Текст книги "Дотянуться до легенды. Трилогия (СИ)"

Автор книги: lanpirot

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 43 страниц)

Комиссар снова затянулся папиросой.

– И вот тут, товарищи, начинается самое интересное: агент вражеской разведки видит перед собой не дознавателя, а своего – в каком-то роде – собрата по несчастью. Ведь следом придут и за ним. А если дознавателям нет разницы в том, диверсант ты или нет… Это должно подстегнуть вражеского агента к какому-либо действию.

Комиссар посмотрел на меня, и в его глазах я увидел тот самый холодный расчет.

– И вот тут, товарищи, я в этом уверен, он может проговориться. Скажет что-то такое, чего нам не расскажет ни под какими пытками. Может быть, он даже предложит тебе, Коля, пытаться бежать вместе с ним из-под охраны… И тогда попытайся выдавить из него как можно больше информации: куда и зачем? Возможно, из этой затеи ничего путного и не выйдет, но мы должны попытаться.

– К тому же, из Особого отдела армии, куда мы передали информацию и свои соображения, пришло одобрение, – произнес полковой комиссар. – Теперь, товарищ старший сержант, всё зависит только от тебя…

В землянке повисла тишина, все взгляды присутствующих скрестились на мне.

– Согласен ты на участие в наших «оперативных играх» или нет? – продолжил Егор Фомич. – Не хочу, чтобы ты действовал только по приказу.

– Я готов, товарищ полковой комиссар, – не задумываясь, ответил я. – Только не знаю, сумею ли достоверно сыграть эту «роль»? Ну, и побои мне как изобразить?

Майор Скрипка хмуро посмотрел сначала на комиссара, а затем на меня:

– И как, Егор Фомич, предлагаешь изображать побои? – наконец произнес майор. – Чтобы он выглядел убедительно? Избить?

– Никто его серьёзно бить не собирается, Григорий Гордеевич, – покачал головой полковой комиссар. – Поверхностные ссадины можно легко нанести – даже больно не будет. Разбитую губу – тоже. Крови в медсанбате возьмем, рубаху на груди зальём, лицо помажем, синяк под глаз – и хрен подкопается! – Он неожиданно осёкся и повернулся ко мне:

– Да о чём я… Это всё, если только ты согласен, Николай…

Я и не раздумывал особо, ведь этот гад уже убил Жмуркина, Ефимчука, Джумангалиева, Сапрыкина. Пусть, и не своими руками, но без него не обошлось. А сколько еще наших погибло от его рук и еще погибнет, если нам не удастся узнать его планы?

– Я согласен, товарищ полковой комиссар, – произнес я твердо. – Если для дела надо – потерплю.

Комиссар кивнул, и на его лице появилась едва заметная улыбка.

– Коля, ты уверен? – обеспокоенно спросил Ким.

– Уверен, товарищ капитан. Если эту сволочь не расколоть, может быть намного хуже, чем разбитая губа, пара синяков, да залитая кровью рубашка.

– Тогда не будем терять времени, – произнес полковой комиссар, поднимаясь из-за стола. – Сергей! – крикнул он в сторону двери. – Зайди!

Дверь открылась, и на пороге появился знакомый мне младший политрук.

– Беги в медсанбат, – распорядился Егор Фомич. – Возьми там каких-нибудь тряпок, пропитанных кровью. Там этого добра должно быть достаточно. И бегом обратно. Срочно! Да и позови мне Филипчука...

Политрук козырнул и пулей выскочил из землянки. Минут через пятнадцать в землянку вошёл невысокий и коренастый боец с лицом, похожим на ноздреватый кирпич – таким же угловатым и красным. На петлицах – старшинская «пила», а нарукавные звезды выдавали политработника.

Только вот со званием я никак определиться не мог, поскольку с таким никогда не сталкивался. Благо, память Коли опять вовремя выручила – такое сочетание петлиц и звёзд называлось помполитрука или замполитрука[1].

– Товарищ полковой комиссар, – доложился вошедший, – помполитрука Филипчук по вашему приказанию явился!

– Отлично, – кивнул Егор Фомич. – Задача понятна?

– Так точно, товарищ полковой комиссар, – коротко бросил Филипчук, разглядывая меня тем самым профессиональным взглядом, каким мясник разглядывает приготовленную к разделки тушу. – Сделаем всё в лучшем виде!

[1] Помполитрука (помощник или заместитель политрука) – это штатная должность младшего военно-политического состава в Красной армии (РККА) и ВМФ СССР, введенная в 1938 году. Ее часто ошибочно называют званием, однако это была именно должность, которая по своему статусу соответствовала старшине.

Глава 16

Когда Филипчук даже без озвучивания приказа ответил, что задача ему понятна, я понял, что товарищи из политсостава ни капли не сомневались, что я соглашусь на эту авантюру. И задание помполитруку – аккуратно набить мне морду – было поставлено сильно заранее, до моего согласия. Ну, и ладно, если удастся вытрясти из Вебера хоть какие-то сведения, это будет не зря.

Егор Фомич поднялся из-за стола и подошёл ко мне.

– В общем так, Николай, – произнес он, – с этого момента ты считаешься агентом особого отдела. Работать будешь под псевдонимом…

– Мастер огня, – неожиданно брякнул «батяня». – После моста под Сокольничами лучшего оперативного псевдонима для Коли не придумать.

– А что? – так же неожиданно согласился полковой комиссар. – Пусть будет «Мастер огня».

– А зачем всё это? – решил я на всякий случай провентилировать ситуацию. – Зашел-вышел, делов-то?

– Это на случай, если операция, так скажем, несколько затянется, – пришел на помощь своему начальству Фёдор Игнатьевич. – Ну, не поведётся сразу на нашу «подсадную утку» этот гауптманн. Может, придётся его еще немного помариновать и на допросе хорошенько «проработать», чтобы он понял, что некуда ему деваться. И дорога у него одна – к стенке. А ты – рядом в этот момент окажешься. Такой же, которого тоже, возможно, скоро к стенке поставят.

– Задачу уловил, мастер? – усмехнулся Егор Фомич.

– Уловил, товарищ полковой комиссар!

– Егор Фомич, – произнёс комиссар, – не на плацу. Да и задача у тебя сейчас совсем не по уставу. Но ты парень крепкий, неглупый, волевой, да и вообще –настоящий герой! Не передумал?

– Нет, Егор Фомич, – мотнул я головой.

– Тогда сейчас будет… немного неприятно, – произнёс он тихо, но твёрдо. – Но… – Он развёл руками, – по-другому никак. Эта тварь фальшь за версту учует. Театральным гримом его не проведёшь. Надо наверняка – по-настоящему.

– Товарищ полковой комиссар, – укоризненно протянул я, – Егор Фомич, ну чего вы меня как барышню-институтку уговариваете! Мы еще мальчишками в кровь бились из-за сущей ерунды, а тут такое ответственное задание.

– Отлично! – кивнул полковой комиссар. – Зато будет убедительно: синяк, разбитая губа, ссадины.

Я согласно кивнул, другого ответа от меня всё равно не ждали.

– Тогда начинай, Филипчук, – комиссар отошёл в сторону, доставая папиросу.

Помполитрука шагнул ко мне, засучивая на ходу рукава гимнастёрки.

– Встаньте, товарищ, – коротко произнёс он.

Я поднялся с табурета. Филипчук, прищурясь, оглядел меня с ног до головы, словно прикидывая, куда лучше бить. Потом резко, без предупреждения, саданул меня кулаком в скулу – коротко, хлёстко, но без размаха. Голова дёрнулась в сторону, в скуле разлилась тупая, горячая боль. Из глаза сразу потекли слёзы – не от обиды, а рефлекторно.

Второй удар – в бровь, чуть выше глаза. Кожа лопнула, по щеке потёк тонкий ручеёк крови. Третий – открытый ладонью по губе. Губа тут же припухла, во рту появился медный привкус. Я думал, что на этом все, но Филипчука, похоже, понесло: четвёртый удар – короткий, прямо под дых.

Я «на автомате» ушёл с линии атаки, развернув корпус, и блокировав удар рукой. Филипчук, видимо, ожидал, что я согнусь, и потому по инерции подался вперёд, намереваясь добавить еще и вторым кулаком. Но я ему этого не позволил – я вам здесь не мальчик для битья – и крепкий кулак помполитрука лишь просвистел мимо. А во мне реально проснулся тот самый рефлекс, который в моей прошлой жизни вырабатывался годами тренировок, спаррингов и реальных драк не на жизнь, а насмерть. А еще взыграли чувства молодого парня, который в жизни тоже никому спуску не давал.

Тело Коли было молодым, быстрым, послушным, и мой опыт идеально лёг на эту молодую плоть. Филипчук уже замахивался для очередного удара, широко, «по-деревенски». Я резко шагнул ему навстречу – внутрь замаха, и коротко пробил ладонью в солнечное сплетение – получи.

Филипчук охнул, воздух из него вышел со свистом. Не давая ему восстановиться, двойка в корпус – слева и справа, коротко и жёстко. Второй удар пришёлся точно в печень, и помполитрука дёрнулся, складываясь пополам.

А дальше – техничная подсечка: правой ногой за его опорную ногу, левой рукой – толчок в плечо. Потеряв устойчивость, помполитрука отлетел к бревенчатой стене, основательно приложившись к ней спиной. После этого он медленно осел на земляной пол. Установившаяся в землянке тишина нарушалась лишь нашим тяжелым дыханием.

Егор Фомич медленно отнял папиросу изо рта и посмотрел на меня с таким выражением, каким смотрят на что-то совершенно непредсказуемое. Остальные командиры подскочили на ноги – они тоже не ожидали от меня подобной прыти с применением системы рукопашного боя. А то, что я знаком с этими приёмами не понаслышке, они увидели своими собственными глазами.

– Быстро сели все по местам! – рявкнул полковой комиссар. – А ты, Коля, успокойся, и тоже садись!

Я разжал кулаки. В скуле всё ещё пульсировала тупая боль, из разбитой брови сочилась кровь, но всё это были сущие мелочи. Филипчук сидел на полу и тряс головой. Лицо у него было ошарашенным, но не злым – скорее, удивлённым. Он моргал, пытаясь сообразить, что это сейчас было.

– Товарищ помполитрука, – произнёс я спокойно, протягивая Филипчуку руку и помогая подняться, – без обид, но ты мне чуть челюсть не сломал. А она мне дорога. Да и что-то ты разошёлся…

– Согласен, что-то разошёлся ты Филипчук, – повторил мои слова полковой комиссар.

Филипчук поднялся на ноги, потирая бок, оправил гимнастёрку и… потупился.

– Оказия вышла, товарищ полковой комиссар, – пробурчал он, не поднимая глаз. – Забылся. Привычка…

– Привычка? – эхом повторил Егор Фомич. – Ты это брось, Филипчук! Забылся он... Чуть агента нам не покалечил к чертям собачьим!

– Да он и не покалечил бы, товарищ полковой комиссар, – неожиданно подал голос Ким, который уже успел оценить ситуацию. – Вы же видели, как он его положил? Интересная техника, я боксом занимался… Но это не бокс... Это что-то более эффективное, боевое…

– Ну ты даёшь, Сиротинин, – качнул головой Егор Фомич, пряча папиросу обратно в пачку. – Я думал, ты артиллерист. А ты, оказывается, ещё и боец-рукопашник.

– Так я ж говорил, товарищ полковой комиссар, – пожал я плечами, – мальчишками в кровь бились…

– Понял, товарищ полковой комиссар! – Понятливо кивнул помполитрука.

Он ещё раз виновато посмотрел на меня – теперь уже без тени агрессии, скорее, с уважением – и вышел из землянки, прикрыв за собой дверь.Егор Фомич подошёл ко мне ближе, внимательно осмотрел моё лицо.

– Ну что, боец, терпимо?

– Нормально, – ответил я, сплёвывая кровь в сторону на земляной пол. – Губа опухает, разбитая бровь течёт, скула ноет. По-моему, в самый раз для убедительности?

Вот теперь Егор Фомич не сводил с меня цепкого взгляда, в котором я разглядел «искры» сомнения и недоверия.

– Скажи-ка мне, «Мастер огня»… – тихо, почти ласково начал он, и от этого ласкового тона у меня по спине пробежал холодок. – Или лучше тебя теперь называть «Мастером кулака»? – Подозрения в голосе комиссара проявились куда ощутимее. – Откуда у простого артиллериста такие познания в рукопашном бою? Филипчук у нас малый не промах, а ты его уложил так, словно всю жизнь только этим и занимался. Я такое только на тренировках специальных агентов НКВД видел.

– Действительно, Николай, – подключился комбат, – даже я не знал, что ты так умеешь.

Я почувствовал, как внутри всё похолодело – вот это прокол. Рефлексы, выработанные десятилетиями тренировок в моем прошлом, идеально наложились на физику Коли, но вот подобного опыта у самого парня быть не могло в принципе.

Я лихорадочно начал перебирать в уме варианты очередной «легенды», ныряя в архивы Колиной памяти, которые начали стремительно мелькать у меня в голове. Мне нужно было срочно придумать что-то, что не противоречило бы «анкетным данным» моего реципиента.

И история, снабженная дополнениями уже из моей памяти, начала постепенно оформляться в моём сознании в стройную картину. Детство и юность Коля провел в Орле. У его отца – Владимира Кузьмича – обычного рабочего вагоноремонтного завода, был друг – бывший военный, служивший долгое время на Дальнем Востоке.

И этот человек – дядя Степа, как якобы я его называл в тридцатых, лично знал Василия Ощепкова и занимался у него «приёмами рукопашного боя». В моем времени имя Ощепкова, создателя самбо, было на слуху, а вот уже в конце тридцатых про него предпочитали не говорить вслух, да и сама «японская борьба» в СССР находилась в опале.

Похоже, история сложилась. Я тяжело вздохнул, вытирая кровь с разбитой губы рукавом.

– Товарищ полковой комиссар... – начал я тихо, стараясь, чтобы в голосе зазвучали нужные нотки – стыд, страх и явная горечь. – Это... это действительно не армейская наука. И не бокс...

– Продолжай, товарищ старший сержант, – произнёс Егор Фомич, закуривая очередную папиросу.

Я быстро, четко и коротко озвучил только что придуманную «на коленке» версию про друга семьи – дядю Стёпу, ученика Василия Ощепкова, который и начал учить десятилетнего Колю «хитрым японским приемам». Сначала, как игре, а затем и серьёзнее.

Так продолжалось до тех пор, пока не пришел тридцать седьмой год, и дядя Стёпа исчез из жизни подростка Коли. Но заниматься Коля не бросил – несколько лет занятий не прошли даром – дальше он развивался как боец-рукопашник уже в одиночку. И тайно.

– Понятно… – произнёс батальонный комиссар Фёдор Игнатьевич и замолчал.

Тема тридцать седьмого года в сорок первом была... скажем так, не самой удобной для обсуждения. Любой намек на «ошибки руководства» мог аукнуться кому угодно. Егор Фомич переглянулся с Фёдором Игнатьевичем.

А я понял, что попал в точку – моя легенда была идеальной. Она не только объясняла мои навыки, но и делала любую проверку абсолютно невозможной на данный момент: «учитель» репрессирован в тридцать седьмом, а город Орел, судя по моему знанию истории, очень скоро окажется в зоне оккупации.

– Понятно, – наконец сухо произнес и Егор Фомич. —Знаешь, Коля, мне сейчас кажется, что нам с тобой очень и очень повезло…

Вошедший в этот момент младший политрук притащил тазик с окровавленным тряпьём. Но рубашка моя уже была и без того заляпана сочившейся из разбитой губы и брови. Рубаху на мне ловко порвали в нескольких местах, и через пять минут я выглядел так, словно меня действительно несколько часов «ломали» отмороженные особисты.

«Батя», покачав головой, произнес:

– Ну и рожа у тебя…

«Шарапов[1]», – мысленно добавил я на автомате.

– Теперь главное, чтобы Вебер тоже поверил, – отозвался я уже вслух, прикоснувшись пальцами к распухшей губе.

Егор Фомич встал, подошел ко мне вплотную и внимательно оглядел.

– Готов, «Мастер огня»? – спросил он, оставшись довольным от увиденного.

– Готов! – У меня не было ни капли сомнений.

– В общем, Коля, – он положил руку мне на плечо, – ты должен стонать, бредить, жаловаться и на чём свет нас всех проклинать. Скажешь, что тебя заставляли подписать признание, что ты немецкий шпион, и всё такое прочее… Ты умный парень, знаешь, как и что сказать. Не забудь сообщить, что красным комиссарам все равно – они расстреляют тебя завтра или послезавтра. Вебер должен понять, что нам плевать на доказательства, что нам нужны «козлы отпущения» и «галочки» для отчетов.

– Я всё понял, товарищ полковой комиссар.

– Если он заговорит, – подключился и Фёдор Игнатьевич, – если предложит бежать или еще что-то – поддерживай игру. Вытягивай как можно больше информации. Куда бежать? Кто встретить? Что нужно будет делать? Ну… удачи, тебе, Николай. Знаю, что могу на тебя положиться. И... прости за разбитое лицо.

– Ничего, товарищ полковой комиссар, – криво улыбнулся я, и из разбитой губы снова потекла кровь. – На войне как на войне.

– Конвой! – заорал батальонный комиссар. – Увести!

Дверь открылась, и двое крепких бойцов, появившихся в блиндаже, взяли меня под руки. Как только меня вывели из штабного блиндажа, я тут же повис у них на руках – для пущей убедительности. Утренний воздух ударил в лицо прохладой и запахом сосны, но мне было не до природы. Адреналин снова начал закипать в крови.

Меня притащили к той самой землянке, где я сидел вчерашним днём. Часовой открыл тяжелую дверь. Внутри было темно, рассвет только-только разгонял утренний полумрак, но я заметил гауптманна Вебера, он же «сапер Еремеев», валяющегося на нарах.

Он поднял голову, когда меня грубо толкнули внутрь, и я тяжело рухнул на земляной пол, издав тихий, хрипящий стон. Дверь захлопнулась, мы остались вдвоем. Я лежал, не шевелясь, уткнувшись лицом в землю, и ждал. Ждал, когда Вебера проймёт, и он, наконец, начнёт меня расспрашивать.

Едва дверь захлопнулась, гауптманн соскочил с нар и оказался рядом со мной. Он опустился на колени и тронул меня за плечо. Ну что, понеслась душа в рай?

– Братишка! – выдохнул он мне в ухо, и я услышал в его голосе неподдельную тревогу. – Ты живой, а? Чего они с тобой сотворили, изверги?

Он осторожно, почти бережно, перевернул меня на спину. Вид у меня, надо признать, был тот ещё. Филипчук со своим «визажем» постарался на славу: губа распухла, из разбитой брови всё еще подтекала кровь. А разорванная рубаха на груди была буквально пропитана тёмными бурыми пятнами.

– П-помоги... – простонал я, стараясь, чтобы голос дрожал и срывался. – Вдохнуть нормально не могу...

Вебер тут же подхватил меня под мышки и помог сесть, прислонив спиной к бревенчатой стене.

– Сейчас-сейчас, браток, – бормотал он, суетясь вокруг меня. – Сейчас я тебе помогу... Ты держись, слышишь? Не вырубайся! – слегка тряхнул он меня, когда я закатил глаза. – Держись!

– Не… могу… Плохо… мне… – Продолжал я отыгрывать свою роль.

– Слушай... – тихо произнёс гауптманн, наклонившись ко мне так близко, что я чувствовал его дыхание. – Слушай меня, старичок. Ты слышишь меня? – И он опять меня слегка тряхнул.

– С-слышу... – выдохнул я, старательно имитируя человека, которому каждое слово даётся с трудом.

– Что с тобой? – Его голос стал ещё тише, почти шёпотом. – Почему тебя так избили? Что им нужно было от тебя? А с бойцами Матвеича что? – Как из рога изобилия посыпались на меня вопросы диверсанта.

Я медленно, с видимым усилием, произнёс:

– С Матвеичем… всё… хорошо, как и с его… бойцами… Повезло… А мне, похоже, нет… Особисты не поверили… Били… Долго и больно били…

– И... – Вебер непроизвольно сглотнул, похоже, его начало постепенно пронимать. – И что они хотели?

– Чтобы я... – Я сделал продолжительную паузу – мне ж хреново, твою медь. – Чтобы я подписал... что я шпион. Немецкий.

– И ты... подписал?

– Не сразу… а к-куда денешься... – хрипло выдохнул я. – Иначе били бы еще… Они мне не верили… всему, что я рассказал – не верили... Им всё равно... Им главное перед начальством выслужиться, что они предателей-диверсантов ловят... А кто ты на самом деле – им плевать... Похоже, расстреляют меня не сегодня-завтра…

– Вот суки! – выругался он. – Нет простому солдату житья от этих комиссаров. Этак и меня они под пулю подведут.

– И тебя могут, браток... Мы же вместе… из окружения выходили... Значит, и ты... того... такой же… как я…

Вебер вскочил на ноги и начал нервно шагать по тесной землянке – три шага в одну сторону, три в другую. Больше тут не разгуляешься. Я наблюдал за ним краем глаза, стараясь не шевелиться – изображать полумертвого надо было до победного конца.

Он резко остановился и повернулся ко мне. Стало ясно – фриц поверил, что загнан в угол и нужно срочно принимать решение. Однако в его глазах, против моего ожидания, совершенно не было паники – там присутствовал лишь лихорадочный и отчаянный блеск.

– Слушай меня, братишка, – произнёс он быстро, тихо и очень серьёзно, присев рядом со мной на корточки. – Ты жить хочешь?

[1]На самом деле фразы «Ну и рожа у тебя, Шарапов!» в фильме Станислава Говорухина «Место встречи изменить нельзя» не существует – Жеглов говорит: «Ну и рожа у тебя, Володя!» и «Ну и видок у тебя, Шарапов».

Глава 17

– Слушай меня, братишка, – произнёс гауптманн быстро, тихо и очень серьёзно, присев рядом со мной на корточки. – Ты жить хочешь?

Вот оно! Сейчас главное не спугнуть и не наделать ошибок – опыта агентской работы у меня не было, да и актёр из меня, наверное, так себе. Никогда себя в подобном амплуа не пробовал. Не доводилось как-то.

– Х-хочу... А кто ж… не хочет?

Я даже слегка зашевелился, показывая, что эта новость придала мне кое-каких сил.

– Ты же понимаешь, что если ничего сейчас не предпринять – то тебя… А, скорее всего, и меня тоже... – он сделал паузу, словно нагнетая и без того напряженную обстановку, – ...пристрелят. Понимаешь?

– П-понимаю... – кивнул я, подтягивая себя повыше.

Вебер с одобрением качнул головой, понимая, что силы у меня еще остались.

– Значит, нам надо отсюда сваливать! – наконец выпалил он. – Понимаешь? Уходить. И как можно быстрее... Пока нас здесь не кончили комиссары.

То, чего ждали Егор Фомич и Фёдор Игнатьевич, произошло – Вебер сам заговорил о побеге. Теперь нужно узнать конечную точку – куда он так стремился попасть.

– А к-куда мы побежим? – простонал я, старательно изображая человека, который уже ни во что не верит. – Да нас на любом посту без документов…

– Будешь меня слушать и помогать – выживешь! Есть у меня в Рославле несколько хороших знакомых, которые нам помогут. Такие же, как мы с тобой – которые понимают, что красные комиссары – зло. Они нам помогут – сделают документы. Настоящие. И спрячут до поры, если нужно будет залечь на дно.

Я внимательно слушал, стараясь не упустить ни слова. Если у Вебера есть «люди», которые «делают документы», значит, речь идёт о серьёзной сети. Однако, пока он не сказал ничего конкретного, кроме того, что этим «людям» ненавистен советский режим.

– И что я должен сделать? – хрипло спросил я.

– Помоги мне выбраться отсюда, – произнёс Вебер. – Хотя бы попробуй – тебе терять нечего! А когда мы доберёмся до своих – я устрою твою жизнь. В город мы сумеем проскользнуть незамеченными – везде сейчас такая неразбериха... А в мутной воде, братишка, легче всего ускользнуть. Главное из-под охраны выскользнуть.

– А если поймают? – хрипло спросил я, отводя взгляд, изображая смятение. – Расстреляют же…

– А тебе не один ли чёрт – за что тебя хлопнут? Но если получится – я устрою твою жизнь. Клянусь! Решайся, парень...

Он отстранился, давая мне время «на подумать». В голове лихорадочно крутились мысли. Перво-наперво – Вебер поверил, что я на его стороне. А вот конкретики пока никакой. Только то, что в Рославле есть некие «люди», способные «помочь» этому гаду. И всё. На все мои последующие расспросы, Вебер технично уклонялся, обещая, что решит все проблемы, едва оказавшись на воле.

Я медленно, с видимым усилием, кивнул. В моих глазах, по моей задумке, должны были читаться и страх, и отчаянная, цепкая надежда на спасение.

– Х-хорошо... – прохрипел я, цепляясь рукой за его гимнастёрку. – Я помогу. Только... только не обмани...

Вебер с облегчением выдохнул – он мне поверил. Только вот что дальше? Никаких конкретных сведений он мне не выдал.

– Держись, парень, – произнёс Вебер, помогая мне перебраться с земляного пола на нары. – Приходи в себя побыстрее, и мы отсюда свалим…

Он не успел договорить, как дверь открылась и на пороге появился уже очень хорошо знакомый мне младший политрук:

– Еремеев, на выход!

– Надеюсь, что меня сразу к стенке не поставят, – шепнул мне на ухо псевдо-Еремеев, – и я еще вернусь. После этого он вышел из землянки под конвоем особистов.

Минут через пять после того, как увели Вебера, дверь землянки снова скрипнула, и на пороге появился полковой комиссар Егор Фомич. Комиссар бегло оглядел тесное и темное помещение, а затем уселся на нары рядом со мной.

– Ну что, «Мастер огня», докладывай. Удалось что-нибудь вытянуть из этого гада? Понимаю, времени прошло всего ничего, но мы должны были сразу после тебя дёрнуть его на допрос, чтобы не порождать сомнений.

Я тоже уселся на нары – до возвращения Вебера играть роль полумертвого бедолаги больше не имело смысла.

– Поверил он мне, Егор Фомич, – произнёс я, стараясь говорить чётко, несмотря на распухшую губу, – полностью поверил. Сам предложил побег. Сказал, что в Рославле у него есть «люди», которые «помогут» – сделают документы, спрячут, если нужно будет залечь на дно. Но на этом – всё. Больше никакой информации вытянуть из него не получилось. И, скорее всего, не получится – слишком тёртый он калач.

– М-да… – произнёс он огорчённо. – В принципе, шанс действительно был весьма мал… Значит, в Рославле у него есть «свои» люди?

– Да, в Рославле, – подтвердил я. – И это люди, которые «понимают, что красные комиссары – зло», – процитировал я слова немца.

– А если в Рославле у него диверсионная группа? – предположил комиссар. – Ведь это, Коля, уже совсем другая песня… Это может быть целая агентурная сеть, которую немцы начали создавать заранее. Понимаешь, что это значит?

Я кивнул: Рославль – крупный транспортный узел. Если немцы успели там создать сеть, это может обернуться огромными проблемами для всего фронта, о чем я и сообщил Егору Фомичу.

– Точно! И поэтому останавливать операцию сейчас мы просто не имеем права! Так что слушай меня внимательно, Коля. Сейчас я отвлеку от допроса Фёдора Игнатьевича. Скажу ему, что есть более срочные дела, чем возня с одним дезертиром. Он отложит допрос этой вражеской сволочи на пару часов.

– А зачем? – не понял я.

– А затем, – усмехнулся комиссар, – мы уже дали понять шпиону – никто с ним возиться не будет. Всё, что его ждёт – расстрел по законам военного времени. Вас обоих расстреляют – это Фёдор Игнатьевич постарается до него донести, перед тем, как его вернуть сюда. Улавливаешь?

Я медленно кивнул, начиная понимать ход его мысли.

– Он поймет, что бежать надо прямо сейчас, и начнёт действовать.

– А мне что же, придётся бежать с ним? – Я уже понял, куда «клонит» комиссар.

– Именно! Ты умный парень, Коля. Всё правильно понял – ты бежишь с ним, втираешься в доверие, становишься своим человеком…

– Я не смогу! Я же неподготовленный агент – он меня вычислит…

– Сможешь! – отрубил Егор Фомич. – Пойми, Николай, это очень серьёзно! Нам неизвестно, на что способна эта группа диверсантов в Рославле, но если к ним направили целого гауптманна Абвера…

Он немного помолчал, а затем продолжил:

– В Рославле у нас есть свой человек. Глубоко законспирированный агент, на случай, если… если немцы, всё-таки, войдут в город… – Помявшись, наконец произнёс он.

Наконец-то комиссар не стал юлить, отлично понимая, куда катится фронт. Только войдут фрицы в город не «если», а «когда». Точной даты я не помнил, но где-то в первых числах августа.

– А теперь запоминай!

Я сосредоточился, готовый запомнить каждое слово Егора Фомича.

– В Рославле, на улице Советской, дом четырнадцать, – произнёс комиссар, – проживает некто Зубов Пётр Михайлович. На вид – лет сорок – сорок пять, худой, с проседью в волосах, носит пенсне. На данный момент работает учителем в местной школе. Это – твой контакт в городе.

Я кивнул, повторяя:

– Улица Советская, дом четырнадцать. Зубов Пётр Михайлович. Учитель.

– Теперь пароль, – продолжил комиссар, – «Я хотел бы у вас брать уроки немецкого. Вы же учитель?». Отзыв – «Я учитель, но преподаю математику». Запомнил?

– Пароль: я хотел бы у вас брать уроки немецкого. Вы же учитель? Отзыв – «Я учитель, но преподаю математику», – повторил я.

– Молодец, – кивнул Егор Фомич. – Как только у тебя появится весомая информация, срочно связывайся с агентом. Он найдет способ, как нам её передать. Мы его предупредим о твоем возможном появлении, но ты выйди на него, как только сможешь. Связь будем держать именно так.

– Уяснил, товарищ полковой комиссар.

Егор Фомич поднялся.

– Пора, – тихо произнёс он, – а тебе удачи. Держись, Коля. И помни – от тебя сейчас зависит очень многое. Нам надо обязательно разоблачить эту диверсионную сеть в Рославле. Тогда это будет огромная наша победа. А бежать мы вам поможем, так что – не подведи, мастер огня!

– Не подведу, товарищ полковой комиссар, – твёрдо ответил я.

Егор Фомич кивнул, ещё раз посмотрел на меня пронизывающим взглядом, а затем повернулся и вышел из землянки. Дверь за ним тихо закрылась, и я остался один, пытаясь осмыслить происшедшие со мной изменения.

Как-то очень быстро и стремительно я стал агентом особого отдела. Никогда бы не подумал, что мне придётся стать бойцом «невидимого фронта», да еще и с заданием внедриться к немцам и раскрыть их диверсионную сеть. Я обычный боец, а не контрразведчик, хотя память мне до сих пор этого не открыла, но оставалось чувство, что это именно так. И вот теперь я небезосновательно спрашивал себя: а справлюсь ли?

Честно говоря, я и сам не знал. Опыта агентурной работы у меня не было. Из всего, что я знал про шпионов – это фильмы, да книги, которых я перечитал в своей жизни немало. А тут – реальная война, сорок первый год, и на кону не моя жизнь даже, а жизни десятков, а то и сотен людей.

Если в Рославле действительно действует агентурная сеть немцев, и я её не раскрою – последствия могут быть страшными. Диверсии на железной дороге, подрывы эшелонов с боеприпасами, убийства командиров... Да мало ли что ещё может прийти в голову грёбаным фрицам.

Но и отступать было некуда. Егор Фомич прав – если целого гауптманна заслали в наш тыл, значит, задача у него стратегическая. И если мы его упустим… Я с хрустом сжал кулаки, настраивая себя. Я должен быть спокойным и уверенным – и тогда я обязательно справлюсь. Другого варианта просто нет. Я уже в этой игре, и выход из неё – только один – победить.

Прошло, наверное, с полчаса. Может, чуть меньше. Наконец дверь скрипнула, и в землянку, пошатываясь, вошел Вебер в сопровождении охраны и младшего политрука. Вид у него был тот ещё: гимнастёрка порвана на плече, из разбитого носа сочилась кровь, левый глаз заплыл. Когда дверь за ним закрылась, он медленно осел на нары рядом со мной.

– Ну что, братишка... – гнусаво произнёс гауптманн, осторожно трогая перебитый нос – под его пальцами что-то противно похрустывало. – Похоже, повезло мне сегодня.

– Повезло? – Я сделал вид, что не понял.

– Допрашивал меня один комиссаришка... – Вебер поморщился и оставил нос в покое. – Только начал со мной «работать» – а его тут же дёрнуло начальство. Сказал – через пару часов вернётся, и продолжим…

Он замолчал, тяжело дыша. Я молчал тоже, выжидая.