Текст книги "Дотянуться до легенды. Трилогия (СИ)"

Автор книги: lanpirot

сообщить о нарушении

Текущая страница: 28 (всего у книги 43 страниц)

– Да хозяйка оставила, – замялся Штемпель, – когда она в эвакуацию сорвалась. Сказала, что от бессонницы и от нервов хорошо помогает. Сам‑то я не пью почти… Ну, разве что немного… от нервов…

– Ну, за нервы в нашем случае – это самое оно, – кивнул я, поднимая услужливо наполненный предателем стакан. – А мы все целы‑здоровы, да в шоколаде чтобы при немцах были!

Радист молча чокнулся со мной, и мы дружно опрокинули настойку в глотки.

Глотку обожгло – знатная вещь оказалась, крепкая, но пьётся мягко, с приятной горчинкой. По телу тут же разлилось тёплое, расслабляющее тепло.

– Хороша, зараза! Уважил, Штемпель, – криво усмехнулся я, закусывая куском копчёной колбасы. – Знатно согревает! И сразу в сон потянуло…

– Я ж говорил – от нервов и для сна, – Соколов довольно ухмыльнулся, заметно повеселев после выпитого.

– Наливай еще по одной! – дал я отмашку.

Мы ещё немного посидели, молча жуя и изредка переглядываясь. Напряжение, висевшее в воздухе, постепенно отступало, уступая место тяжёлой, ватной усталости. Да и настоечка, похоже, действительно успокаивала нервишки. Фича зевнул во весь рот, потёр лицо ладонями и поднялся.

– Ты как хочешь, а я на боковую, Пушкарь, – заявил он. – Если сейчас не лягу – вырублюсь прямо здесь, за столом.

– Иди, старичок, – кивнул я. – Там в комнате Штемпеля я кровать видел, а я на диване в зале перекантуюсь…

Фича кивнул и побрёл из кухни, шаркая ногами. Соколов принялся молча собирать со стола, а я отправился в зал. Кожаный диван с высокой спинкой оказался жёстким, со скрипучими пружинами, которые предательски впивались в бок. Но мне было плевать на такую малость – я скинул сапоги и пиджак, после чего буквально рухнул на его скрипучую поверхность.

Сон пришёл мгновенно, тяжёлый и вязкий, как бездонная болотная трясина. И он был совершенно без сновидений, чему я был несказанно рад.

Глава 24

Сон был тяжелым и вязким, словно я тонул в болотной трясине. Настойка, которой нас угостил Штемпель, оказалась на редкость крепкой – она напрочь вышибла меня из реальности, да так основательно, что я даже не сразу понял, что происходит вокруг.

Сквозь сон я почувствовал лёгкую вибрацию, пробежавшую по дивану, на котором я лежал. А затем комната «качнулась» и с потолка посыпалась мелкая пыль, и только после этого грянул взрыв. Окна в комнате задребезжали, жалобно зазвенела стеклянная посуда на кухне, а в коридоре с грохотом упала какая‑то тяжелая хреновина.

Я рывком сел на диване, инстинктивно нащупывая под подушкой рукоять пистолета. Снова удар. Ближе. Гулкий, утробный, заставляющий содрогаться внутренности. Я взглянул на часы – стрелки показывали начало шестого утра.

И в этот момент до меня, сквозь остатки сонного дурмана, дошла простая и страшная мысль – сегодня первое августа. Именно сегодня Гудериан должен был начать своё генеральное наступление на Рославль. И он его, похоже, начал – бомбардировщики Люфтваффе основательно утюжили город, уничтожая защитников, узлы связи, склады и сея панику среди мирного населения, оставшегося здесь.

Я невольно подумал о наших ребятах из 28‑й армии, которые в моем прошлом не успели отойти, попав в смертельный котел. Благодаря моим усилиям, ситуация на фронте существенно изменилась – армия Качалова была спасена. Но сам город не спасти… и он сейчас превращался в настоящий ад на земле.

Дверь в комнату, где спал Фича, распахнулась. Радист стоял в проеме, белый как полотно, в одной нижней рубахе. Его тонкие пальцы нервно подрагивали.

– Пушкарь… – хрипло выдохнул он. – Это… это оно?

– Оно, – коротко бросил я, спуская босые ноги на пол.

Из кухни, держась за косяк и постоянно оглядываясь на потолок, вылез Штемпель. Лицо предателя было перекошено, а по виску стекала струйка пота.

– Максим Константинович! – пискнул он, глядя на закрытую дверь спальни Вебера. – Это же… Это авианалёт! Нас тоже сейчас накроет!

Дверь спальни скрипнула, и на пороге появился Вебер. Гауптманн был еще бледен, левая рука на перевязи, но осанка оставалась прежней – словно кол проглотил. В его глазах, вопреки панике Соколова, не отражалось совершенно никакого страха.

– Да, бомбят… – согласно произнёс он. – Первое августа – наступление вермахта на Рославль началось.

– Герр гауптманн, – Штемпель сглотнул, его голос срывался на фальцет. – Нам срочно надо уходить!

Вебер медленно перевёл на него взгляд, холодный и тяжелый, от которого у Соколова сразу отсох язык.

– Уходить? – переспросил барон. – Куда, уходить? На улицу, где сейчас творится мясорубка?

– В бомбоубежище нам надо, герр гауптманн! – умоляюще произнес Штемпель.

Вебер сделал шаг вперед, поморщившись от боли в плече.

– Чтобы нас всех там взяли под белые рученьки? – усмехнулся он. – Никто не выходит из квартиры! Окна занавесить шторами и отойти от них подальше…

– Но… – начал было Соколов.

– Никаких «но»! – жестко оборвал его Вебер. – Всё понятно?

Он оперся здоровой рукой о спинку стула, переводя дыхание – сил у него до сих пор было мало. А бомбежка продолжалась. Где‑то далеко, в районе железнодорожных тупиков, рвануло так, что пол под ногами вновь заходил ходуном.

– Понятно, Максим Константинович, – тихо ответил Фича, опускаясь на табурет.

Штемпель лишь судорожно кивнул, но было видно, что его основательно трясет от страха. Он юркнул обратно на кухню, и я услышал, как он что‑то нервно бормочет себе под нос, громыхая посудой.

Я подошел к окну и чуть отодвинул край плотной шторы. Картина за окном была поистине апокалиптической. Немецкие пикирующие бомбардировщики волна за волной накрывали город. Их характерный завывающий вой перекрывал временами грохот разрывов, разрушающе действуя даже на мозг.

Из тех обрывков знаний и воспоминаний ветеранов, что сохранились в моей голове из моего прошлого времени, я знал: в первые дни августа авианалеты и артиллерийские обстрелы слились в один сплошной грохот, и бомбежки шли практически целый день с небольшими перерывами.

Сейчас я воочию убеждался в правдивости тех горьких строк. Небо было затянуто черным, маслянистым дымом, сквозь который то и дело прорезались силуэты очередных эскадрилий, заходящих на цели. Удары приходились по железнодорожному узлу, складам, узлам связи и оборонительным рубежам советских войск.

Где‑то в районе вокзала рвануло так, что земля содрогнулась, а в небо взметнулся гигантский столб огня и копоти. Наш дом, стоявший на самом краю частного сектора, пока не пострадал – видимо, фрицы сосредоточились на стратегических объектах.

Но буквально в паре кварталов от нас, в стороне от рыночной площади, я увидел, как в густое облако пыли и кирпичной крошки сложилось двухэтажное каменное здание. Сначала глухо ухнуло, затем здание осело внутрь себя, сложившись, словно карточный домик. А прошедшая следом ударная волна докатилась до нас и едва не вынесла оконные стекла.

– Нам всем конец! – раздался из кухни истерический вопль Штемпеля. – Мы все сдохнем! Или нас похоронит заживо под обломками!

Я отпустил штору и быстро прошел на кухню. Соколов стоял посреди комнаты, вцепившись обеими руками в голову, а в его глазах металось безумие. Чайник на плите громко свистел, исходя паром, но предатель этого даже не замечал. Бедный Фича сидел рядом за столом, но вел себя, в отличие от Соколова, вполне достойно.

– Заткнись, Штемпель! – зло рявкнул я. Подойдя к Соколову, я резко, но не больно, хлопнул его ладонями по ушам. – Не верещи, гнида! Морду водичкой сполосни, сядь и заткнись! Не делай мне нервы – пришибу!

Штемпель вздрогнул от моего удара, но глаза его на секунду перестали бегать.

– Ты… ты с ума сошел⁈ – взвизгнул он, но голос его уже не срывался на мерзкий фальцет.

– Пасть завали и сядь! – Я повелительно указал пальцем на свободный табурет, не отводя от Штемпеля тяжелого взгляда. – Барон всё правильно сказал – на улице сейчас ад. А в бомбоубежище нам нельзя. Или ты по своим приятелям из комендатуры соскучился? Так они тебя быстро к стенке поставят! К тому же им уже и доказывать ничего не надо. Понял, дятел?

Соколов судорожно сглотнул и рухнул на табурет. Его трясло, но истерика, похоже, отступила. Как он вообще умудрялся сдаться фрицам с такой‑то выдержкой? Я аккуратно снял с плиты свистящий чайник и налил всем по кружке крепкого чая, даже Соколову.

– Пей, – скомандовал я, поставив кружку перед Штемпелем. – Чаёк успокаивает нервы.

В дверном проеме кухни появился Вебер. Он внимательно посмотрел на меня, затем на успокоившегося, но все еще бледного Штемпеля, и едва заметно кивнул. В его глазах я заметил мелькнувшее одобрение. Только что я заработал от фрица еще пару баллов доверия.

– Правильно, Пушкарь, – одобрительно произнес гауптманн. – Паника – хуже любой бомбы. Налей и мне чаю…

– Идите к себе, Максим Константинович, я сейчас всё принесу, – заверил я барона.

Вебер кивнул и, прихрамывая, побрёл в свою спальню. А я остался на кухне, наблюдая, как Штемпель жадно, обжигаясь, пьёт крепкий чай. Руки его всё ещё мелко подрагивали, но взгляд уже не бегал по сторонам с безумным ужасом.

– Ну что, Виктор, – тихо произнёс я, садясь напротив предателя. – Остыл?

Соколов поднял на меня глаза – в них всё ещё плескался страх, но истерики, которая была минуту назад, в нём уже не было.

– Пушкарь… – прошептал он. – Там… там здание рухнуло. Я видел и… слышал… Прямо рядом…

– Слышал и видел, значит живой, – отрезал я. – А теперь слушай меня внимательно, Штемпель…

С улицы снова донёсся нарастающий вой моторов. Новая волна бомбардировщиков заходила на город.

– Береги нервишки – они нам всем еще пригодятся. А пока сделай чаю барону.

Штемпель послушно кивнул, его плечи наконец‑то опали, и он, кажется, впервые за утро смог нормально вдохнуть. Предатель поднялся с табурета – ноги его ещё подрагивали, но взгляд уже был вполне осмысленным.

– Сейчас, Пушкарь, сейчас всё сделаю… – забормотал он, суетливо вытирая ладони о штаны. – У меня тут и хлебушек есть, и колбаска…

– Вот и хорошо, – кивнул я. – Давай, занимайся – хоть отвлечёшься немного.

Штемпель подскочил с места и засуетился с удвоенной энергией. Этим он явно хотел загладить свой недавний срыв.

Он ловко нарезал хлеб, выложил на деревянную разделочную доску пару кусков колбасы – жирной, с прослойками розового мяса и белёсого сала – и аккуратно всё это накрыл чистым полотенцем. Рядом поставил кружки с чаем для Вебера.

– Держи, Пушкарь, – протянул он мне доску. – Слушай… скажи Барону, что я… что я всё понял. Больше не буду истерить.

– Скажу. Только так и надо!

Предатель слабо усмехнулся и кивнул, а я, прихватив поднос, направился в спальню гауптманна. Дверь была прикрыта. Я приоткрыл её коленом и вошёл. Вебер сидел на кровати, прислонившись спиной к стене, и что‑то записывал в блокнот здоровой рукой.

Услышав мои шаги, он поднял голову – и на его бледном, ещё не оправившемся от ранения лице мелькнула тень улыбки.

– А, Пушкарь… – произнёс он хрипловатым, но уже более твёрдым голосом. – Ты вовремя. Я тут как раз думал о нас с тобой…

Я придвинул стул поближе к кровати и поставил поднос на тумбочку.

– Пейте, Максим Константинович, пока чай горячий. И перекусить есть – хлеб с колбасой.

Немец сделал осторожный глоток и зажмурился от горячего чая. Потом взял ломтик хлеба с колбасой, понюхал и отправил в рот.

Жевал барон медленно, но с видимым удовольствием человека, идущего на поправку.

– Знаешь, Пушкарь, – тихо произнёс он. – Я тут лежу и думаю. О том, как нас с тобой свела судьба.

Я молчал, давая ему высказаться. Вебер отпил ещё чаю и продолжил:

– И знаешь, что я понял, Пушкарь? – продолжил он. – Красные – они таких, как ты, не ценят. Посмотри, как они с тобой обошлись – из окружения вышел, героем оказался, а они тебя в землянку, на допрос, чуть к стенке не поставили. Разве так с героями поступают? Ну, ничего мы еще сковырнём эту красную заразу…

Я молчал, опустив голову и не собираясь его переубеждать. Но кое‑что в его словах мне всё же зацепило – всё было действительно не так гладко в нашей стране. Ну, а когда оно вообще бывает гладким?

– А я, Пушкарь, я ценю умных и полезных людей. После нашей победы я сделаю так, чтобы ты был всё время при мне. Хочешь быть управляющим моим имением, Пушкарь? Мне обещали вернуть все, что забрали коммунисты. А поместье у меня большое…

– Не, герр Вебер, увольте от такой чести! – мотнул я головой. – За предложение благодарствую, только не моё это – управлять. Я в хозяйственных делах ни в зуб ногой. Такого наворочу, век расхлёбывать будете.

– Не хочешь, и ладно – найдем другое дело – чтобы по душе. Обещаю, что устрою твою жизнь и в Рейхе.

– Вот за это спасибо, Максим Константинович.

– Отлично! Теперь иди, а я полежу – мне сейчас любой разговор в тягость. Рана ноет… – Вебер закрыл глаза, откинувшись на подушку.

Я кивнул и вышел, прикрыв дверь. В небе продолжали выть моторы – очередная волна «Юнкерсов» заходила на город. Пол под нами слегка дрогнул от далёкого взрыва. Вернувшись на кухню, я молча допил остывший чай, думая о том, что у меня получилось втереться в доверие к гауптманну, что он даже решил озадачиться моим будущим в Рейхе.

День тянулся мучительно долго. Бомбёжки не прекращались ни на час – волна за волной, с небольшими перерывами, когда небо ненадолго затихало. «Юнкерсы» заходили на город с разных сторон, их характерный воющий вой, переходящий в визг при пикировании, стал каким‑то фоном, неотъемлемой частью этого печального дня – первого августа.

Я дежурил у окна, глядя на город, который на моих глазах превращался в руины. В районе железнодорожного узла горело несколько составов – чёрный, маслянистый дым стоял столбом до самого вечера, и его едкая вонь, смешанная с пороховой гарью, ощущалась даже при закрытых окнах.

Где‑то ближе к обеду рвануло совсем рядом – в стороне от рынка – и по стеклу в кухне пробежала длинная трещина, от угла до угла. Штемпель каждый раз дёргался при очередном взрыве, его руки мелко дрожали, но истерики больше не повторялись. Похоже, мой утренний урок пошёл ему на пользу.

Вебер спал большую часть дня, не обращая внимания на бомбёжку. Перед этим я сделал ему очередную перевязку, которую барон вытерпел молча, только желваки на скулах ходили ходуном, но он не проронил ни звука. Упрямый, гад.

К вечеру бомбёжки начали стихать – а небо над Рославлем стало багрово‑оранжевым от пожаров, и в этом зловещем зареве город казался ещё более мёртвым, чем днём. После полуночи Вебер позвал меня и Фичу.

– Сегодня сеанс связи должен состояться, – произнёс он. – Нам нужно знать планы командования…

– Максим Константинович, нет никакой гарантии, что рация уцелела после бомбёжки. Могло накрыть и её. Если всё‑таки уцелела – сеанс обязательно состоится.

– Согласен, – кивнул немец, – действуйте.

Я покинул спальню и вышел на кухню.

– Собирайся, старичок, – бросил я. – Надо топать к рации.

– А если её… того… – повторил Фича мои слова, сказанные Барону.

– Узнаем на месте.

Я проверил «ТТ» – магазин полный, затвор ходит мягко. Сунул пистолет за пояс, накинул пиджак и вышел из квартиры – Фича за мной. На улице темень – хоть глаз коли. Рославль после захода солнца превратился в огромную чёрную дыру: ни одного огонька в окнах, ни одного фонаря. Только багровое зарево многочисленных пожаров, да редкие вспышки зениток где‑то вдалеке освещали ночную тьму.

Город, который еще вчера был относительно живым, ночью выглядел совсем иначе – мёртвым, изуродованным и пахнущим гарью. Первый квартал мы пробежали относительно спокойно. Но уже на углу Коммунистической и какой‑то узкой улочки нам пришлось обходить воронку – огромную, метра три в диаметре, до половины заполненную мутной водой.

Рядом лежал перевёрнутый трамвайный вагон – его, похоже, выбросило ударной волной с рельсов, и теперь он стоял кверху колесами, словно дохлая железная букашка. Стёкла в нём были выбиты, а внутри всё еще что‑то горело. Дальше – хуже: целый квартал каменных двухэтажек превратился в груду кирпичей. Из‑под завалов торчали куски мебели, какие‑то лохмотья, обрывки обоев. Фича побледнел ещё сильнее, но молчал, только часто‑часто дышал раскрытым ртом.

– Тихо, – остановил я радиста, прижавшись к стене какого‑то уцелевшего сарая.

Впереди, на перекрёстке, мелькнули силуэты – трое, с винтовками. Патруль. Мы замерли, вжавшись в шершавую деревянную стену. Патруль прошёл мимо и свернул на соседнюю улицу. Мы подождали, пока их шаги затихнут в ночи, и двинулись дальше.

Попетляв ещё некоторое время, мы наконец вышли к знакомым развалинам промзоны. Чем ближе мы к ней подходили, тем заметнее становилось, что здесь, на окраине, сегодня бомбёжки не было.

– Сюда, – тихо бросил я, ныряя в пролом в стене.

Мы пробрались сквозь старые завалы, перелезли через какую‑то ржавую балку, и наконец вышли к знакомому месту – уцелевшему бетонному бункеру, бывшему трансформатору. Я толкнул тяжёлую железную дверь, и она подалась с противным скрипом.

– Заходи, – бросил я Фиче.

Радист скользнул внутрь, и я услышал, как он возится в темноте. Через минуту щёлкнул фонарик – тусклый луч выхватил из мрака ржавый щит, за которым мы прятали аппаратуру. Рация оказалась цела.

– Запускай, – бросил я, оставаясь у входа.

Фича быстро что‑то отстучал, а потом замер, вслушиваясь в ответное послание. Выдернув из кармана блокнот и карандаш, он начал быстро что‑то записывать. Передача шла несколько коротких минут. Потом Фича коротко отбил что‑то напоследок, еще немного послушал эфир в наушниках и выключил рацию.

– Есть ответ, – тихо произнёс он. – Только надо его расшифровать.

– Действуй, – ответил я, продолжая следить за окрестностями.

Фича достал шифровальные таблицы и засел над блокнотом.

– На помощь Веберу будет выслана группа диверсантов, – наконец сообщил он. – Двенадцать человек, с воздуха. Завтра ночью. Точные координаты есть. Надо обеспечить их встречу, Пушкарь. Для этого нужно подать сигнал.

– Встретим, Фича! Обязательно встретим! – криво усмехнувшись, произнёс я. – С танцами, плясками и оркестром…

Глава 25

После сообщения Фичи, я понял, что терять время нельзя. Информацию о предстоящей заброске в наш тыл основательно подготовленной группы диверсантов нужно было срочно донести до Судоплатова.

– Фича, настраивай свою шарманку для связи с куратором. Нужно сообщить нашим…

Фича кивнул, он тоже это понял без лишних слов. Мы с Судоплатовым и Ивановым заранее обговорили экстренные каналы связи на случай, если я добуду критически важную информацию, которую нельзя передать через агентов, типа Зубова, или через обычные тайники. Время здесь играло очень важную роль.

– Сейчас передам, – сообщил радист, настраивая аппаратуру.

Лампы тихо гудели, слегка разгоняя своим тусклым светом полумрак бетонного бункера. Фича начал отстукивать ключом зашифрованное сообщение: о предстоящей выброске двенадцати диверсантах, о времени и координатах их прибытия.

Я стоял у входа, прислушиваясь к тишине ночной промзоны. Передача шла недолго. Фича, не снимая наушников, повернул ручку настройки и замер, вслушиваясь в эфир.

– Сообщение ушло, – тихо сказал он. – Ждём ответа.

Буквально через минуту он схватил карандаш и начал быстро записывать короткие группы цифр и букв. Расшифровав их, Фича поднял на меня глаза, и в его взгляде читалось настоящее облегчение.

– «Информация принята. Гостей встретим. Надеюсь так же на нашу встречу. Конец связи», – прочитал он шепотом.

Я выдохнул – Судоплатов получил мое сообщение. Значит, все пройдет как по нотам. И еще – мне нужно оказаться на месте выброски во что бы то ни стало. И, естественно, без Вебера и Соколова. Ну, с этой задачей я как‑нибудь справлюсь.

– Сворачивайся, старичок, – скомандовал я. – Нам нужно возвращаться к Барону.

Обратный путь прошел без приключений. Мы с Фичей бесшумно скользили по ночному городу, петляя по дворам и проулкам, пока не оказались на Коммунистической улице. Вебер всё так же лежал на кровати, в полумраке горящей керосиновой лампой – электричество после налёта Люфтваффе еще не восстановили.

– Ну что? – хрипло спросил он, увидев нас. – Удалось связаться?

– Связались, Максим Константинович, – ответил я. – Завтра ночью воздухом прибудет группа из двенадцати человек. Нам необходимо обеспечить их встречу и подать сигналы…

– Двенадцать человек… – Вебер приподнялся на здоровом локте. – Отлично! Я сам встречу группу…

Он попытался сесть, но тут же застонал и откинулся обратно на подушки. Лицо его стало пепельно‑серым, на лбу выступила холодная испарина. Рана всё ещё давала о себе знать – организм гауптманна тратил массу сил на борьбу с инфекцией. А если бы я вчера не вычистил рану, он бы точно загнулся.

– Никуда вы не пойдете, Максим Константинович! – твердо сказал я. – Вы на ногах‑то еле держитесь. А до места выброски топать и топать. Свалитесь по дороге, и что с вами прикажете делать? Тогда точно провалим операцию.

Вебер стиснул зубы, а его пальцы судорожно сжали простыню. Он понимал, что я прав.

– Черт побери! – выдохнул он, закрывая глаза. – Ты прав, Пушкарь. Я буду обузой.

– Верное решение, герр Вебер! – согласился я.

– Поедешь с Фичей, – распорядился он. – Вы оба уже доказали, что на вас можно положиться!

– Понял, – кивнул я. – Только надо с местом встречи определиться – нужна карта.

Вебер кивнул в сторону стола, где лежал потертый кожаный портфель фельдъегеря – тот самый, который мы «отобрали» у «убитого майора».

– Там есть карта Генштаба красных с подходящим масштабом, – сказал Вебер.

Я достал из портфеля сложенную вчетверо карту. Расправив ее на столе при свете лампы, мы с Фичей склонились над ней. Радист, используя циркуль и линейку, быстро вычислил координаты, которые продиктовали ему по рации, и ткнул пальцем в искомую точку.

– Вот, – сказал Фича. – Лесной массив в десяти километрах к юго‑востоку от Рославля. Вокруг – болота и старые торфоразработки. Идеальное место для высадки десанта – глушь.

Я посмотрел на часы. Было около трех часов ночи. До рассвета оставалось всего‑ничего.

– Мы должны выходить прямо сейчас, – заявил я.

Вебер нахмурился:

– Сейчас?

– Сейчас, – подтвердил я. – Под покровом темноты мы еще можем незаметно выбраться из города. Если мы пойдем завтра ночью, можем не успеть. Нам ведь нужно не просто дойти до точки, Максим Константинович. Нам нужно подготовить место высадки десанта. Развести сигнальные костры, да и проверить точку. Вдруг там есть лишние глаза? Тогда придётся решать это кардинально… Нельзя без разведки, герр Вебер! Вы же это прекрасно понимаете.

Вебер долго смотрел на меня, взвешивая и оценивая мои доводы. Затем он согласно кивнул.

– Ты мыслишь, как настоящий командир и стратег, Пушкарь. Это радует. Выходите сейчас!

– Понял, Максим Константинович, – кивнул я, аккуратно сворачивая карту и пряча её во внутренний карман пиджака.

– Мы с Фичей выдвигаемся немедленно. А вы отдыхайте, Максим Константинович, и набирайтесь сил.

– Не подведи меня, Пушкарь, – тихо произнёс Вебер.

– Сделаем всё в лучшем виде, герр гауптманн!

Я ещё раз бросил взгляд на барона – тот лежал неподвижно, только грудь тяжело вздымалась. Воспаление, похоже, всё никак не успокаивалось – я заметил, как он невольно морщится при каждом вдохе.

– Штемпель! – тихо окликнул я предателя, который тут же вынырнул из кухни. – Ты на хозяйстве остаёшься, толку от тебя всё равно никакого. И пожрать собери нам в дорогу, неохота сутки голодать.

– Понял, Пушкарь, – засуетился Соколов, убегая на кухню.

Погремев на кухне посудой и дверцами буфета, Штемпель выскочил обратно в коридор, прижимая к груди объемный холщовый вещмешок.

– Держи, – запыхавшись, прошептал он, протягивая мне увесистую ношу. – Я туда буханку черного хлеба положил, пару банок тушенки, кусок сала и пачку чаю с сахаром. Еще котелок и две кружки, – добавил он.

– Сойдет. – Я перехватил лямку вещмешка, чувствуя приятную тяжесть провизии, и перекинул его через плечо.

– Только вы это… вы возвращайтесь… с вами как‑то спокойнее… – произнёс Соколов.

– Не дрейфь, Штемпель, обязательно вернёмся, – криво усмехнулся я. – Мы с Фичей пока на тот свет не собираемся.

– Так туда никто не собирается, – тяжко вздохнул предатель. – Только кто бы нас спрашивал…

– Давай, топай уже, бродяга, – толкнул я Фичу в плечо кулаком, открывая дверь.

Мы вышли из квартиры, осторожно прикрыв за собой дверь. На лестничной клетке было темно и тихо – соседи, похоже, перепугались бомбёжки и сидели по своим норам или бомбоубежищам, не рискуя высовывать нос на улицу. Я быстро спустился на первый этаж и приоткрыл входную дверь, выглянул наружу.

Пустынная улица была поглощена непроглядной тьмой. Только где‑то вдалеке ещё тлели пожары, отбрасывая багровое зарево на низкие облака. Рославль после ночного налёта Люфтваффе вымер: ни звука, ни огонька в окнах.

– Чисто, – шёпотом бросил я Фиче. – Идём.

Фича нервно кивнул, и мы пошли.

По городу мы двигались осторожными перебежками, стараясь держаться в тени заборов и разрушенных стен. Милицейские и армейские патрули сейчас прочёсывали город с особым рвением, и нам категорически нельзя было попасться им на глаза – если не пристрелят сразу, то на выяснение уйдет куча времени. А времени у нас как раз и не было.

Первые кварталы мы прошли относительно спокойно. Город спал – вернее, делал вид, что спит. На самом деле, после такой бомбёжки мало кто мог заснуть. Но светомаскировка была строгой, и ни в одном окне не горело ни огонька. Частые патрули мы старательно обходили стороной или тихо пережидали, затаившись в темноте.

Миновав городскую застройку, мы свернули в частный сектор. Здесь было ещё темнее – фонарей не было вообще, только лунный свет, пробивающийся сквозь разрывы в облаках, слабо освещал покосившиеся заборы и старые избы.

Мы обошли город с юга, старательно избегая дорог. Местность постепенно менялась – поля сменились редколесьем, а затем и вовсе начались сплошные болота. Не Душатинская трясина, конечно, но под ногами постоянно хлюпало, воздух стал влажным и тяжёлым, пахло тиной и гниющей растительностью. Выломав пару слег, мы продолжили путь.

– Осторожнее ступай, – предупредил я Фичу, указывая на тёмную жижу под ногами. – Иди за мной – след в след!

Радист послушно кивнул, его лицо в лунном свете казалось ещё более бледным, чем обычно.

Фича послушно шёл за мной, стараясь не отставать. Но я видел, что ему тяжело подстроиться под мой шаг – он устал.

– Держись, старичок, – подбодрил я его. – Ещё немного, и будем на месте.

Фича лишь устало кивнул. Мы долго петляли по старым торфоразработкам и лесным тропам, избегая открытых пространств.

Когда небо на востоке начало медленно светлеть, мы вышли к указанному на карте лесному массиву.

Место было действительно глухое – сплошная стена ельника и осинника, а за ней – зыбкие, поросшие камышом болота. Идеальное место для приема десанта. Фрицы знали в этом толк.

– Здесь, – тихо произнёс я, опуская слегу и оглядываясь по сторонам.

Перед нами проступили из утреннего тумана тёмные силуэты старых построек – заброшенный посёлок базы торфоразработчиков. Несколько покосившихся бараков, крытых когда‑то дранкой, стояли на большой свободной от леса поляне. Их стены, сбитые из горбыля и неструганных досок, почернели от времени и бесконечных дождей, а в некоторых местах дерево уже начало превращаться в труху, покрывшись густым зелёным мхом.

А посередине этого унылого болотного пейзажа стояла деревянная полусгнившая телега. Одно колесо у неё отвалилось и лежало рядом, но вся конструкция еще как‑то держалась на оставшихся трёх. Кузов телеги был перекошен, доски в нём почернели и прогнулись под весом накопившейся за годы воды, земли и прелой листвы. Эта телега – одинокая, полуразрушенная, забытая всеми – казалась каким‑то странным памятником этому заброшенному посёлку, уже давно ушедшему в небытие.

Фича нервно сглотнул:

– Жуткое место, Пушкарь… Как в ночном кошмаре…

– Зато тихо, – ответил я, ободряюще хлопнув его по плечу. – И никто сюда не сунется. Давай для начала осмотримся, перекусим и начнём готовить площадку для сигнальных костров. Работаем, старичок – так любые дурные мысли из головы выветрятся.

Мы принялись за работу. Я отправил Фичу собирать сухой валежник в глубине чащи, а сам занялся разведкой периметра, двинувшись вдоль покосившихся бараков. Посёлок торфорезов когда‑то, видимо, кипел жизнью – сейчас же от него остались лишь гнилые остовы сараев, да ржавые остовы каких‑то механизмов, торчащие из бурьяна, словно рёбра доисторических чудовищ.

Я методично обошёл периметр, прикидывая, где лучше разместить сигнальные костры. К югу от посёлка, там, где начиналось редколесье, я нашёл подходящую поляну – метров пятьдесят в поперечнике, поросшую низкой осокой. С трёх сторон её прикрывали старые сосны, с четвёртой – камышовая заводь болота. Идеально: с воздуха огонь будет виден отлично.

Обходя поляну, я вышел на самую окраину посёлка, где гнилые бараки сменялись совсем уж развалившимися постройками – в одной из которых я опознал большой навес для столовой под открытым небом. И тут меня ждал приятный сюрприз. Из‑под груды камней, поросшей мхом, пробивался тонкий ручеёк.

Вода в нём была на удивление чистая – прозрачная, холодная, без той тошнотворной вони, которой несло от болота. Ручей петлял между корявыми корнями старой ольхи и терялся где‑то в камышах, но вода бежала живая, не стоячая. Я присел на корточки, зачерпнул ладонью и жадно глотнул. Холодная, с металлической ноткой – самое то после ночного перехода по болотам.

– Фича! – тихо позвал я радиста. – Сюда иди! Глянь, – кивнул я на ручей, когда он появился рядом с охапкой хвороста, – чистейшая вода. Можно и попить, и котелок набрать.

Фича бросил валежник и рухнул на колени у ручья, жадно припав губами к воде. Я же набрал воды в котелок и предложил Фиче пожрать.

– Давай, Пушкарь, я – за обеими руками! – оживился напарник.

Я усмехнулся, скинул вещмешок на землю и развязал лямку. Внутри, как и обещал Штемпель, обнаружились буханка чёрного хлеба – плотная, с небольшой кислинкой, коснувшейся моего обоняния, две банки тушёнки, добрый шмат сала, завернутый в промасленную бумагу, небольшая пачка чая и кусок сахара в отдельном узелке.

Не бог весть что, но для лесного перекуса – самое оно. Но для начала нужен хотя бы небольшой костерок. Я выбрал место для костра – под старой сосной, в тени её раскидистых ветвей. В удобной ложбинке, защищённой от ветра, я выкопал ножом неглубокую ямку, выложил её плоскими камнями, найденными тут же, и аккуратно сложил из сухого хвороста маленький шалашик. Спичка чиркнула – сухой мох вспыхнул мгновенно, огонь перекинулся на ветки, и вскоре в ямке весело затрещал небольшой, но уютный огонёк.