Текст книги "Дотянуться до легенды. Трилогия (СИ)"

Автор книги: lanpirot

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 43 страниц)

Дед внимательно слушал и кивал.

– Тебя, дед Трофим, я свяжу. И рот заткну, чтобы подозрения отвести. Понял? Мертвеца-то ты им предъявить не сможешь.

Старик часто-часто моргал, переваривая информацию.

– Не смогу, – согласился он с моими доводами.

– Скажешь, мол, напали на тебя «комиссары», чуть жизни, как пособника врага, не лишили. А вашего солдата – убили, и мертвое тело забрали с собой. Понимаю, что план так себе – шитый белыми нитками, но ничего путного больше в голову не приходит, – честно признался я.

Дед Трофим долго молчал, потом покачал головой.

– Ох, сынок… Мне-то все одно – сколько жизни той осталось? А тебе, авось, и повезет… Ты вон – с того свету вернулся, глядишь, и сейчас Господь не оставит. Согласный я на твою плану!

Не успел дед закончить свою речь, как с улицы опять донесся звук шагов.

– Ой, батюшки… – прошептал старик. – Опять идут…

Я вновь сиганул на полку и растянулся на спине, изображая покойника. Только еще ковш с собой прихватил, тяжёлый, на длинной рукоятке, выдолбленный из цельного куска дерева. Таким если по кумполу заехать – враз сознание из любого врага вышибешь.

– Лежи, сынок, не шевелись! – Дед вновь набросил на меня гимнастёрку, а я поправил, чтобы видна была входная дверь.

Кто-то остановился перед дверью, а затем потянул её на себя. Я затаил дыхание, но сердце всё равно заполошно колотилось где-то в горле. Как бы фриц не услышал. Дед Трофим застыл посреди бани, сгорбившись и неотрывно смотря на дверь.

– Не дрейфь, отец! – прошептал я, чуть слышно. – Прорвёмся.

И в этот момент дверь скрипнула, открываясь нараспашку...

[1] «Ладанка» – неофициальное название солдатского медальона, перекочевавшее еще из царской армии. Их носили на шее на шнурке, напоминая церковную ладанку.

[2] Обложка комсомольского билета стала красной только с 1956 года.

Глава 4

Дверь распахнулась – и я стиснул в кулаке рукоять ковша, готовый садануть фрица по кумполу в любой удобный момент со всей дури. В голове мелькнула запоздалая мысль: а что, если он будет в каске? Хотя приходящий до этого унтер был в обычной полевой пилотке. Ладно, разберусь по ходу пьесы.

Я приготовился, но в дверном проёме мелькнула не форма цвета фельдграу, а темная кофточка, длинная юбка и черный траурный платок, накинутый на голову и плечи, из-под которого выбивались седоватые пряди, – в баню, вместо ожидаемого фрица, вошла женщина.

Лет пятидесяти, может, чуть больше. Лицо – бледное, заплаканное, в руках – узелок из старенькой застиранной ткани. Женщина переступила порог, оглядела баню торопливым испуганным взглядом – и её глаза остановились на мне. Вернее, на мертвом теле, накрытом окровавленной гимнастёркой.

Это не фрицы – я выдохнул, унимая нервную дрожь, и тут вдруг осознал, что лежу на полке практически голый. Гимнастёрка, которой меня накрыл дед, прикрывала лишь голову, грудь и часть живота, а дальше... Ну, сами понимаете… Чтобы отвлечь внимание врага – самое оно, но сейчас…

А сейчас со мной случилось странное: по лицу словно жар разлился. Щёки вспыхнули, уши запылали, и я почувствовал, как краснею – словно сопливый школьник, которого застукали у дырки в баню, подглядывающим за девчонками. Стоп. Что?!

Я-то с какого перепуга краснею? Ведь совсем не пацан уже – за полтинник перевалило! Я ж такое в жизни видел, чего этой женщине даже в кошмарных снах не приснится. Не должно со мной такой оказии произойти… И тут до меня дошло: не я это краснею – это реакции моего молодого тела.

Я попытался взять себя в руки, но тело не слушалось, стараясь довлеть уже и над моими чувствами. Оно реагировало так, словно я действительно был двадцатилетним парнем, который впервые оказался в такой ситуации – голый, перед незнакомой женщиной, да ещё и в бане.

Я продолжал краснеть и смущаться, причём, одновременно понимая, что я – старый циник, совершенно не испытываю никакого стыда. Ощущения были такими, словно я разделился – моё сознание жило отдельной жизнью, а реакции тела существовали сами по себе со своими рефлексами, инстинктами, стыдом.

«А вот это уже непорядок, – подумал я, – эту проблему следовало срочно решать. Иначе, в один прекрасный момент, такой раздрай может закончиться очень плохо...»

Дед Трофим, до которого дошло, что это не немцы, зашипел на вошедшую бабу с облегчением:

– Олька, ты что ль? Фух, напужала-то как! Я ведь думал – опять они, ироды… – И старикан обессиленно плюхнулся на лавку. – Чего надыть?

Женщина, которую дед Трофим назвал Ольгой, замахнулась узелком на старика:

– Это ты меня напугал, чёрт старый! Я одёжу справную принесла… ему…

Она подошла ближе, и я увидел сквозь прореху, как у неё дрожат руки.

– Вот, – продолжила Ольга, сунув узел в руки старика, и голос её сорвался. – Переодеть его надобно. Это Степки – сынка мово одёжа… Его в июне призвали… Когда еще теперь поносит? А комплекцией они схожи… Пусть хоть на том свете парнишка в доброй…

Женщина замолчала, сдерживая рыдания, но я видел, как задрожали её губы, а по щекам покатились слёзы. Она промокнула глаза платком, наброшенным на плечи, но слёзы тут же навернулись снова.

– Такой ведь молоденький… – прошептала она, и в её голосе было столько боли, что у меня внутри всё сжалось. – Мой Степка-то и то постарше его будет… Да за что ж ему так-то, а? Чтобы они все сдохли! Все до единого! Псы немецкие, проклятые!

– Тихо ты, окаянная! – шикнул на неё дед, который, наоборот, собрался и выглядел сейчас весьма решительным и непоколебимым. – Не ори!

Женщина послушно замолчала и зашмыгала носом. Старик поднялся с лавки и, прихрамывая, подошёл к Ольге и обнял её.

– Ты это, Олька… – сказал он тихо, пристально глядя в её заплаканные глаза. – Ты это… сильно не пужайся сейчас, ладно? А?

Она моргнула, явно не понимая, чего он от неё хочет.

– Ты это о чём, Трофимыч?

– Ну, как бы тебе это сказать… – Старик шумно почесал затылок. – Покойник, он, вроде как и не совсем мёртвый… Вернее, совсем не мёртвый… Он… как бы это… воскрес штоль… как Христос…

Ольга отодвинулась немного и с тревогой посмотрела на старика. Потом перевела взгляд на меня, на окровавленную гимнастёрку, которой меня накрыл дед.

– Трофимыч, ты чего несёшь? Опять за воротник заложил? И где только находишь?

– Долго ли умеючи, – усмехнулся старик.

– Была бы жива баба Глаша… А ну дыхни, старый!

Я понял, что деду Трофиму сейчас основательно прилетит из-за меня (узнаваемый душок сивухи от него явственно шёл) и решил больше не тянуть. Я медленно сжал край мокрой гимнастёрки и стянул её с себя одним движением, закрыв себя ниже пояса.

Взгляд Ольги метнулся от старика ко мне, и она замерла. Да что там – остолбенела, словно громом ударенная. Она стояла, широко раскрыв глаза, и я видел, как в этих глазах проносится сложная гамма чувств: ужас, непонимание, надежда, снова ужас, и что-то дикое, первобытное, суеверное, которое не укладывается ни в какие рамки.

– Ой… – вырвалось у неё. Тихо. Как вздох. – Ой… батюшки… – И она схватилась обеими руками за сердце, словно хотела удержать на месте, чтобы оно не выпрыгнуло. – Трофимыч… Ой… Да как же… он же… – Колени у женщины подогнулись, и Ольга медленно начала завалиться на пол.

Дед Трофим, который, похоже, был готов к такому повороту, метнулся вперёд – и успел подхватить Ольгу под руки, прежде чем она рухнула. Затем он, кряхтя и ругаясь вполголоса, подтащил женщину к лавке и усадил её, оперев спиной о стену.

– Ну ты… ну, Олька, ты это… – суетливо бормотал он, набрав в ладони воды и брызнув ей в лицо. – Ты это, не того… Не вздумай помереть… Чудо, оно ведь как снаряд – два раза в одно место не попадает. Ты-то точно уже не воскреснешь…

Ольга сидела на лавке, вцепившись обеими руками в её край, и смотрела на меня широко раскрытыми глазами. Не отрываясь. А я лежал на полке голый, прикрытый только драной гимнастёркой, и молчал. Потому что, честно говоря, сам не знал, что сказать. Донельзя дурацкая ситуация.

– Здравствуйте, Ольга! – произнёс я, чтобы хоть как-то разорвать затянувшуюся паузу, которая уже давно переросла даже знаменитую мхатовскую у. – Извините, не знаю вашего отчества…

– Б-борисовна… – немного заикаясь, произнесла женщина, не сводя с меня взгляда. – Но вы же…

– Вот и познакомились, Ольга Борисовна! – нарочно перебил я её. – А слухи о моей смерти сильно преувеличены, если вы об этом хотели спросить.

– Марк Твен[1]? – неожиданно произнесла она и улыбнулась.

– Конечно, Марк Твен! – ответно улыбнулся я. Похоже, первый ступор проходит. – И позвольте спросить, и откуда такие эрудированные люди берутся в обычной деревне?

– Так Олька-то у нас – учительша! – даже с какой-то гордостью произнёс старикан.

– И по какому предмету, Ольга Борисовна? – уточнил я.

– А ты не помнишь, Коля? – неожиданно спросила она меня, нимало этим озадачив. Имя-то своё я ей точно не говорил. – А должен?

Ольга Борисовна опять заплакала, промакивая глаза платком, но быстро взяла себя в руки.

– Немецкий язык, – ответила она, спустя пару секунд.

– А ты думаешь, как мы эту немчуру поняли, что тебя похоронить надобно? Вот она нам и растолковала, как справный толмач! – вновь встрял в разговор старик.

– Немецкий язык? – Я присвистнул, стараясь не выдать удивления.

И тут на меня накатило – похоже, что разархивировался небольшой кусочек памяти Николая. Картинки вспыхивали в моей голове резко, одна за другой, словно кадры старой кинохроники. Они были такими живыми, как будто это происходило непосредственно со мной.

Я вспомнил, как мы с Серёгой Петренко – моим другом и однополчанином неторопливо шли по пыльной улице деревни, покачивая пустыми флягами. Батарея уже вторую неделю стояла на берегу Добрости, прямо у околицы Сокольничей. За это время бойцы отдельного истребительно-противотанкового дивизиона 55-го стрелкового полка, в котором Коля и служил наводчиком орудия, успели перезнакомиться с местными, покупая у них молоко, яйца, хлеб и другие продукты.

Сёстры Вержбицкие держали хозяйство, и мы с Серёгой частенько заходили к ним за продуктами. Я вспомнил, как впервые переступил порог их низенького домика с резными наличниками, где и познакомился с Ольгой Борисовной – местной учительницей немецкого языка.

Я вспомнил, как таскал для одиноких женщин воду из деревенского колодца, когда выпадало свободное время, и всячески помогал им с тяжёлой работой по хозяйству: колол дрова во дворе, чинил забор, таскал мешки. Просто делал обычную мужскую работу – мужиков в деревне почти не осталось, только малые дети, да старики, типа деда Трофима.

В памяти всплыло, как Ольга Борисовна угощала меня молоком из большой глиняной кружки. Женщина смотрела на меня и тихо говорила, что я напоминаю ей родного сына – Степку, призванного в июне, отправленного куда-то под Могилёв. Я тогда опускал глаза, потому что не знал, что ей ответить.

И вдруг – последний кадр. Самый яркий и самый болезненный: я вспомнил поздний вечер накануне битвы, когда наша часть получила приказ спешно отступать к Кричеву. В деревне в тот вечер царила настоящая суматоха – танковый авангард Гудериана ждали у Сокольничей уже на следующий день.

Я вспомнил, как сидел на бревне через дорогу от дома Вержбицких. Сидел и тупо смотрел в одну точку, но на душе отчего-то было спокойно, как никогда. Я уже знал, что завтра утром останусь здесь с одной пушкой и с шестьюдесятью снарядами против колонны немецких танков, добровольно вызвавшись прикрывать отступление своего полка.

Ольга Борисовна вышла на улицу в тот вечер и увидела меня. Она ещё не знала, что я вызвался на верную смерть, только удивилась, что все уходят, а я сижу… Она подошла ближе и положила мне на плечо свою тёплую ладонь:

– Ты только береги себя, сынок. Ладно?

Я вспомнил, как кивнул, но не сказал ей всей правды...

Я моргнул – и картинки погасли. Я вновь сидел на полке в бане, но смотрел на Ольгу Борисовну уже совершенно другими глазами.

– Ольга Борисовна... – произнёс я, и голос мой дрогнул. – А я ведь вас вспомнил. Парное молоко... вода из колодца... забор…

Она вздрогнула так, словно её ударили.

– Коля... – прошептала она. – Это действительно ты, Коля! – И она бросилась мне на грудь, крепко обняв, как родного сына.

– Простите меня, Ольга Борисовна, – тихо произнёс я, – за то, что вам вчера всей правды не сказал. Не смог… Но я не жалею. Ни о чём. И если бы можно было всё вернуть – я бы снова поступил так же.

Она заплакала, тихо и беззвучно, только плечи сильнее задрожали. А дед Трофим снова перекрестился. И я понял, что буду драться с фрицами до последнего – за Ольгу Борисовну, за деда Трофима, за всех, кто ещё не знает, что их ждёт впереди. И за того двадцатилетнего геройского парня, который не дожил до своей победы.

– Трофимыч, – Ольга Борисовна перестала плакать и повернулась к старику, – но как? – прошептала она. – Это же... это же невозможно. Я сама видела… Коля умер… С такими-то ранами…

– Может, всё-таки ошиблись, Ольга Борисовна? – пожал я плечами.

– Я не могла ошибиться, – твёрдо произнесла учительница. – Я в Гражданскую сестрой милосердия была – знаю, как пульс проверять, и как мертвые выглядят. Ты был мертвый, Коля!

Повисла тишина, только дед Трофим перекрестился еще раз.

– Говорю ж, Олька – Чудо нам явлено Господне! – со знанием дела произнёс старик. – Защитника противу супостата ерманского Господь прислал!

– Ладно, товарищи, – произнёс я, хлопнув ладонью по голой коленке, – чудеса – это, конечно, хорошо. Но решить надо, что дальше делать?

– Ой, Коленька, – Ольга Борисовна вздрогнула, словно вспомнила, зачем пришла. Она потянулась к узелку, который так и лежал на нижней лавке рядом с дедом. – Вот, Степкины вещи. Рубаха, портки, исподнее. Всё хоть и ношеное, но чистое – ты не сомневайся…

Ольга натужно улыбнулась, развернула узелок и протянула мне чистую рубаху и портки. Ткань пахла хозяйственным мылом и чем-то ещё – чем-то домашним, уютным. Я взял одежду, и на секунду мне стало не по себе – эта была рубаха её сына, которого тоже, как и Коли, возможно нет уже в живых. Но рефлексировать сейчас времени не было.

Ольга Борисовна отвернулась, прикрыв лицо платком. Дед Трофим демонстративно уставился в угол, продолжая вполголоса бормотать молитвы. Я быстро натянул портки – они и вправду оказались впору. Рубаха тоже села нормально, хотя в плечах была чуть узковата. Степка, видимо, был слегка покомпактнее меня – то есть Коли.

– Ну, вот, – произнёс я, заправляя рубаху в портки, – совсем другое дело!

– Держи, боец! – Дед метнулся в предбанник и притащил мои же пыльные юфтевые сапоги. – Только они и уцелели – всё остальное в клочья…

Я намотал на ноги грязные портянки, пропахшие потом и кровью – такого предмета одежды Ольга Борисовна не принесла. Ну, не рассчитывала она, что я живым окажусь. А мёртвому портянки ни к чему. Ну, мне и такие сгодятся, благо, что опыт их наворачивания на ноги у меня имелся, а то вышел бы полный конфуз.

– Ну, что ж, товарищи, – произнёс я, наконец приведя себя в относительный порядок, – ситуация, сами понимаете, патовая. Мертвец вдруг оказался живым. Да ещё и без единой царапины, хотя дырьев в ем было, как сказал Трофимыч, что в том решете...

А дальше я вкратце изложил Вержбицкой план, который мы с дедом обсудили раньше: немцы вернутся за телом, а тела нет, значит, надо инсценировать нападение. Дед Трофим – связанный, с кляпом во рту. Он расскажет, что пришли «комиссары», убили немца и забрали тело своего погибшего товарища, а его, старика, оставили связанным в назидание остальным...

Ольга Борисовна молча меня выслушала, а потом покачала головой:

– Не знаю, Коля... Но другого плана и вправду не придумать. Как еще объяснить пропажу тела? А так... хотя бы версия есть. Хоть какая-то. И… может немца всё-таки не убивать? Мало нам смертей?

– Смерть ерманскому супостату! – неожиданно проскандировал старик, сжав свой сухой кулачок. – Так показательнее будет, Олька, что это именно «комиссары» за своим приходили. И рассказать он ничего уже не сможет, мало ли чего увидит...

– Вы не согласны, Ольга Борисовна?

Она помолчала, глядя куда-то в сторону. Потом твёрдо произнесла:

– С убийством – не согласна. Не должны люди убивать друг друга.

– Да какие они люди? – возмутился дед Трофим. – Звери, и те так не поступают…

– Я только высказала своё мнение, – произнесла учительница. – Но помогу, чем смогу. Только... – она запнулась, подбирая слова. – А если немцы придут вдвоём, или втроём? И если на улице из них кто-то останется? Как тогда будете действовать?

Я нахмурился: да, в этом месте мой план давал «пробуксовку», и что делать в этом случае, у меня ответа не было. Можно, конечно, разоружить первого, а затем дать бой остальным. Если повезёт – отобьюсь и уйду «огородами». Но ведь тогда и деда зацепить может. А я хотел сохранить ему жизнь.

– Так что же делать? – спросил дед Трофим, неровно теребя бородёнку.

Ольга Борисовна вдруг выпрямилась – похоже, её посетила какая-то дельная мысль.

– Давайте так – я спрячусь в кустах за баней, – сказала она решительно. – Со стороны окна. Оттуда мне всё видно будет – и кто идёт, и сколько их. Если один фриц – стукну в окно один раз. А если двое, трое – соответственно. А ты, Коля, тогда знать будешь, сколько их.

Я посмотрел на неё с уважением: вот ведь какая женщина – с ходу такое тактическое дополнение придумала.

– Отлично! – кивнул я. – Тогда все по местам. Трофимыч, ты на всякий случай приготовь, чем мне тебя связать. Ольга Борисовна, вы – за баню. Действуем как договорились.

Ольга Борисовна поднялась с лавки. Подошла ко мне – и вдруг, не говоря ни слова, обняла. Крепко, по-матерински, прижав мою голову к своей груди. Я почувствовал, как пахнет она молоком и свежим хлебом. И от этого запаха у меня мгновенно сжало горло.

– Береги себя, сынок, – прошептала она. – Ладно?

Те самые слова, которые она говорила Коле вчера вечером, у калитки.

– Обещаю, Ольга Борисовна, – тихо ответил я. – И вы тоже себя берегите.

Она отстранилась, быстро вытерла слёзы платком, поправила его на голове и решительно направилась к двери. Открыв дверь, женщина оглянулась на меня в последний раз – и исчезла. Дверь за ней тихо закрылась. Мы с дедом переглянулись – напряжение нарастало.

– Была у меня где-то верёвочка… – Старик тяжело вздохнул и скрылся в предбаннике.

– Дед, а у тебя нож здесь есть? – спросил я старика, вернувшего в парную с каким-то мотком веревки в руке.

– Был где-то… – почесал в затылке старик и вытащил из-за печки «швайку» – длинный и узкий клинок, предназначенный для забоя свиней. – Такой сойдет?

– Лучше не придумать! – Я взвесил в руке самодельный свинокол, перекованный, похоже, из трёхгранного напильника.

Лезвие, хоть и основательно выщербленное, все ещё цепляло ноготь. Ручка – деревянная, заполированная долгими годами использования, удобно легла в ладонь. Самое оно для тесной бани – в горло, под лопатку или рёбра зайдёт как по маслу.

– Давай, вяжи меня, соколик, – произнес старик, распутав веревку. – Фриц, как войдёт, и увидит меня связанным на полке – обязательно башку высунет посмотреть... Тут ты его и прищучишь! Кляп только не забудь – вона у печки я чистую тряпицу приготовил.

Старика я связал и аккуратно положил на полку. Потом присел рядом с ним, и мы вместе принялись ждать. Прошло, наверное, минут пять. Может, чуть дольше. Как вдруг – тук – отчётливый одиночный стук в оконце. Один удар – один фриц. Ольга подала знак, как и договаривались. Больше она не стучала, значит, фриц пришёл проверить один, как и в прошлый раз.

Я мгновенно собрался. Ковш – в правую руку, свинoкол – в левую. Дед, услышав стук, прошептал:

– Кляп толкай, Колька!

Я засунул ему в рот приготовленную тряпицу, соскочил с полки и прижался спиной к стене – как раз рядом с дверью, в слепой зоне. Если немец войдёт, то увидит только деда, а меня – нет. Я прижался спиной к бревенчатой стене и затаил дыхание.

Я слышал, как фриц зашел в предбанник. Затем дверь в парную скрипнула, и он нарисовался в проёме – а понял я это по падающей на пол тени. Увидев связанного деда, немец явно завис, не понимая, что происходит.

– Was… Was es für die Scheiße?! (Что… что это за дерьмо?!) – воскликнул фриц, делая ещё один неосторожный шаг вперёд.

Я узнал унтера, который приходил раньше – та же недовольная красная харя. Фриц даже голову в мою сторону не успел повернуть, как тут же получил тяжёлым деревянным ковшом прямо по макушке. Приложился я отменно – звук удара оказался глухим, но весьма «сочным».

Пилотка слетела от удара. Немец дёрнулся, его глаза закатились, он обмяк и рухнул на пол, как куль с картошкой. Я тут же навис над ним со свинoколом в руке…

Еще больше бесплатных книг на https://www.litmir.club/

[1] Цитата – «слухи о моей смерти сильно преувеличены», ставшая крылатой, принадлежит Марку Твену. В 1897 году американский журналист случайно узнал, что писатель тяжело болен, и по ошибке опубликовал новость о его кончине. Узнав об этом, Твен отправил в газету New York Journal телеграмму с опровержением.