Priest P大

сообщить о нарушении

Текущая страница: 40 (всего у книги 40 страниц)

Неясно, смех так повлиял на его рану или что-то еще, но он слегка согнулся от боли, прижав руку к груди. На его лице, однако, сохранилось лукавое выражение.

– И ты все еще смеешься?! – нахмурившись, прикрикнул У Си. – Не двигайся, дай мне посмотреть.

Цзин Ци послушно перестал смеяться и позволил ему проверить рану. Его улыбка постепенно угасала, и он вдруг вспомнил что-то.

– Однажды, давным-давно, ты спросил меня о стихотворении. Ты еще помнишь это?

– Хм? – У Си осторожно размотал бинты на его груди.

– Ты спрашивал меня о «Грохочущем барабане»…

У Си наносил лекарство заново, и брови Цзин Ци слегка нахмурились от боли. Ничего не сказав об этом, он просто сделал паузу, а затем мягко продолжил:

– «Увы мне, увы, как разлука горька, живым возвратиться не чаю я боле! Увы мне, увы, как любовь ни крепка, она не изменит сей горестной доли»… [5]. Жизнь и смерть тяжелы, но не так важны, как единство и разлука. Тогда я думал об этой фразе, и ты все же пришел.

[5] «Грохочущий барабан» из «Книги песен», перевод Кравцова М.Е.

Движения У Си на мгновение замедлились, но он не поднял на него глаз, лишь тихо кивнув.

На самом деле Цзин Ци таким способом часто дурачил людей… Однако У Си подумал, что даже если эти слова были произнесены, чтобы одурачить его, он готов принять это с удовольствием.

«Мы, за руки взявшись, когда-то с ней шли, дожить до седин дружной парой мечтали»… Вот и все.

Я думал о тебе, и ты пришел – вот и все.

Экстра 2. «Послесловие»

Неизвестная пестрая птичка села на плечо Цзин Ци. Он некоторое время удивленно осматривал ее, а затем подумал, что в человеческом мире не было более оживленного места, чем Наньцзян, – здесь круглый год кипела жизнь.

Подбежавший наньцзянский подросток кинул на Цзин Ци взгляд своих больших, пытливых глаз и наклонился, прошептав на ухо У Си пару слов. Тот кивнул и повернулся к Цзин Ци.

– Учитель… кхм, предыдущий Великий Шаман, которого мы сейчас зовем Великим Мудрецом, хочет видеть тебя.

Взгляд Цзин Ци, беспорядочно блуждавший повсюду, вдруг сфокусировался, и он повернул голову, спросив:

– Что?

– Я говорил ему о тебе. Он уже долгое время хочет познакомиться с тобой.

Цзин Ци почувствовал, как губы стали сухими, и на короткое время оцепенел, наконец спросив:

– И что… ты сказал ему обо мне?

– Я сказал, что отдал тебе свое нефритовое кольцо, – улыбнулся У Си.

В эту долю секунды У Си показалось, что выражение лица Цзин Ци слегка исказилось.

– Что-то не так? – спросил он, прекрасно зная ответ.

Цзин Ци торопливо покачал головой, потом кивнул, потом снова покачал головой и наконец беспомощно спросил:

– Могу… могу я для начала хотя бы переодеться?

Он в панике бросился прочь. У Си не знал почему, но эта растерянность обрадовала его. Он поднял руку, и маленькая змея, свернувшаяся у него в рукаве, выскользнула наружу, высовывая язык. Она обвилась вокруг его руки и ласково потерлась о нее. Подул ветер с густых лесов и гор, принеся с собой теплый влажный запах земли…

Дом.

Никогда прежде это чувство не было настолько сильным. В то мгновение напряжение в его сердце ушло, словно оборвалась струна циня. Все его тело расслабилось, он был невероятно счастлив; это чувство было настолько нереальным, что ему показалось, будто он находится в трансе и все это лишь иллюзия. Он невольно подумал о том, могло ли это быть просто еще одним сном из-за наркотика?

Чтобы проверить, он незаметно сжал пальцы в кулак и надавил ногтями на ладонь.

Было больно. Он улыбнулся.

Цзин Ци провозился больше половины дня и наконец вышел, сменив ту слегка поношенную одежду, что носил обычно, на длинное серебристо-голубое платье. Необычный бледно-голубой цвет на первый взгляд казался несколько мрачным, но лицо Цзин Ци, только недавно оправившегося от раны, на контрасте с ним выглядело белым, словно нефрит. На талию был повязан кусок атласа шириной с ладонь. В солнечном свете на его рукавах можно было разглядеть сложные декоративные узоры, вышитые серебряной нитью, а сбоку висел кулон из белого нефрита. Он выглядел несколько величественно, и его торжественность смогла скрыть обычную легкомысленность в персиковых глазах, придав ему даже слишком благородный вид.

У Си оглядел его с головы до ног. Так и не придумав красивых слов, он просто сказал:

– Хорошо выглядишь.

Цзин Ци улыбнулся ему, но его улыбка была слегка натянутой. Если бы он должен был встретиться с Великим Мудрецом Наньцзяна в качестве князя Наньнина, то был бы хладнокровен и собран и, возможно, даже принес бы кувшин вина. Но сейчас… почему-то ему казалось, что это был очень деликатный вопрос.

За все три сотни лет прошлых перерождений и этой жизни чувство, словно он идет знакомиться с тещей… все еще было новым для него. Все это не предназначалось для ушей посторонних.

– Учитель – легкий в общении человек. Не нужно нервничать, – неожиданно снова заговорил У Си.

Цзин Ци надолго закашлялся.

– Каким именно глазом ты видишь во мне нервозность?

У Си безмолвно улыбнулся, оставив его волноваться в одиночестве. К счастью, Цзин Ци невероятно хорошо контролировал свои эмоции, быстро успокоился, косо посмотрел на него и расправил рукава, строя из себя невозмутимость:

– Ты собираешься отвести меня к нему или как?

Ухмылка У Си стала еще шире, и он пошел вперед, ничего не сказав. Его появление вызвало недоуменные взгляды бесчисленного количества людей. Этот… довольно улыбающийся мужчина, с приподнятыми уголками глаз… был Великим Шаманом?

Прошлый правитель Наньцзяна, ныне живущий в уединении Великий Мудрец, в это время держал во рту свою большую трубку, глубоко затягиваясь и выглядя предельно спокойным. Тем не менее, старик на мгновение бросил взгляд на дверной проем и заерзал, как будто у него под задницей росли гвозди, – его любопытство было очевидным. Вскоре пришел слуга и доложил, что Великий Шаман кого-то привел.

Глаза Великого Мудреца посветлели. Он невольно выпрямил спину, но затем остановился, снова расслабился и напустил на себя равнодушный вид.

– Мгм. Иди, пригласи их внутрь, – неторопливо приказал он.

Слуга был подле него с детства и знал его дольше, чем У Си. Увидев его таким, он не удержался от усмешки, почтительно кивнул и ушел.

Почтенному заду Великого Мудреца снова пришлось сдвинуться вперед, и тот прислушался к звукам снаружи.

Мгновение спустя он услышал, как слуга сказал:

– Великий Мудрец приглашает вас двоих внутрь.

– Хорошо, большое спасибо, – ответил его непочтительный ученик У Си. Тут же интонация его голоса сменилась – будучи столь же ровной, как и всегда, она каким-то образом приобрела невыразимую мягкость, слышимую, когда он обратился к кому-то еще:

– Сюда. Здесь ступенька на входе, будь осторожен.

Тц. Из его голоса можно было выжимать воду [1]… Великий Мудрец прищурил глаза, подумав, что этого щенка наконец выдрессировали. После этого он поспешил оправить полы одежд и чинно усесться, стерев при этом с лица вульгарное выражение.

[1] 掐出水来 (qiā chūshuǐ lái) – обр. о чем-то очень нежном.

По какой-то причине, когда Цзин Ци вошел, увидел седовласого мужчину с трубкой в руках, а затем взглянул ему в глаза, все его волнение вдруг ушло. Он не только успокоился, но у него еще и возникло смутное, едва уловимое ощущение, что он встретил кого-то, похожего на него самого. Он улыбнулся, поклонился соответствующе этикету и заговорил прежде, чем тот успел открыть рот.

– Этот ученик Цзин Бэйюань отдает дань уважения Великому Мудрецу.

Старик отложил трубку и встал следом.

– Я и не думал, что меня почтит своим присутствием князь Наньнина. Простите этого дряхлого старика, что не встретил вас.

Он довольно свободно говорил на языке Великой Цин. Однако У Си все же нашел довольно странным то, что его учитель совсем не выглядел удивленным. Ему всегда казалось, что тот знает обо всем. Даже повзрослев и взяв в свои руки правление Наньцзяном, он все еще верил, что этот почтенный старик был самым мудрым человеком, которого он когда-либо встречал.

Видимо, убедительное притворство тоже было одной из форм мудрости.

Пригласив их присесть, Великий Мудрец мельком заметил выражение лица У Си. Словно прочитав его мысли, он улыбнулся и сказал:

– В тот день ты сказал, что твоей причиной вернуться является тот, кто носит твое кольцо. Тогда я подумал, что раз ради этого человека собрали такую большую толпу, он определенно не может быть незамужней женщиной из богатой высокопоставленной семьи или похожей на нефрит девушкой из бедной. Этот человек должен был быть кем-то могущественным и благородным. Похоже, несмотря на мой возраст, я еще не совсем выжил из ума, раз угадал правильно.

Он посмотрел на Цзин Ци.

– Удивительно лишь то, что князь согласился отправиться следом за моим глупым учеником в наши бесплодные дикие земли. Могу лишь сказать, что в нем есть хотя бы пара хороших черт.

Цзин Ци улыбнулся.

– Господин, что платит мое жалованье, – тот, за кого я умру. Князь Наньнина уже давно стал мучеником в войне за столицу, и теперь ему осталось меньше половины его гнилой жизни, изнутри он набит соломой. То, что Великий Шаман согласился взять этого ученика под свою опеку, – моя великая удача.

У Си плохо понимал, к чему была их взаимная вежливость, но по выражению лица Великого Мудреца у него возникло смутное ощущение, что эти слова не были приятны для уха. Как раз в тот момент, когда он собирался заговорить, его остановил взгляд старика. Цзин Ци заметил это краем глаза и легонько улыбнулся, опустив голову, чтобы выпить чай – мальчик, твой учитель боится, что его раскроют.

Великий Мудрец снова сощурился, взял в руки трубку, поднес к губам, глубоко затянулся и выдохнул.

– Хоть вы и говорите так, князь, но это человеческая природа… тяжело покидать родные земли.

– Если человек не оставит кусок земли под ногой, как он узнает, насколько велик мир? – с улыбкой спросил Цзин Ци.

– Насколько велик мир? Наш Наньцзян не такой уж и большой.

– Гора не должна быть высокой. Пока на ней живет бессмертный, у нее будет имя.

Великий Мудрец изумился, осторожно оценив Цзин Ци. Тот тоже невозмутимо посмотрел на него. На какое-то мгновение эти два старых лиса с улыбкой обменялись взглядами.

У Си ощутил тоску, увидев, что эти двое были настоящими родственными душами. Когда он еще только приехал в столицу, ему показалось, что Цзин Ци чем-то напоминал Великого Шамана, но только сейчас он осознал, что это чувство никуда не исчезло. Сначала они прощупали почву, потом сразились друг с другом парой фраз, а затем поговорили о нескольких несущественных вещах, попеременно отсылая к Будде. Лишь когда подошло время ужина, У Си наконец нашел повод распрощаться.

Перед их уходом Великий Мудрец сказал:

– У Си, я стар и к тому же провел здесь всю жизнь. Я хочу выйти и оглядеться вокруг. Мои вещи уже собраны – я со спокойной душой передаю Наньцзян тебе.

У Си ошеломленно повернулся, чтобы посмотреть на своего старого учителя.

Тот улыбнулся.

– Ты вырос.

По дороге назад У Си не сдержался и начал расспрашивать Цзин Ци.

– Каждый раз меня преследует ощущение, что я глуп. Я не понимаю девяносто процентов из того, что говорит учитель. Не ожидал, что вы с ним окажетесь родственными душами.

Цзин Ци остановился, странно посмотрев на него.

– …Почему ты так честен?

У Си приподнял брови, и Цзин Ци вздохнул, объяснив:

– Я ничего с ним не обсуждал. Я даже не понимал слов, что произносил мой собственный рот.

У Си тупо уставился на него. Цзин Ци покачал головой и улыбнулся.

– То же самое и с твоим учителем. Как ты можешь понять слова, которых не понимает он сам? Он просто-напросто забавляется с тобой. Разве в чьей-нибудь жизни может быть такое количество сложных вещей? Я не понимаю, что говорю, а раз он может поддержать разговор, значит, тоже не понимает. Связывание предложений – не более, чем праздная бессмысленность, чтобы скоротать время. Наряжаться божеством, чтобы изображать демона… иногда это тоже своего рода развлечение. Когда ты подрастешь, то поймешь.

Иногда убеждения и представления рушились, приводя человека в полное уныние. Постепенно уныние накапливалось, и ребенок становился взрослым.

Великий Мудрец сказал, что отправится в странствия, и на следующий же день ушел, оставив за собой книги и абсолютную чистоту.

Позже в Наньцзяне был выбран новый юный шаман – четырехлетний мальчик Лу Та. У него были большие глаза, он был милым и умным, никогда не плакал и не поднимал шум. Его телосложение для занятий боевыми искусствами уступало телосложению У Си, но он был крайне одарен и никогда не забывал то, что видел хотя бы раз.

Цзин Ци сразу же признал его своим сыном, однако, когда они играли где-то вдвоем, неясно было, кто из них был отцом, а кто сыном.

Лу Та был сообразительным, а сообразительные дети, как правило, были любознательны. Постепенно он обнаружил, что, хоть учитель и был добр к его отцу, он также был очень «строгим». Например, он заставлял отца есть еду, которую тот не любил, не разрешал ему слишком много спать и не давал пить сладкий холодный суп.

Наконец, однажды, когда учитель вышел, а отец перекладывал змеиное мясо из своей тарелки в его, Лу Та не удержался и спросил:

– Все говорят, что ты был очень-очень важным чиновником в Великой Цин. Почему ты боишься учителя?

Цзин Ци продолжил работать палочками, перекладывая еду, не изменившись в лице.

– Почему это я боюсь его?

Лу Та начал загибать пальцы: учитель не дает тебе делать то, учитель не дает тебе делать это, раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь – все это действительно заставляло людей задумываться. Он был озадачен тем, почему его отцом было так легко помыкать и почему он, что бы ни говорил, раз за разом совершал то же самое «преступление», даже если честно признавал ошибку? Лу Та спросил его и об этом.

Цзин Ци вытянул руку и погладил его по голове, улыбнувшись.

– Он полностью мой. Разумеется, я уступаю ему.

Тут же самый недисциплинированный отец отложил палочки, проникновенно сказав:

– Ах, Лу Та, послушай отца: если ты хочешь быть хорошим человеком, для начала тебе нужно иметь хороший желудок [2]. Совершенно нормально, если у твоей жены будут небольшие вспышки гнева. Если не на тебя, на кого еще она может злиться? Если ты не сможешь выдержать ее, сможешь ли ты выдержать кого-нибудь вообще?

[2] – игра слов: 肚量 (dùliàng) – одновременно «аппетит» и «великодушие, снисходительность».

Лу Та кивнул, наполовину поняв его.

– Тебе нужно тщательно заботиться о том, кто принадлежит тебе, – снова заговорил Цзин Ци. – Ты не должен злить его. Если же ты это сделаешь, то усмири свою гордость и успокой его, как бы это ни было трудно. Кем бы ни была твоя жена, это та, кого ты будешь нежно любить. Ты видишь, что твоего учителя с утра до ночи кто-то постоянно прерывает даже во время еды, и это тяжело для него. Утешать его – моя обязанность.

Лу Та снова кивнул, а затем уважительно сказал куда-то в сторону входа:

– Учитель.

Тело Цзин Ци превратилось в камень.

Долгое время спустя он обернулся, взглянул на У Си, который неизвестно сколько времени стоял, оперевшись о дверной косяк, и выдавил улыбку:

– …Ты вернулся довольно скоро…

И тут же вышел без единого звука.

Почему-то, даже услышав его объяснение, Лу Та все еще считал своего отца немного трусливым.

На следующий день он не видел отца все утро. Лишь в полдень он обнаружил, что тот только что встал. Его движения были слегка неловкими, а на лице виднелись следы усталости.

На этот раз Лу Та сдержал свою настороженность и ничего не спросил. Он слышал от слуги, А-Цина, что прошлой ночью Великий Шаман запер дверь и запретил их беспокоить, но когда тот пошел в уборную посреди ночи, то случайно прошел мимо и услышал доносившиеся изнутри прерывистые всхлипы.

Вспомнив едва заметный фиолетовый след, видневшийся из-под воротника его отца, Лу Та тихо вздрогнул и послушно принялся за выполнение своих заданий.

Он подумал, что учитель действительно ужасный человек.

Экстра 3. «Другая сторона моста Найхэ»

[Прошлая жизнь: Хэлянь И]

Память напоминала иссохший, полный дыр кусок дерева. Казалось, она впитывала в себя многие вещи, но на самом деле, как только ее касалось время, эти невидимые вещи быстро забывались. Человеческая жизнь длиннее, чем у утренней плесени [1], длиннее, чем у цикады – идя по своему пути, люди терялись в ней.

[1] 朝菌 (zhāojūn) – утренняя плесень [гибнущая с восходом солнца] (обр. что-то недолговечное, эфемерное).

Только внезапно увидев что-то, получалось всколыхнуть и встряхнуть все эти годы воспоминаний. Словно забредившая старая рана от клейма, эти мысли нельзя было подавить.

Однажды, когда шел сильный ливень, Хэлянь И вспомнил Цзин Бэйюаня.

Вспомнил, как когда много лет назад отец-император лично привез его во дворец, у него еще не было половины зубов, и он шепелявил, когда разговаривал. Словно сделанный из фарфора, он был красив, как кукла с сияющими глазами.

Цзин Бэйюань ходил за ним хвостом с самого детства. Спустя время Хэлянь И обнаружил, что тот вырос не только красивым, но и от природы наблюдательным. Он знал, когда и что должен сказать, знал, как понравиться людям, потому что с детства воспитывался во дворце, и это вылилось в несколько автоматическую, разумную осторожность… словно они были товарищами по несчастью.

С особой осторожностью прощупывая почву, они сблизились и впоследствии держались подле друг друга, чтобы сохранить и поделиться хоть частичкой тепла, будто два маленьких зверька в этом бездонном дворце.

Один доверился другому ради выживания.

Сейчас Хэлянь И, чье лицо было покрыто морщинами, стоял у окна в своем кабинете и смотрел на внешний мир, что был почти добела вымыт дождем. Он произнес про себя эту фразу, и ему показалось, будто струны, связывающие его мышцы, кости и вены, слегка дернулись, вызвав волну резкой, трудно поддающейся описанию боли.

Дети росли день ото дня. Хэлянь И не знал, когда точно это началось, но чувствовал, что в чужом взгляде, обращенном на него, всегда было что-то сокровенное и невыразимое. Затем он понял, что Цзин Бэйюань любил его – не так, как любят братья или друзья, а как любят мужчины и женщины.

Сначала это поразило его, но позже он понял: в этом мире, в этой империи, здесь, при дворе, в сменяющих друг друга заботах, кого он мог любить, кроме него? В этом пожирающем людей месте разве легко было сказать искреннее «доверяю», не говоря уже о «люблю»?

А что насчет него самого? Вероятно, он был таким же… Хэлянь И целую вечность в одиночестве обдумывал это, разворачивая так и эдак, и обнаружил, что у него, по-видимому, тоже было не так уж много вариантов. Даже если в будущем отец-император отдаст приказ и назначит дочь из какой-нибудь благородной семьи его супругой, сколько в их отношениях будет привязанности?

В день отбора девушек в гарем он почувствовал это даже издалека, лишь окинув всех быстрым взглядом. Увидев дев, что были похожи на разноцветные, прекрасные букеты цветов, он вдруг понял, что, если у него когда-нибудь появится супруга, ему, по-видимому, будет нечего ей сказать.

Хэлянь И почувствовал, что во всем шумном дворце, в конце концов, все его отношения сводились к немногословным и холодным фразам – сказать было нечего.

Он размышлял над этим в течение трех дней, а затем решил дать волю своим эмоциям и… попробовать полюбить его.

Он продолжал думать, пока в ушах отдавался звук дождя. Глаза мельком зацепили серое небо. Он старательно вспоминал, как чувствовал себя, находясь рядом с ним, и наконец смутно вспомнил то тщательно скрываемое счастье.

В оцепенении Хэлянь И вспоминал о том теплом послеобеденном отдыхе – как он держал его за руку, лежа в полудреме плечом к плечу на корнях большой акации в Восточном дворце, а затем просыпался и поворачивал голову – чувства, когда он видел его спящее лицо, наполняли его сердце до отказа. На долю секунды будто сквозь сон ему захотелось остаться с ним вот так на всю жизнь.

Эти образы появлялись и уходили слишком быстро. Сейчас он уже и не помнил, что в его сердце когда-то были подобные чувства.

А потом? Он спросил себя, что случилось потом?

Потом… кажется, случилось множество вещей. Цзин Бэйюань покинул дворец, чтобы вернуться в собственное поместье. Юноши выросли, и их амбиции выросли следом. Постепенно старые друзья изменились до неузнаваемости.

Каким человеком был Цзин Бэйюань? Хэлянь И казалось, что он любил его. Как он мог не любить настолько красивого мужчину? Однако в какой-то момент он стал несколько опасаться его. Независимо от того, о чем он думал, другому требовался лишь один взгляд – едва заметный намек – чтобы все понять и предпринять что-то.

Хэлянь И впервые осознал, что он в самом деле почти ничего не знал о нем… Он знал, что его мысли были сложны, но не знал, что сложны настолько, что смертные не смогли бы описать их. Он знал, что тот был глубоко расчетлив, но не ожидал, что расчетлив настолько глубоко. Ему становилось все труднее и труднее видеть сквозь эту легкую, эфемерную улыбку на красивом лице. Он знал, что тот умело проникал в сердца людей, но не знал, что тот стал настолько проницателен, что теперь его самого видели насквозь, словно он был прозрачным.

Как мог такой колкий, внушающий страх человек существовать в мире? Этот вопрос, который нельзя было ни с кем обсудить, рос в его сердце день за днем.

Один слишком недоверчивый, другой слишком чувствительный – могли ли их отношения закончиться хорошо? И все же… они были слишком увлечены, чтобы обдумать это [2].

[2] 当局者迷 (dāng jú zhě mí) – участник игры толком игры не видит; со стороны виднее.

Это продолжалось, пока Хэлянь И не встретил Цинлуань. Ему казалось, что он искал ее несколько тысячелетий. Она была очень красива, а когда ее голова и глаза были опущены, блеск безмятежности в ее чертах чрезвычайно напоминал его. Вдумчивая, но не чрезмерно умная и не столь колкая, она не вызывала в Хэлянь И чувство беспокойства.

Все время он думал, что было бы лучше, не будь Цзин Бэйюань Цзин Бэйюанем. Небеса услышали и преподнесли ему Су Цинлуань.

Но затем он понял, что Цзин Бэйюань уже давно стал его частью. Он считывал его намерения без слов и совершал для него самые темные, самые невыносимые поступки… Однако спустя долгое время Хэлянь И более не мог сказать, совершал ли тот их для него или же для самого себя.

Им управляла рациональность, но эмоции не позволяли ему считать себя настолько испорченным, поэтому ему оставалось обвинить во всем его. Эта мысль поразила разум Хэлянь И, словно гром, будто бы для него только что открылась шокирующая правда. Побледнев, он невольно положил руку на грудь, изо всех сил пытаясь вспомнить внешность Су Цинлуань, женщины, которую, как он когда-то считал, он любил больше всех… но он мог думать лишь об одном профиле, наклоненном вниз.

Это был его профиль… профиль Цзин Бэйюаня…

Но Цзин Бэйюань давно умер. Он лично отдал приказ выделить ему три чжана белого шелка.

Хэлянь И чувствовал, что становится слабее из-за возраста. Онемение, сковавшее его грудь, медленно распространилось на все тело, словно собиралось поглотить его душу и его самого одновременно.

Верно, подумал он, Цзин Бэйюаня больше нет.

– Кто-нибудь! Сюда! – в спешке закричал Хэлянь И.

Юй Куэй вошел внутрь, пройдя три шага за два.

– Ваше Величество.

– Где… где нефритовая подвеска, которую Мы носили во время молодости? – растерянно спросил он.

Юй Куэй, уже успевший поседеть, на мгновение удивился, услышав это.

– О какой подвеске вы говорите, Ваше Величество?

– Тот… маленький нефритовый кролик. Высотой в два цуня, вот такой величины… – Хэлянь И выглядел встревоженно. – У Бэйюаня тоже был такой. Где он?

Юй Куэй застыл в удивлении. Не дождавшись от него ответа, Хэлянь И сам начал переворачивать сундуки в поисках.

– Где он? Куда я его положил? – бормотал он себе под нос.

– Ваше Величество... – Юй Куэй заметил, что тот пошатывался при ходьбе, и быстро встал перед ним, останавливая. – Вы позабыли. Этот кулон давно утерян. Разве вы не уронили его в воду тогда на прогулке по озеру?

– Потерян? – бормоча, повторил за ним Хэлянь И.

Юй Куэй растерянно посмотрел на своего господина. Он не понимал: этот человек умер так давно. Какой смысл был сейчас искать эти безделушки?

– Ох, потерян… – вздохнул Хэлянь И, сев в оцепенении.

Оказывается… человек ушел, и вещь исчезла следом.

На тридцать шестой год правления Жунцзя, император Жунцзя Хэлянь И после сильного ливня оказался прикован к постели и в начале осени того же года скончался.

[Желтые источники: Бай Учан]

Все то время, что путешествовал между двумя мирами инь и ян, он не мог в полной мере проявлять чувства из-за тела, сотканного из бумаги. Поначалу это расстраивало, но со временем он привык. Кому из всех блуждающих, одурманенных, полубессознательных душ он мог бы показать свои эмоции?

Привыкнув, он постепенно очерствел. Его сердце ожесточилось, жизни и смерти людей стали не более, чем рутиной. Любой, кто был им свидетелем множество раз, более не придавал им значения.

Так было вплоть до дня, когда он по невнимательности забрал душу одной женщины.

Из-за этого Паньгуань заставил стоять его в углу целых десять лет и думать о том, что он сделал. Его это не волновало; он совершил ошибку, и потому должен был понести наказание, а после этого вернуться к своим обязанностям. Только когда срок его наказания истек и его освободили, он заметил седовласого, безразличного ко всему мужчину рядом с Камнем трех существований.

Тогда он еще не знал, что в тот момент его наказание только началось.

Паньгуань намеренно указал на этого человека, чтобы он точно его увидел. Только тогда он понял, что, даже ошибочно зацепив душу обычной женщины, он уже изменил судьбы множества людей.

Нужно отвечать за свои поступки, подумал он, и пошел искать князя, чтобы извиниться, ровно встав перед ним и безэмоционально высказав все. Однако, вопреки ожиданиям, седовласый мужчина просто окинул его взглядом, кивнул с пустотой во взоре и ничего не сказал.

Тогда Бай Учан понял, что его душа Хунь [3] все еще находится среди живых.

[3] 魂 (hún) – даос. разумная душа Хунь.

С того момента он невольно искал этого мужчину взглядом, смотрел, как тот отказывается пить суп забвения, как богиня Мэн По тихо вздыхает, как его душа вступает в круг перевоплощений животных, рождаясь только для того, чтобы умереть в страданиях. А после, словно демон овладевал его разумом, он лично отправлялся за его душой обратно. Они шли по дороге на тот свет, холод которой пробирал до костей, один впереди, другой позади, и обоим нечего было сказать.

Отослать его, вернуть обратно. Отослать его, снова вернуть обратно.

После нескольких нескончаемых веков, на его последнем кругу, он наконец стал свидетелем тому, как тот на короткий миг остановился у моста Найхэ, безмолвно взял суп Мэн По и закрыл глаза, безумно выпив три чаши. После этого он долго неподвижно стоял, словно скала, а затем открыл глаза: но его разум был столь же ясен, как и всегда. Саркастически рассмеявшись, он повернулся и ушел, ни на кого более не взглянув.

Бай Учан вдруг подумал: «Седьмой Лорд… оказывается, за все это время он ни разу на меня не посмотрел».

Так часто всем, что он видел, была лишь узкая, словно булавка, спина, и седые волосы, ниспадающие на нее, словно снег. Внезапно он расстроился. За десятки тысяч лет это был первый раз, когда Собиратель Душ узнал, что такое «расстроиться».

И все из-за того, что он никогда не отражался в его глазах…

«Значит, ты всегда меня ненавидел, – тихо подумал он. – Тогда я должен отплатить тебе».

Он решил, что одержим бесом, но в любом случае был готов добровольно сделать это.

В последнюю секунду он наконец увидел свое отражение в глазах этого человека. Он не улыбнулся, но улыбнулось его сердце – ты посмотрел на меня, так что я ни о чем не жалею.

Когда он погрузился в Озеро Перерождений, в голове промелькнула последняя мысль: «В следующей жизни… я увижу тебя снова».

[Конец]