Текст книги "Дотянуться до легенды. Трилогия (СИ)"
Автор книги: lanpirot
Жанры:
Альтернативная история
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 38 (всего у книги 43 страниц)
Она подняла голову и посмотрела на меня внимательно. Усталые глаза вдруг стали живыми – она поняла, что от неё требуется.
– Понимаю, – кивнула она.
– Я сейчас незаметно уйду, – я указал на окно, – а ты просто полежи, отдохни. Я за час оплатил… А когда вернусь, получишь еще столько же. Поможешь?
Она опять закивала, одновременно хватая с тумбочки купюру и пряча её за глубоким вырезом халатика.
– Тогда жди, и дверь до моего возвращения не открывай, – произнес я напоследок, открывая окно и технично выскакивая на крышу подвала.
Задний двор, куда выходило окно, оказался для меня настоящим подарком. Никто сюда не ходил – ни немцы, ни полицаи, ни сами «жрицы любви». Двор был непроходим: сплошь зарос бурьяном в человеческий рост, крапивой, репейником и еще какой‑то колючей дрянью.
По периметру торчали обломки забора, а в дальнем углу чернела груда битого кирпича – всё, что осталось от бывшего сарая, в который, похоже, попала авиабомба. Я присел на крыше подвала, прислушался. Тишина. Только где‑то в отдалении лаяла собака да мерно гудел мотор немецкого грузовика на соседней улице.
Спуститься с крыши было делом секунды. Я присел на край крыши, свесил ноги и мягко спрыгнул на землю. Сапоги сразу утонули в густой траве. Да я и сам в ней утонул с головой. Я замер, выжидая, но двор оставался тихим и безлюдным.
Перебежками, пригнувшись, я добрался до пролома в заборе, протиснулся в него и выскользнул в ближайший переулок.
Я быстро зашагал по булыжной мостовой мимо глухих стен заброшенных складов. До дома Зубова отсюда было не слишком далеко – я уложился за пятнадцать минут. Дверь Зубов открыл сразу, услышав условный стук. Увидев меня, он молча отступил в сторону. Я шагнул в тёмный коридорчик, а Зубов закрыл за мной дверь.
– Что случилось, Николай? – спросил он без предисловий. – Вы же должны были…
– У меня кое‑что изменилось, Пётр Михайлович, – перебил я учителя. – Группа Вебера на днях уходит в Вязьму.
Зубов замер.
– В Вязьму? – переспросил он. – Зачем?
– Там проживает человек по имени Николай Владимирович Маслов. Занимает партийную должность в Вязьме. Но на самом деле – это бывший ротмистр Брагин, белогвардеец. Двадцать лет живёт под чужим именем. Он знает, где спрятано золото Колчака. Веберы хотят его найти…
– Золото Колчака, – повторил он тихо. – Вы уверены?
– Абсолютно. Слышал из первых уст. Этот Брагин – единственный, кто знает точное место. Сообщите в центр, только нельзя допускать, чтобы этого Брагина спугнули. Да и нас не должны обнаружить. Брать всех нужно тогда, когда золото будет найдено. Сейчас оно очень нужно нашей стране.
– Понимаю, – кивнул Петр Михайлович, – срочно доложу руководству. – И нам бы еще встретиться перед вашим отбытием…
– Обещать не могу, – честно ответил я. – Даже сейчас я чрезмерно рискую. Если что, задействуйте тайник у водонапорной башни. Буду проверять его каждый день. Мне пора, – я бросил взгляд на часы, – у меня мало времени.
Зубов открыл дверь, и я шагнул на лестничную площадку.
– Николай! – тихо окликнул он Зубов.
Я обернулся.
– Берегите себя.
Я кивнул и быстро сбежал по лестнице. Выскочил на улицу, свернул в переулок и зашагал обратно к борделю. До конца оплаченного часа оставалось ещё двадцать пять минут. Вот и знакомый переулок, пролом в заборе, разросшийся бурьян. Я нырнул в непролазную чащу заднего двора и добрался до крыши подвала.
Подтянулся на руках, забросил ноги, лёг на живот и глянул в окно.
Леночка лежала на кровати в той же позе, в которой я её оставил. Я тихо постучал по стеклу. Она вздрогнула, обернулась. Увидев меня, она быстро открыла створку. Я протиснулся в окно, спрыгнул на пол, закрыл раму и задёрнул штору.
Потом взглянул на часы – до конца оплаченного часа оставалось ещё десять минут.
[1] Каломельная мазь (Kalomelsalbe) – это ртутный антисептик, основным действующим веществом которого являлся субхлорид ртути (однохлористая ртуть, или каломель). В первой половине XX века, до открытия и массового внедрения пенициллина, соединения ртути оставались единственным известным медицине местным средством, способным уничтожать бледную трепонему – возбудителя сифилиса. Солдаты были обязаны втирать её сразу после полового акта.
[2]Дулаг‑130 – нацистский транзитный лагерь для военнопленных, располагавшийся в Рославле. Для гражданского женского населения Рославля Дулаг‑130 был главным местом ужаса. Немецкая комендатура и биржа труда использовали лагерь как карательный инструмент: Если местная девушка отказывалась подчиняться приказам, уклонялась от трудовой повинности или подозревалась в нелегальной просветительской/коммерческой деятельности (включая нелегальную проституцию вне контроля немцев), ее арестовывали.В качестве наказания девушек отправляли в Дулаг‑130 на тяжелые принудительные работы (расчистка завалов, погрузка трупов погибших пленных в рвы) или запирали в карцер лагерной тюрьмы перед отправкой в концлагеря Германии. Угроза «отправим в Дулаг» была главным аргументом, с помощью которого нацисты заставляли местных жительниц Рославля идти работать туда, куда они не хотели, – в том числе на обслуживание немецких административных объектов и заведений, в том числе и борделей.
Глава 17
Я уселся на стул, расстегнул пиджак и устало потёр лицо ладонями. Леночка смотрела на меня с плохо скрываемым любопытством, но молчала, не лезла с расспросами.
– Спасибо, – сказал я тихо.
Она пожала плечами.
– Пять марок – хорошие деньги. За такие деньги можно и часок молча полежать.
Я криво усмехнулся и положил на тумбочку еще одну купюру в пять марок.
– Но десять марок всяко лучше пяти. Возможно, в ближайшее время мне еще понадобятся подобные услуги. Ты не против подзаработать?
– Смеёшься? – неожиданно воскликнула Леночка. – Я тут едва не за одну еду работаю, чтобы больную мать и детей прокормить… – А следом из её глаз покатились слёзы.
Черт! Вот я дебил! Откуда мне знать, как она сюда попала и какие жизненные обстоятельства толкнули эту девушку на столь отчаянный шаг?
– Прости, – потупившись, произнёс я. – Значит, могу в следующий раз на тебя рассчитывать? – спросил я, чтобы увести разговор подальше от её больной темы.
Она судорожно кивнула, схватила пятерку с тумбочки и спрятала её. Мы молчали до тех пор, покуда в дверь не постучали, и знакомый визгливый голос сутенёрши произнёс: «Время!». Я поднялся, одёрнул пиджак и вышел в коридор. Сдал номерок и вышел на улицу, состряпав на лице довольную физиономию.
Солнце уже село, но было еще жарко, пахло пылью и чем‑то сладковатым. Я глубоко вдохнул, стараясь выветрить из легких запах дешёвых духов и кислого мужского пота, которым насквозь пропитался этот рассадник разврата. Да еще и внутри меня разъедала горечь после слов Лены о голодающих детях и больной матери.
Ведь не приди в этот город немцы, ничего этого с ней и её родными не случилось бы… Но история не знает сослагательного наклонения, а вот моя ненависть к фрицам усилилась еще больше, если такое вообще возможно. Они еще ответят мне за каждую слезинку невинных людей.
Так или иначе, но алиби себе я создал. Кто его знает, не приставил ли ко мне старший Вебер соглядатая? Пусть я его пока и не могу вычислить, но кто может гарантировать, что это не так?
Я шёл по улице не спеша, стараясь держаться тени, чтобы не мозолить глаза многочисленным патрулям – до комендантского часа оставалось всего ничего. Даже имея на кармане документ‑вездеход от фон Лангермана, я не собирался привлекать их внимание к моей скромной персоне.
В голове крутились мысли о предстоящем разговоре с Зубовым, о Брагине‑Маслове, о золоте Колчака… Чёрт, игра набирала обороты! Одна ошибка – и мне крышка. Но не это меня волновало, а то, что при моём провале страна могла потерять золотой запас, с помощью которого можно было приобрести столько необходимого для фронта и приблизить победу.
До особняка барона я добрался как раз к началу комендантского часа. Ворота были открыты – у входа топтался Савелий, что‑то поясняя Штемпелю. Увидев меня, старик прищурился, весело ухмыльнулся и подмигнул:
– Ну что, паря, как члены размял? Девки‑то там справные, али так – и подержаться не за что?
– Справные, Савелий Лукич, – в тон ему ответил я, – есть за что подержаться. Хочешь, в следующий раз и тебя с собой возьму?
– А ты действительно к проституткам ходил? – взволновано спросил Штемпель, видимо старик рассказал своему подопечному, куда я намыливался. – Я тоже так хочу! С женщинами уже сто лет не общался…
– А чего с ними общаться, с энтими‑то, непотребными? – хохотнул старик. – Чай, не благородные мадамы, чтобы политесы разводить – сунул‑вынул и пошел.
– Ты же не сопливый пацан, Штемпель, – произнёс я. – Если приперло, так и сходи. Я‑то тебе зачем?
– Да как‑то… неудобно… что ли… – смущенно пожал плечами предатель.
– Неудобно срать в почтовый ящик, Штемпель, – грубо ответил я, чтобы отделаться от прилипчивого идиота, – и жопа в щель не пролезает, и газеты мешаются.
Услышав мою живописующую поговорку, старик громко заржал, а я продолжил:
– Захотел бабу – так и иди себе! А ко мне с таким предложением впредь попрошу не обращаться – процесс сугубо интимный. А я не переношу, когда кто‑то сует свои грязные ручонки в мой интимный процесс! Пообломать запросто могу! – с угрожающим видом надвинулся я на Соколова.
– Ну чего ты взбеленился, Пушкарь? – попятился от меня предатель. – Я ж просто спросил.
– А я просто ответил, – недобро буркнул я и, не оглядываясь, прошёл во двор.
Савелий проводил меня хитрым взглядом, но промолчал. Я вошел в особняк и уже направился к лестнице, чтобы подняться к себе и переодеться, как из‑за приоткрытой двери кабинета донёсся голос старого барона:
– Николай! Зайди ко мне.
Карл Фридрихович по обыкновению сидел за массивным дубовым столом. Рядом, в кресле, устроился Макс, тут же обнаружился и Фича, примостившийся на стуле у стены.
– Садитесь, мой юный друг, – кивнул старик, указывая на свободный стул.
Я сел на указанное место и уставился на барона преданным взглядом. Мне стало интересно, зачем он нас собрал в очередной раз – сегодня вечером мы уже встречались.
– Я наконец‑то получил посылку из Берлина, – произнёс старик с едва заметной гордостью. – Мои старые друзья из Абвера не подвели.
– Документы? – Я наклонился вперёд, не скрывая интереса.
– Документы, – подтвердил старый барон, доставая из ящика стола и раскладывая веером, как ловкий шулер колоду карт, советские паспорта, красноармейские книжки, эвакуационные предписания и еще кучу каких‑то справок с печатями разных наркоматов. А еще – целую кучу орденов и медалей СССР. Я заметил даже одну Золотую Звезду.
Я взял со стола ближайшую красноармейскую книжку и раскрыл её. Выглядел документ как настоящий, хрен придерёшься. Только я вот в своем времени читал, как такие вот «идеальные» подделки вычислялись нашими НКВДешниками и СМЕРШем, который, правда, на данный момент еще не был создан.
– Качественная работа, – признал я, не кривя душой. – Не чета тому, что покойный Профессор клепал.
– Профессор был кустарь‑одиночка, – пренебрежительно махнул рукой Макс. – А это – фабрика подделок, где собраны лучшие специалисты рейха. Эти документы выдержат любую проверку…
– Ну, а вот я бы так не сказал, – перебил я гауптманна, – внимательный проверяющий сразу вычислит липу. И всех нас тут же поставят к стенке.
– Это с чего ты так решил? – заинтересованно посмотрел на меня старший Вебер.
Да, сейчас я сильно рисковал, раскрывая секреты вычисления врагов нашими спецслужбами. Если мои собеседники передадут, то что я им сейчас сообщу в Абвер, сотрудникам НКВД, спецотделам и будущему СМЕРШу будет сложнее. Но я резонно надеялся, что барон не будет этим заниматься, поскольку самих фрицев он тоже считал врагами и помогать им не собирался.
В крайнем случае, в конце моей миссии, мне придётся уничтожить семейку Веберов, а вместе с ними умрут и все мои секреты. А для выполнения задания по поиску золота мне нужно, чтобы меня не смогли вычислить даже наши спецслужбы. Да и в лице барона я сейчас наберу еще больше очков доверия, чем даже было до этого.
Я провёл большим пальцем по корешку красноармейской книжки: как я и думал, скрепки сияли идеальным блеском, словно их только что доставили с завода.
– Смотрите, – произнёс я, поворачивая книжку к свету и протягивая её старому барону. – Это нержавейка. А где вы здесь видели нержавейку, Карл Фридрихович? Это не Германия – это Россия!
Я достал из кармана паспорт, сработанный еще Профессором из оригинальных «корочек», и скрепки на нём заведомо были покрыты ржавчиной.
– Скрепки на наших документах от сырости, пота и грязи за неделю покрываются рыжей трухой, а вокруг скобок появляются рыжие пятна. А тут, – я потряс произведением труда специалистов из Абвера, – хоть на выставку в музей. Любой внимательный особист с первого взгляда поймёт, что это – натуральная липа.
Старый барон нахмурился, надел очки на нос и впился взглядом в оба документа, которые я ему предъявил.
– А ведь и правда ржавые… – изумлённо протянул он.
– Таки и это ещё не всё, как говорят в Одессе, – продолжил я, беря в руки орден Красной Звезды. – Орден – дрянь! Посмотрите сами, Максим Карлович, ничего не замечаете?
Макс удивлённо вскинул бровь, но взял орден и перевернул его.
– Нет, – произнёс он, – выглядит, как настоящий. А что здесь‑то не так?
– Взгляните на пайку штифта, – ткнул я пальцем в оборотную сторону награды. – Идеальная круговая фаска. Заводская, механически выверенная. А у нас ордена паяют вручную, то есть не так ровно и с наплывами олова. А здесь сразу видна настоящая фабричная работа[1].
В кабинете повисла тишина. Фича тихо хохотнул где‑то в углу, но я не обращал на него внимания. Эти идиоты в Абвере, сидящие в тёплых берлинских кабинетах, на самых серьёзных щах думали, что понимают Советский Союз и как тут все устроено, не учитывая наш русский менталитет и тотальный дефицит всего и вся.
– Ладно, допустим, с орденом и скрепками мы что‑нибудь придумаем, – медленно произнёс старый барон, и в его голосе впервые за весь вечер прорезались нотки уважения. – Но остальное: предписания, путевые листы и прочее? На них нет скрепок – они идеальны.
Я с кривой усмешкой потянулся к пачке путевых листов, которые лежали отдельной стопкой. Взял верхний лист, потер его между пальцев – хорошая бумага – плотная, белоснежная, чуть не хрустящая. Я не выдержал и рассмеялся.
– Да, они идеальны!
– Что такого, Пушкарь? – нахмурился Макс, не понимая причин моего веселья.
– Если нас будут проверять с этими документами, – я вытер слёзы, выступившие от смеха, – нас тут же и примут под белы рученьки[2].
– Почему⁈ – рявкнул старый барон, теряя остатки спокойствия.
– Потому что это бумага высшего сорта! Вы что, не знаете, на чем печатают в СССР путевые листы? Их печатают на серой, тонкой бумаге – оберточной, а не на бумаге высшего качества. Иногда даже на обороте старых газет, а то и на бланках ещё царского времени из‑за тотального дефицита бумаги! А вы мне суете вот это! Да они выглядят как министерская грамота для передовика производства, а не бумажка, которой даже страшно подтереться! Да‑да, именно такими они должны быть, а не это вот… дерьмо, простите за мой дурной французский.
Макс фон Вебер медленно опустил орден на стол. Старый барон снял пенсне и устало провёл рукой по лицу.
– И еще, – решил я добить подельничков, – посмотрите внимательно на подписи в предписаниях и документах. – Тоже ничего не замечаете?
Макс впился глазами в подписи, но ничего подозрительного он не заметил.
– Нет, – мотнул он наконец головой. – Все ровно и аккуратно – не к чему даже придраться.
– Вот именно! – насмешливо фыркнул я. – Слой чернил слишком ровный – это факсимиле или копирка. У нас перьевыми ручками пишут, с разным нажимом, чернила то гуще ложатся, то жиже, ручка то царапает, то плюётся. А то и кляксу посадят, или обведут пару раз, если перо писать на полуслове перестало. А тут – идеально ровно. Живой человек так не пишет, герр барон.
Старший Вебер задумчиво почесал подбородок, а я обвёл торжествующим взглядом притихших немцев.
– Абвер сделал для нас идеальные документы, – подытожил я. – Настолько идеальные, что они кричат о немецком педантизме на каждом шагу. А вот кустарные подделки Профессора были хороши.
– Ты где его раскопал, Макс? – произнёс барон, взглянув на сына. – Его феноменальная наблюдательность просто поражает воображение!
– Случайно, – пожал плечами гауптманн, – вместе из окружения выходили.
– Тебе несказанно повезло, – усмехнулся старик, – такой человек в Абвере был бы на вес золота. Ему вполне можно доверить руководство всей диверсионной деятельностью на территории Советов, и он легко заткнёт за пояс многих берлинских теоретиков.
– Так может, надо срочно сообщить руководству Абвера о найденных… эмм… недочётах? – спросил Макс отца.
– А вот этого делать не стоит! – тут же возразил старик, а я порадовался, что мои предположения оказались верны – старый барон не спешил делиться с фрицами озвученными мною секретами. – Зачем давать такое преимущество тому, с кем нам так или иначе придётся сражаться в будущем.
– Согласен, Карл Фридрихович, – тут же поддержал я старика. – Не стоит этим делиться.
– Какие предложения, Николай? – спросил меня старый барон, в глазах которого я стремительно набирал вес.
– Переделывать, ваше превосходительство, – ответил я. – Своими силами и средствами. Основа у нас уже есть, а всё остальное – ловкость рук и никакого мошенничества. Расслабьтесь, господа, – усмехнулся я, – все будет в полном ажуре, как говорят французы!
– Тогда до завтра, господа! – распорядился Карл Фридрихович. – А с утра начинаем подготовку. Как только Николай разберётся с документами, назначим дату выхода. Спокойной ночи, господа!
Я вышел из кабинета, закрыв за собой тяжёлую дубовую дверь. Затем поднялся к себе и сел на кровать, размышляя, не совершил ли я сегодня непоправимую ошибку. Да, я только что сыграл ва‑банк: раскрыл перед баронами секреты, которые не должны были попасть в Абвер.
Но я рискнул – и выиграл! Теперь Веберы видели во мне не просто «одного из», а незаменимого специалиста. Это давало мне определённую свободу действий. Но и ответственность тоже возросла – теперь от меня ждут едва ли не чудес. Но чудо будет в самом конце нашей миссии, когда найденное золото Колчака послужит нашей победе.
Было еще рано, чтобы ложиться спать, и я решил немного поработать над обещанными «чудесами». Спустившись вниз, я направился на поиски Савелия, у которого должно найтись всё, что мне требовалось для работы. Старика, который еще тоже и не думал ложиться, я нашел на кухне.
– Чего тебе, паря? – спросил меня старик. – Не спится? Молодой же вроде ещё… Вот я помню, в твои годы мог спать, где только голову приклонил. А сейчас, эван, хорошо, если три‑четыре часа прикорну. Стариковская бессонница, едрить её налево! – незлобно выругался он.
– Сочувствую, Савельич, – усмехнулся я. – Ты какие‑нибудь травки успокаивающие заваривай, – посоветовал я старику, – говорят, помогает.
– На том свете высплюсь, – отмахнулся он. – Так чего тебе? Ты же не просто так меня искал?
– Горелка мне нужна, Савелий Лукич, – озвучил я, – олово для пайки, ну, и паяльник. А еще – уксус, соляная кислота, чернила, желательно разных цветов и…
– Стой‑стой‑стой, паря! – замахал руками старик. – Куда разогнался‑то? Давай постепенно, а то я за тобой не поспеваю…
[1]В СССР изготовлением боевых наград (например, орденов Красной Звезды, Отечественной войны, знаков Героя) занимался Монетный двор. Из‑за условий военного времени, дефицита ресурсов и огромных объемов производства многие процессы выполнялись полукустарно или вручную. Советский мастер припаивал нарезной штифт (винт) к серебряной или золотой основе ордена с помощью обычного припоя и ручной горелки. Из‑за этого вокруг основания винта всегда оставался небольшой, неравномерный наплыв олова/припоя, часто асимметричный. Металл зачищался вручную, без фанатизма, лишь бы деталь держалась намертво. Немецкий «Абвер» и технические лаборатории предприятия «Цеппелин», производившие фальшивые награды для агентов, подходили к делу с сугубо немецкой промышленной культурой.
[2]Реальная история немецкой операции «Вяз» – один из самых курьезных и известных проколов немецкой бюрократии. Советские путевые листы печатались на отвратительной, серой, тонкой бумаге (иногда на обороте старых газет или бланков царского времени из‑за дефицита).
Немцы напечатали путевые листы для целой автоколонны диверсантов на роскошной, плотной, белоснежной бумаге высокого качества. Когда колонну остановил обычный регулировщик, его поразил тот факт, что в прифронтовой разрухе шофер протягивает ему документ, который выглядит как министерская бумага. Вся группа была арестована.



























