Текст книги "Седьмой лорд (СИ)"

Автор книги: Priest P大

сообщить о нарушении

Текущая страница: 36 (всего у книги 40 страниц)

– Бэйюань, хватит дурачиться, – тихо ответил он.

Глухо рассмеявшись, Цзин Ци обнял его за талию, и их позиции быстро сменились. У Си прижали спиной к стволу дерева, отступать ему было некуда, а Цзин Ци почти вплотную прижался к нему, слегка сжав пальцами чужой подбородок.

– Кто с таким рвением угрожал, что убьет каждого, кто мне понравится? Что же ты теперь такой застенчивый?

Любой, будучи прижатым к дереву своим возлюбленным, не смог бы справиться с подобной провокацией. К тому же У Си был юношей, который только недавно узнал, что такое «чувства», но еще не понимал, что такое «желание». Он лишь почувствовал, как забурлила его кровь, все слова перепутались, а разум абсолютно опустел.

– Бэйюань… хватит дурачиться, – только и смог сказать он.

Цзин Ци перебирал кончиками пальцев волосы на висках У Си, блуждая взглядом по его телу. Наткнувшись на чужой воротник, он еще больше понизил голос, практически вплотную прижавшись к уху У Си.

– Из-за твоих угроз я боялся, что брызги крови всякий раз будут разлетаться на три чи вокруг меня… Этот князь невесть сколько дней спал в холодной постели, не имея рядом никого, кто согрел бы ее. Неужели юный шаман настолько безжалостен, что даже не вознаградит меня за это?

В голове У Си, казалось, прогремел взрыв.

– Б-Б… Бэйюань… это неправильно, мы еще не вступили брак официально, м-мы не должны… – с трудом выдавил он, заикаясь.

Цзин Ци на мгновение растерялся, прежде чем понял, что тот имеет в виду. Наконец его бравада была сломлена, он наклонился к шее У Си и рассмеялся от души.

Как такой дивный цветок вообще мог существовать в этом мире? И как он смог найти его? Цзин Ци почти начал верить, что Небеса делают все это специально для него, но, подумав хорошенько, понял, что Небеса над ним лишь издеваются.

Он не искал, но и не получил; за любовью неизбежно шла разлука.

Смех тут же затих, и он опустил голову. У Си не мог видеть его лица и несколько разволновался. Поколебавшись, он взял Цзин Ци за плечо и спросил:

– Что такое, Бэйюань?

Цзин Ци покачал головой и вытер слезы в уголках глаз, выступившие из-за смеха. Вдруг повернув голову, он откровенно спросил:

– Я хочу тебя. Отдашь себя мне?

Кадык У Си неестественно дернулся, на минуту он ошеломленно застыл. Голос в голове продолжал твердить ему, что это неправильно, но звучал все тише и тише под пристальным очаровывающим взглядом Цзин Ци. Наконец, он медленно кивнул.

Рассмеявшись, Цзин Ци прикусил его ухо.

– Я приду к тебе в комнату ночью.

После он отпустил его, развернулся и ушел.

У Си какое-то время стоял на прежнем месте. Думая, что все это было лишь его иллюзией, он зашагал прочь, словно лунатик, одинаково перемещая руки и ноги. Во время ужина из-за своих разбегающихся мыслей он подряд уронил две пары палочек для еды и даже случайно разбил миску. Ну Аха, который специально пришел прислуживать ему из опасения, что его пребывание в княжеской резиденции доставит неудобства, тут же подумал, что шаман одержим. Лицо того временами становилось серьезным, временами заливалось краской, а иногда на нем появлялась чрезвычайно глупая улыбка. Все это было исключительно странным.

С трудом, но ужин был съеден. Скорее всего, У Си даже не понял, что именно ел. Затем он намного раньше обычного сказал Ну Аха подготовить горячую воду для ванны.

– Но шаман, разве вы не будете тренироваться вечером? Вы хотите уйти отдыхать так рано? – в ужасе спросил тот.

– Сегодня вечером ложись спать пораньше, – невпопад ответил У Си. – Не нужно больше мне прислуживать.

Ну Аха моргнул, моргнул еще раз и окончательно удостоверился, что шаман одержим.

Луна стояла над ветвями ив. У Си, не в силах успокоиться, взял в руки книгу и пролистал ее от начала до конца, но не понял, что именно читал. Мысли проносились в его голове со скоростью запряженного лошадьми экипажа. Чем темнее становилось небо, тем дальше он был от реальности. Неизвестно, сколько прошло времени, прежде чем дверь открылась, и У Си тут же поднял глаза.

Он увидел Цзин Ци с распущенными волосами и в небрежно запахнутых жемчужно-белых одеяниях. Тот выглядел так, словно только что закончил мыться и сушить волосы. Невозмутимо подмигнув У Си, Цзин Ци закрыл за собой дверь и направился к нему. С каждым его шагом сердце У Си ускоряло свой бег.

Когда Цзин Ци наклонился вплотную к нему и отбросил книгу в сторону, сердце У Си уже билось так быстро, словно и не билось вовсе.

[Конец третьей книги]

Книга четвертая. Музыка затихает, но люди не расходятся

Глава 70. «Разлученные в жизни и в смерти*»

* 生离死别 (shēng lí sǐ bié) – последнее прощание, вечная разлука, расставаться навеки.

Цзин Ци оперся коленом на кровать и приподнял подбородок У Си, глядя на него сверху вниз. Волнение перед неизвестным, плескавшееся в этих глазах, делало их похожими на редчайшие черные жемчужины, порожденные океаном. Они будто бы могли поглотить человека целиком, если тот будет смотреть слишком долго. Цзин Ци не сдержался и кончиками пальцев коснулся ресниц У Си.

У Си крепко сжал в руках простынь и застыл. Легкий аромат, исходящий от только что принявшего ванну Цзин Ци, наполнил его ноздри и словно окутал все тело. Он старался контролировать выражение лица, несмотря на бешеное биение сердца в груди.

Наньцзян был намного прямолинейнее Великой Цин. Кого они полюбят, с тем и жизнь проведут. Однако У Си все еще чувствовал неправильность происходящего. Он читал в книгах Великой Цин, что самым важным для них было знание «этикета». Возлюбленным до свадьбы даже излишне смотреть друг на друга было не положено.

Хоть… он и был мужчиной… но…

У Си схватил руки Цзин Ци, уже успевшие забраться под его воротник, и крайне решительно покачал головой:

– Бэйюань… все-таки это неправильно.

Раньше Цзин Ци считал себя человеком, который «иногда вел распутную жизнь, но по большей части все-таки соблюдал моральную чистоту». Теперь же он понял, что его жизнь, во времена юности полная беспорядочных ночей среди цветов [1], была вправе называться насквозь прогнившей, если сравнивать с юным шаманом.

[1] 眠花卧柳 (mián huā wò liǔ) – спать среди цветов, ночевать в ивах (обр. в знач.: проводить ночи в публичных домах).

Он нередко использовал случайные похождения для своих целей, пусть даже сам не питал большого интереса к музыке и женщинам. У Си почувствовал, как пальцы Цзин Ци, словно рыбки, легко выскользнули из его ладоней, распахнули одежды и невесомо пробежались по ключицам, оставив за собой дорожку невидимых искр.

– Что здесь неправильного? – беззаботно спросил Цзин Ци.

Он специально замедлился, оглаживая своими распутными руками все тело У Си сверху донизу. Видя, как тот нервничает и смущается, он наслаждался этими ласками и понемногу разжигал огонь и в собственном теле.

Опустив одно колено на кровать, он почти всем своим весом навалился на У Си, и тому ничего не оставалось, кроме как одну руку поставить позади для опоры, а другой обнять его. Лишившись большей части одежды, он крайне смутился и от безысходности выдал первое, что пришло в голову:

– Разве ваши мудрецы не говорили, что отношения вне брака неприличны [2]…

[2] На самом деле он говорит об одной конфуцианской традиции, которая запрещает «не-родственникам» (подразумевая мужчин и женщин, но не называя конкретно) передавать друг другу что-либо из рук в руки – 授受不亲 (shòushòu-bùqīn).

Цзин Ци ущипнул его за грудь, испугав У Си так сильно, что он едва не подпрыгнул. Рука, на которую тот опирался, подогнулась, и У Си завалился на спину, услышав тихий смех Цзин Ци:

– Они говорили о мужчинах или о женщинах?

У Си не нашел, что ответить: мудрецы не уточняли.

Что-то промелькнуло перед глазами, и он увидел, как небрежно запахнутые белые одеяния Цзин Ци упали на пол. Тот наклонился и ловко опустил полог, сквозь который проникал тусклый свет ламп. Под его одеяниями ничего не оказалось. Кожа Цзин Ци выглядела тоньше лучшей парчовой ткани, изящное кольцо свисало с его шеи, а длинные волосы, стекая вниз, касались ушей У Си, когда он наклонял голову.

У Си потерял дар речи.

Глаза Цзин Ци изогнулись в улыбке, и он шепотом спросил:

– Красавец У Си, позволишь этому князю услышать неприличные крики?

Разум, наконец, улетучился, и У Си притянул его к себе за шею, заглушив этот подлый смех.

В мире происходит множество вещей, которые неизбежно западают людям в душу на долгие годы. Великая скорбь подобна вечной разлуке, а великая радость – теплу за алым пологом. Запретная сцена из давнего сна вдруг стала явью, нежный аромат этого мужчины действительно наполнил его объятья.

Разумеется, князь был знатоком любовных дел, обладал терпением и в совершенстве владел двумя умениями: произносить напыщенные фразы и дурачить людям головы в постели. Наткнувшись на столь неопытного птенца, он еще сильнее захотел позволить ему чувствовать себя хорошо и непринужденно.

У Си заметил, что что-то было не так, но не понял, что именно. Мозг превратился в кашу, потому он лишь сдерживался, пока горячие руки Цзин Ци оглаживали его спину, спускаясь по позвоночнику вниз. Наконец он осознал, что все это время боролся с нестерпимым волнением. Подняв глаза, У Си встретился взглядом с Цзин Ци: тот смотрел нежно, но в глубине этой нежности скрывалось жгучее желание.

У Си понял, что сейчас в глазах Цзин Ци наконец остался только он сам, все другие люди и дела были отброшены в сторону. И тогда он решил, что позволит ему все. Даже если придется умереть за него, он сделает это без сожалений.

Подумав так, он мягко улыбнулся и закрыл глаза.

Эта невыразимо счастливая улыбка заставила Цзин Ци остановиться на мгновение. Он вдруг подумал: если они действительно дойдут до конца, разве это маленькое ядовитое существо не возненавидит его на всю жизнь, когда узнает о его намерениях? Разве, зная вспыльчивую и упрямую натуру этого человека, будет у них шанс все вернуть?

Опыт Цзин Ци говорил ему о том, что во всех делах нужно оставлять пути для отступления, иначе в будущем могут быть неприятности. Если он умрет во имя страны, то пусть так. Но если он выживет, то где искать еще одного такого же человека? Тотчас он слегка нахмурил брови и принял решение…

Укол боли, который воображал себе У Си, так и не случился, но он почувствовал, как Цзин Ци немного переместился, а затем что-то теплое и узкое обволокло его горячий член. Он мгновенно открыл глаза:

– …

Цзин Ци быстро придавил его рукой к постели и дрожащим голосом сказал:

– Подожди… Не двигайся…

Он крепко стиснул зубы и медленно опустился. Тупая боль была похожа на то, как его разрывают на части. Никто и никогда не смел заставить князя Наньнина сделать нечто подобное. Сначала он прижимал У Си к постели, но постепенно начал использовать его для собственной опоры.

Боль усилилась, руки обмякли, и он навалился на У Си. Они оба глухо простонали. У Си быстро поймал его, почувствовав, как чужое тело слегка дрожит. Будучи не в состоянии понять, что за ощущения испытывает, он лишь осторожно сжал Цзин Ци в объятьях и начал покрывать его тело почти целомудренными успокаивающими поцелуями.

Красный феникс [3] тихо взошел на ночном небе и так же тихо опустился.

[3] 红鸾 (hóngluán) – символизирует счастливую звезду замужества.

На следующий день У Си проснулся как обычно рано. Открыв глаза, он даже не мог толком сказать, была эта жаркая ночь сном или реальностью. Спустя долгое время он осторожно повернулся и увидел рядом с собой беспорядочно рассыпавшиеся по кровати волосы Цзин Ци. Половина плеча того выскользнула из-под одеяла.

У Си беззвучно рассмеялся, подтянул одеяло вверх и медленно приподнялся, чуть наклонив голову, чтобы взглянуть на него.

Жизни бы не хватило, чтобы насмотреться.

Не сон… Это прекрасно чувство не было сном. Во сне не было бы такого настоящего, переполняющего душу счастья.

Возможно, он наблюдал за Цзин Ци слишком влюбленным взглядом. Тот сонно приоткрыл глаз, взглянул на У Си, невнятно пробормотал «еще даже не рассвело», перевернулся на другой бок и хотел продолжить спать. Однако, пошевелившись, он тут же почувствовал, как все тело отдалось ноющей болью, и невольно тихо простонал, нахмурив брови.

У Си немедленно сел и взволнованно спросил:

– Больно? Где болит?

Цзин Ци глубоко вздохнул, закатил глаза и бесцеремонно приказал:

– Воды.

У Си тотчас накинул одежду, встал, принес чашу с водой и лично напоил его. Цзин Ци сделал два глотка и отказался от большего, взяв в руки чашу.

– Одежда… кхм, – снова сказал он. – Принеси мне одежду.

У Си немедленно поднял с пола халат, в котором тот пришел вчера, но не отдал сразу, а сначала сунул его под одеяло и ласковым голосом произнес:

– Одежда холодная, пусть согреется… Что-нибудь еще? Ночью тебе было больно, да?

Цзин Ци оперся об изголовье кровати, косо взглянул на него и, увидев это растерянное лицо, словно у нашкодившего ребенка, невольно рассмеялся. У Си не понял причину его смеха, но увидел, как заблестели его глаза. Всякий раз, когда он смеялся, они блестели особенно красиво. И тогда У Си тоже не удержался от смеха.

Цзин Ци шлепнул его по затылку:

– Чего смеешься? Иди и скажи приготовить горячую воду. Я хочу помыться.

У Си подчинился его приказу, радостно выбежал из комнаты и сам принес ему горячую воду.

Цзин Ци легонько вздохнул, стерев улыбку с лица. Опустив взгляд, он посмотрел на чашу с водой в своих руках, что слегка дрожала в такт его движениями. Собравшись с духом, он вытащил из-под одеяла халат и достал оттуда маленькую бутылочку. Горько улыбнувшись, он вылил все ее содержимое в воду – и оно растворилось, не оставив ни цвета, ни запаха.

У Си был только рад лично заботиться о нем. Когда он поставил горячую воду и развернулся, Цзин Ци уже накинул халат и как раз опустил голову, чтобы попить. У Си подошел и сел на кровать.

– Бэйюань, вода готова.

Цзин Ци вдруг улыбнулся ему, резко притянул к себе за шею и прижался губами к его губам. Словно играючи, он передал ему воду через поцелуй и вынудил все проглотить, лишь затем разжав руки.

У Си закашлялся и недоуменно спросил:

– Зачем ты…

Не успел он договорить, как почувствовал, что что-то не так. Мгновение спустя игривое выражение стерлось с лица Цзин Ци. В полной тишине тот смотрел на него так, словно хотел выдавить улыбку, но отчего-то в глазах отражалась лишь скорбь.

У Си тотчас все понял, почувствовав, как его тело слабеет, а глаза закрываются.

Вдруг он встал, пошатнулся и отступил на полшага назад:

– …

Цзин Ци уклонился от его взгляда. В тот момент изящные опущенные брови и прикрытые глаза Цзин Ци заставили сердце У Си погрузиться в отчаяние. Ноги не выдержали его веса, колени ослабли, и У Си упал, оказавшись в объятьях Цзин Ци.

– Цзин Бэйюань… Цзин… Бэй… юань… – он использовал последние силы, чтобы сжать чужой рукав и открыть закрывающиеся глаза. – ...Я буду… ненавидеть… ненавидеть… до конца… буду ненавидеть… до…

Наконец, его сознание больше не могло бороться, глаза У Си медленно закрылись, пальцы разжались, и он окончательно обмяк.

Цзин Ци поднял его, осторожно переложил на кровать и кончиками пальцев невесомо очертил контуры его лица. Вдруг он улыбнулся, и в его беспутных персиковых глазах словно появился слабый свет. В этот момент все великолепие, прошлая жизнь, эта жизнь – все исчезло без следа.

В его ушах звучал лишь тот голос: «Цзин Бэйюань, я буду ненавидеть тебя до конца своих дней».

На окраине имелся захудалый трактир под названием павильона для отдыха. Люди, уезжая, расходились каждый своей дорогой. Здесь, словно на другом берегу, не было ни слышно ржания лошадей, ни видно дыма и пыли с дороги на Сяньян.

А Синьлай множество раз выглядывал из экипажа на спину человека, восседающего верхом на коне, пока юный шаман глубоко спал внутри, не приходя в сознание. В его душе теснилось множество подозрений, но все же он ничего не понимал. Он спросил Ну Аха, но тот тоже не понимал.

Князь сказал лишь, что Великая Цин собирается вести войну, племя Вагэла планирует нанести удар по столице, поэтому они должны вернуться в Наньцзян ради собственной безопасности.

А Синьлай хотел спросить, почему князь не едет с ними, но был крепко схвачен Ну Аха. Тот словно недавно вернулся с похорон, сидел с лицом, полным печали, но на вопросы не отвечал, только качал головой и вздыхал.

Экипажи выстроились в ряд у городских ворот. Солнце клонилось к закату.

Цзин Ци остановил лошадь, спешился, приподнял занавес экипажа и некоторое время просто смотрел на У Си. На лице его не виднелось ни горя, ни радости. Со стороны казалось, что он ничем не отличается от обычного себя, но все же какой-то другой.

– Впереди долгий путь, – шепотом сказал он. – Берегите себя. Я использовал всю «Жизнь во сне», которая у меня оставалась. Вероятно, его сон продлится несколько месяцев. Если вы пришпорите лошадей… то, быть может, успеете добраться.

– Князь, – прошептал Ну Аха.

Цзин Ци посмотрел на него, едва заметная улыбка появилась на его лице и так же стремительно исчезла.

– Отправляйтесь, – сказал он, опустив занавеску. – Нечего болтать попусту. В путь.

Глаза Ну Аха покраснели, но Цзин Ци, больше не глядя на него, повел коня обратно. Ну Аха вдруг выскочил из экипажа и громко закричал:

– Князь!

Цзин Ци, не оглядываясь, легко махнул рукой.

– Когда ваш юный шаман проснется, скажи, что я должен ему за сегодня. Если настанет день, когда мы встретимся снова, я непременно отплачу. Идите.

Крик расчистил дорогу Сяньян…

Цзин Ци в одиночестве очень-очень медленно вел лошадь обратно в город. Звуки экипажей остались за его спиной. Стук колес отдавался эхом, становясь все дальше и дальше. Неизвестно, сколько времени прошло, прежде чем он не выдержал и обернулся, только чтобы обнаружить, что люди Наньцзяна уже давно скрылись из виду. Стук колес был не более чем плодом его воображения, будто этот человек все еще был здесь, будто…

Он горько улыбнулся и вскочил на коня.

Проезжая мимо павильона для отдыха, он заметил, что у ворот неизвестно как долго стоял знакомый экипаж. Вздрогнув, Цзин Ци остановил лошадь и вскоре увидел, как кто-то вышел из экипажа.

– Почему ты не поехал с ним? – тихо спросил Хэлянь И после долгого обмена взглядами.

– Этот слуга исполнил приказ и выслал юного шамана из столицы, – улыбнулся Цзин Ци. – Учитывая наступившие времена, мне пришлось проявить бестактность и вернуться. Прошу извинить, что не проводил гостя дальше.

Хэлянь И долго стоял неподвижно, после чего глубоко вздохнул:

– Какая польза в том, чтобы оставаться здесь?

– Никакой, – ответил Цзин Ци. – Просто я не могу уйти.

Он был одет в повседневный небесно-голубой халат с широкими трепещущими на ветру рукавами, окаймленными серебром, и держал спину исключительно прямо, словно бамбук, никак не желающий сгибаться.

А затем, в лучах закатного солнца, он четко сказал:

– Цзин Бэйюань родился подданным Великой Цин и умрет призраком Великой Цин.

Глава 71. «Последняя битва (1)»

К этому моменту никто более не осмеливался поднять вопрос о переносе столицы на юг. Хэлянь И, юноша, более двадцати лет казавшийся мягким и добрым, наконец показал свою хладнокровную, безжалостную сторону всему миру. Оказавшись в столь тупиковой ситуации, когда все вокруг хотели отступить, он приказал Министерству церемоний поскорее все подготовить и быстро занял трон.

Во внутренних покоях дворца Хэлянь Пэй уже едва дышал, находясь при смерти. В этом мире сын остался оплачивать долги отца.

Хэлянь И было двадцать восемь, когда наступила новая эра, получившая название Жунцзя [1].

[1] Оба этих иероглифа (荣嘉 – róngjiā) имеют отчасти схожие значения счастья, радости, чего-то прекрасного. Несколько вольно можно перевести их как «Великая слава».

В этот период в столице все те, кто выступил «за» мирные переговоры и необходимость идти на уступки, в первую очередь превратились в козлов отпущения. Остальные закрыли рты в страхе перед репрессивной политикой Хэлянь И, но то было лишь вынужденное затишье: все, начиная с дворцовых подданных и заканчивая императорской гвардией, были напуганы. В армии изначально было не более шестидесяти тысяч человек, а после того, как ее часть была передана Хэлянь Чжао, осталось менее тридцати тысяч.

Когда-то это были элитные войска, но сейчас, услышав новость о почти полном поражении, они тут же превратились в трусов.

Можно было бы призвать людей из провинций вокруг столицы, вроде Шаньдун и Хэнань, но там находились лишь резервные отряды из стариков и инвалидов. Хэлянь И, вынужденный лечить мертвую лошадь, будто она была живой, призвал их все.  Остальные – пограничная охрана Наньцзяна и войска Лянгуана – спешили в столицу, не останавливаясь ни на минуту, хоть и знали, что водой вдалеке жажду не утолишь.

Лу Шэнь взял на себя полный контроль над Министерством финансов. Первым делом он приказал, чтобы воины, идущие с запада, прошли через Мяньчжоу, а идущие с юга – через Цанчжоу, поскольку там находились самые большие и самые близкие к столице склады провизии. Пройдя через них, армия придет в столицу с собственным провиантом и фуражом. Ранее заготовленное оружие и снаряжение было похоронено в битве на северо-западе, а заново собирать средства и материалы было уже слишком поздно. Мяньчжоу, Цанчжоу и прочие подобные округи находились недалеко от столицы, но все еще на весьма приличном расстоянии. С учетом нынешнего беспорядка, неудача была весьма вероятна, потому призванным в столицу войскам приходилось выполнять несколько обязанностей одновременно.

Что до Цзин Ци и Чжоу Цзышу, они занимались кое-чем другим.

С самого основания Великой Цин в столице существовало министерство, специализирующееся на вопросах Весеннего рынка и носившее название «Северный департамент». Изначально оно было подконтрольно главе приказа придворного этикета, но затем для облегчения работы туда пришло немало чиновников из племени Вагэла, и постепенно оно отделилось, превратившись в самостоятельный орган.

Весенний рынок проводился на северо-западе лишь один раз в году. Северный департамент имел не так много обязанностей, но находился в весьма выгодном положении. Чжао Чжэньшу некогда совершил множество сделок с вождем племени Вагэла, Гэше. Обменивая деньги на власть, Чжао Чжэньшу самолично взрастил этого волка, и с тех пор департамент превратился в невидимую нить между Чжао Чжэньшу и столицей.

Чжан Цзинь тоже не вмешивался в эти частные сделки, ведь в конечном счете чужаки оставались чужаками, не стоило впутывать их во внутреннюю политическую борьбу Великой Цин. Именно поэтому во время чистки на северо-западе толстобрюхие паразиты вроде него чудесным образом смогли спастись.

Когда на северо-западе объявили чрезвычайное положение, Хэлянь И поручил Чжоу Цзышу внимательно следить за этой группой. В условиях нынешнего военного положения тот окончательно сорвал с себя маску и сразу посадил их всех под домашний арест.

Конечно, Цзин Ци понимал, что эти толстяки с животами в два раза больше их голов давно не видели варваров и занимались только деньгами, не имея отношения к этой войне. Может, и сам Гэше понятия не имел, чем они занимаются. Тем не менее, сейчас требовалось что-то, способное вызвать более сильные эмоции, чем пугающие лозунги «воины племени Вагэла непобедимы», что распространялись по городу, как чума.

Цзин Ци никогда не был лидером, способным вести дела. Ему хватало и возможности давать советы на вторых ролях. Он не имел достаточно смелости, чтобы принимать решения в одиночку, однако понимал человеческие сердца лучше, чем кто-либо другой, и знал, что самым пугающим сейчас было не войско племени Вагэла, взирающее на них, как тигры на добычу, а беспокойство и смятение в умах людей столицы.

Будь то реальными находками или необоснованным вымыслом, Чжоу Цзышу выдвинул бесчисленное количество обвинений против всех чиновников Северного департамента с чрезвычайной эффективностью. Настоящие или фальшивые, они все обладали максимальной провокационной силой. Не знающие правды, услышав, как их перечисляют вслух, захотели бы содрать кожу с этих «совершивших тягчайшее преступление» людей.

Затем Цзин Ци собрал около сотни воинов императорской гвардии, чтобы без малейшего предупреждения окружить Северный департамент.

Не заботясь о приветствии, они ворвались внутрь, выволокли людей одного за другим, сорвали с них служебную форму прямо на улице и связали. Пока один человек отправился сообщать новость, второй методично организовывал ряд сопутствующих операций по конфискации имущества.

Затем, сидя верхом на лошади, Цзин Ци бесстрастно приказал привязать этих дрожащих людей к большим деревянным столбам и позади каждого повесить большое белое полотно с объяснением, кто этот человек, будь он выходцем из племени Вагэла или их прихвостнем из Великой Цин, и что за преступления он совершил, пункт за пунктом. После он лично с позором провел их по улицам.

Зная, что среди горожан много тех, кто не умеет читать, он взял с собой двух подчиненных Чжоу Цзышу мастеров, Лу Юя и Дуан Пэнцзюя. Используя внутреннюю ци, они слово за словом читали написанное вслух так, что даже вдалеке было хорошо слышно.

Люди высыпали на улицы, словно на празднество. Простолюдины и солдаты, следящие за порядком, собрались по обе стороны главной улицы. Неизвестно, кто первым бросил кусок гнилого, покрытого листвой овоща в голову начальника Северного департамента, который громко кричал о несправедливости обвинений, но постепенно толпа начала закипать: камни, гнилые овощи, плевки и все, что у них было, полетело в сторону шествия.

Воины, назначенные «поддерживать порядок», могли бы остановить их еще в самом начале, но они тоже были людьми; их друзья и родственники погибли на северо-западе. В результате солдаты и горожане стали одной семьей, а броски переросли в пинки и избиения.

Они знали, что эти люди – большеголовые, пузатые, толстые – из племени Вагэла. Больше те не были несравнимо сильными, не были непобедимыми. Именно эти чужаки сейчас напускали зловоние на мягкую, мирную землю, покрытую золотой пылью, убивая их братьев и семьи, сея хаос и разделяя людей навечно.

Никто не понял, когда Цзин Ци и Чжоу Цзышу исчезли из поля зрения. Цзин Ци стоял на высокой башне, некоторое время молча глядя на все это, а затем сказал:

– Цзышу, позже пообщайся с людьми и немного подбодри их. Тем, кого не забили до смерти, следует нанести еще один удар по черепу. Трупы нужно собрать, как только люди разойдутся, отрубить им головы и повесить над городскими воротами.

Цзышу мягко выдохнул, с ухмылкой покачав головой.

– Князь, ты не знаешь, но сейчас даже я чувствую облегчение на сердце, словно огромный камень, что сдавливал мне грудь, разлетелся на части.

Цзин Ци прищурился и вдруг наклонил голову, посмотрев на него:

– Слышал, что ты наконец отослал малыша Лян?

Чжоу Цзышу снова покачал головой, мучительно улыбнувшись.

– Если он не уедет, мне придется постоянно волноваться о нем. Если он попадет в переделку в подобное время, у меня не останется сил на помощь ему. Я приказал кое-кому увезти его.

– Позаботься о том, чтобы он не возненавидел тебя на всю жизнь, – ответил Цзин Ци, натянуто улыбнувшись.

– Князь, любовь глубока лишь тогда, когда ненависть ей соответствует, – пошутил Чжоу Цзышу. – Этот подчиненный не так любим людьми, как князь.

Цзин Ци замер на мгновение, а затем посмотрел на него, нахмурившись.

– Подшучиваешь над этим князем?

Чжоу Цзышу сдержал ухмылку.

– Князю нужно позаботиться о себе, не испорти здоровье злостью. Я все еще жду чаши хорошего вина, что ты обещал мне в будущем. Слышал, что… Наньцзянское вино из пяти ядов обладает немалыми целебными свойствами.

Несколько суровый вид Цзин Ци тут же испарился. После минутного затишья он мягко ответил:

– С твоим благословением, старый друг, если я действительно доживу до этого дня, то что уж говорить о вине – тогда я попрошу красивую госпожу  с тонкой талией из Наньцзяна стать твоей женой.

– Князь, если достойный человек сказал слово – его не вернуть и на упряжке из четырех лошадей [2]. Обещаешь? – быстро проговорил Чжоу Цзышу.

[2] 君子一言，驷马难追 (jūnzǐ yī yán, sìmǎ nán zhuī) – «слово – не воробей, вылетит – не поймаешь».

Цзин Ци протянул кулак, приподнял брови и взглянул на него. Чжоу Цзышу улыбнулся, тоже вытянул вперед кулак и легонько ударил им по чужому.

– Договорились.

После этого Цзин Ци начал постепенно готовить все для разделения столицы на несколько областей. За каждой из них был назначен человек, ответственный за ежедневное распределение продовольствия. Также он приказал расчистить несколько кварталов на пути, которым неизбежно пройдут воины. Солдаты ежедневно тренировались прямо на улицах, охрана была усилена. Три фейерверка оповещали весь город о каждом прибытии новых войск.

Хэлянь И успокоил семью Хэлянь Чжао, посмертно присвоив ему титул Великого главнокомандующего Чжунъюна [2], а его старшему сыну, Хэлянь Юю, титул принца крови [3] Янчэна. В первую очередь это было делом чести, но результат превзошел все ожидания. Старые прихвостни Хэлянь Чжао во главе с Цзянь Сыцзуном, его весьма бескультурным тестем, стали главной силой, осмелившейся высказаться в пользу войны.

[2] 忠勇 (zhōngyǒng) – досл. верный и храбрый, доблестный.

[3] 亲王 (qīnwáng) – член императорской фамилии, один из высших официальных титулов.

Десять лет назад Цзянь Сыцзун в тронном зале обнимал Чжао Минцзи, зовя его «сокровищем». Десять лет спустя головы Чжао Минцзи и других несчастных из Северного департамента были повешены над городскими воротами по приказу князя Наньнина. Давно ушедший на пенсию и теперь седовласый Цзянь Сыцзун привел с собой людей, с рождения служивших в поместье старшего принца, выстроил их в ряды, и те дрожаще преклонили колени перед Хэлянь И, прославляя императора.

Хэлянь И не назначал никаких генералов, лишь сбросил с себя драконьи одеяния и сменил их на боевую броню, заявив, что будет лично защищать столицу и отчаянно сражаться до самого конца.

Теперь вместо рассыпающейся горы песка за его спиной стояли безупречный Лу Шэнь, внезапно оказавшийся хитрым и жестоким Цзинь Бэйюань, недавно основанная непревзойденная [4] организация «Тяньчуан», огромная толпа пылких ученых и сильные скорбящие войска, прежде принадлежащие старшему принцу.

[4] 神鬼莫测 (shén guǐ mò cè) – досл. «непостижимая ни духам, ни демонам».

И в тот момент еще один человек вышел вперед – дочь главнокомандующего Фэн Юаньцзи, признанная ушедшим императором Хэлянь Пэем, принцесса Цзинъань, Фэн Сяошу.

Юная дева, недовольная нахождением в глубинах дворца, вдруг появилась здесь, одетая в военную форму. У нее были тот же упрямый взор и та же исключительно прямая осанка, что и у генерала Фэна когда-то. Она всем пошла в отца: пребывание в глубине дворца нисколько не изменило властные манеры семьи Фэн. Принцесса Цзинъань, уложив волосы в мужскую прическу, опиралась на копье. Опустившись на колени, она попросила Хэлянь И позволить ей, подобно Мулань [5], «служить в армии вместо отца».