Текст книги "Дотянуться до легенды. Трилогия (СИ)"

Автор книги: lanpirot

сообщить о нарушении

Текущая страница: 34 (всего у книги 43 страниц)

Они обнялись. Макс поморщился от боли в плече, но не издал ни звука. Я стоял чуть в стороне, у колонны, стараясь слиться с тенью и не отсвечивать. Однако, смотреть на то, как эти «хозяева жизни» возвращаются в свой дворец, было физически тошно. Особенно на старого барона – георгиевского кавалера, который теперь прислуживает в Абвере.

– Отец, – неожиданно нарушил тишину Вебер, – позволь представить тебе Николая. Именно он вытащил меня из‑под огня и выходил, когда врачей не было рядом. Без него я бы не встретил тебя сегодня живым. Я у него в неоплаченном долгу, отец.

Барон внимательно посмотрел на меня. Я выдержал этот взгляд спокойно, демонстрируя умеренность.

– Ты спас жизнь моему сыну, Николай, – пафосно произнёс барон, – и фон Веберы этого никогда не забудут! Двери этого дома всегда будут для тебя открыты!

– Благодарю за оказанную честь, ваше благородие! – ответил я.

– Пойдёмте внутрь, – предложил Максим, жестом приглашая отца и приехавшего с ним фон Лангермана пройти в дом. – Савелий постарался на славу. Ты оценишь по достоинству то, что он сумел сотворить с нашим особняком всего за несколько дней.

Глава 9

Конечно, наскоро подлатанный особняк не произвёл неизгладимого впечатления на старого барона, помнившего его во всем его аристократическом блеске. Но это он его не видел, когда тут была библиотека. Савелий, если сказать по чести, совершил невозможное – просто настоящее чудо.

– Господа, прошу всех в столовую! – громко провозгласил старик, не хуже настоящего мажордома. – Кушать подано!

«Ага, садитесь жрать, пожалуйста», – мысленно усмехнулся я, проходя следом за немцами.

Посреди зала стоял массивный дубовый стол, накрытый белоснежной скатертью с тонкой ручной вышивкой по краям – где Савелий сумел её раздобыть, оставалось загадкой. На столе, поблёскивая в свете хрустальной люстры, выстроился целый сервиз – ажурные салатники, глубокие супницы, хрустальные бокалы, тарелки с тонким золотым ободком – всё это выглядело так, словно мы попали не в разорённый войной город, а в дореволюционную Россию, застывшую во времени.

– Ох, Савелий… – выдохнул старый барон, проводя рукой по безупречной скатерти. – Ты действительно превзошёл себя, старый друг.

– Старался, ваше благородие, – Савелий стоял у буфета, сияющий, словно сам праздник. – Двадцать с лишним лет ждал этого дня.

И тут я понял, насколько же этот старик был гениальным организатором. Потому что то, что сейчас стояло на столе, в условиях оккупированного, голодного города, казалось настоящим чудом.

Посередине стола стояла огромная хрустальная ваза с фруктами – яблоки, груши, сливы. Всё это, судя по всему, было собрано в том самом одичавшем саду, о котором Савелий вздыхал ещё несколько дней назад. Но выглядело это так, словно эти отборные фрукты специально выращивали для праздничного стола.

Рядом с фруктами стояло блюдо с тонко нарезанным салом, прозрачным, как янтарь, с прослойками из розового мяса. Чуть поодаль, блюдо с хлебом – белым, пышным, с золотистой хрустящей корочкой. Так же на столе присутствовала зелень всевозможных видов и сортов.

Когда все расселись за столом, Савелий с торжествующим видом вынес из отремонтированной кухни огромное блюдо, от одного вида которого у меня потекли слюнки – запеченный целиком поросёнок, с румяной корочкой, с яблоками во рту, с веточками розмарина и тимьяна для аромата. Мясо пахло так, что у меня едва не закружилась голова.

– Откуда⁈ – не удержался даже фон Лангерман, восседающий рядом с Карлом Фридриховичем. – В городе же жрать нечего! Ну, мне так докладывают…

Савелий лишь скромно потупился:

– Ваше превосходительство, места знать надо…

– А это что? – Лангерман не дал старику договорить, ткнув вилкой в другую тарелку, где лежали ломтики копчёной рыбы.

– Осётр, ваше превосходительство, – доложил дед. – Из Десны. Рыбаки намедни поймали и закоптили. – Наисвежайший. Вы только попробуйте – язык можно проглотить!

Потом на столе, как по мановению волшебной палочки появились щи – густые, наваристые, с кусками мяса, плавающими в золотистой жиже. Потом – жаркое, из чего, я так и не разобрал. Следом – соленья: огурцы, грибы, капуста. И, наконец, Савелий вынес бутылки.

Я увидел тёмное стекло с этикетками на грузинском. Савелий ловко откупорил одну бутылку, и по залу разлился густой, бархатный аромат.

– Кипиановское[1], ваше благородие, – Савелий с поклоном налил вино в хрустальные бокалы. – Тысяча девятьсот пятнадцатого года розлива. Правда у красных оно стало называться «Хванчкара», но букет от этого хуже не стал.

– Боже мой… – старый барон поднял бокал на свет, и вино засияло, как жидкий янтарь. – Я помню этот год… Где ты всё это умудрился достать, Савелий?

– О, Карл Фридрихович, это было действительно тяжело, – ответил старик, – пришлось побегать по городу с солдатиками его превосходительства… Мне удалось найти один закрытый спецраспределитель Наркомторга, неразграбленный мародёрами. И чего я там только не отыскал… У вас будет еще время продегустировать мои находки.

Фон Лангерман, который уже успел оценить и сервировку, и угощение, расхохотался так, что люстра над столом задрожала.

– Карл, клянусь, этот старик – настоящее сокровище! – Он громко хлопнул ладонью по столу. – Слушай, уступи мне Савелия! Я ему такое жалование назначу, такое содержание – он у меня будет как сыр в масле кататься! Такой денщик – на вес золота, а то и дороже!

Савелий даже побледнел от ужаса и умоляюще посмотрел на старого барона.

Карл Фридрихович медленно поставил бокал на стол.

– Мой старый камрад Вили, – произнёс он с улыбкой, – ты же знаешь, как я тебя уважаю. Ты – друг нашей семьи. Но… Савелия я не меняю – да и не денщик он мне. Он – часть нашей семьи. Он вырастил моего сына. И он останется с нами до конца своих дней.

Лангерман вновь рассмеялся, подняв руки:

– Карл, дружище, я же пошутил. Мне ли не знать, как ты относишься к этому старику? Я просто завидую тебе белой завистью, что у тебя есть такое чудо. Не бери в голову, Савелий – твой хозяин за тебя горой.

– Спасибо за столь лестную оценку моих скромных способностей, ваше превосходительство, – Савелий поклонился генералу, облегчённо выдохнув.

Напряжение разрядилось. Фон Лангерман, чтобы сгладить неловкость, поднял бокал:

– Ну, тогда давайте выпьем за возвращение барона в родной дом! За дом фон Веберов!

– За Веберов! – эхом повторил старый барон.

Мы выпили. Вино оказалось изумительным – густое, с яркими нотками спелой малины, земляники, сухофруктов и граната. Вино оставляло на языке долгое и свежее послевкусие, с приятной ягодной кислинкой и едва уловимыми тонами жареного миндаля.

Разговор за столом тёк непринуждённо, Лангерман рассказывал о наступлении, о том, как рвётся к Москве группа армий «Центр», о том, что до столицы коммуняк остались считанные сотни километров. Старый барон кивал, изредка вставляя реплики.

Я же сидел молча, стараясь не привлекать к себе внимания. Ел мало, пил ещё меньше – мне нужно было держать голову ясной. Я был единственным из подручных Вебера, кого посадили за стол. Фича и Штемпель суетились вокруг, подавая блюда, подливая вино и убирая пустые тарелки. Штемпель, надо сказать, старался особенно – он буквально летал вокруг гостей, пытаясь угодить каждому. После жаркого Савелий вынес десерт – какие‑то пирожные с ягодным кремом и кофейник с ароматным, чёрным как смоль напитком.

Фон Лангерман, выпив кофе, тяжело откинулся на спинку стула и посмотрел на часы:

– Карл, прости, но мне пора. Завтра с утра – совещание, а потом – инспекция… Если не высплюсь – мне будет худо.

Старый барон кивнул:

– Понимаю, Вили. Спасибо, что не забываешь о нашей старой дружбе. А за помощь с домом – отдельное спасибо!

– Брось, – махнул рукой Лангерман, поднимаясь. – Для семьи фон Вебер – всё, что угодно.

Лангерман тепло обнялся со старым бароном, по‑отечески похлопал Макса по плечу, а после мы проводили генерала до машины. Он уселся в «Хорьх» и уехал, помахав на прощание рукой. Когда мы вернулись в столовую, Вебер вдруг повернулся к Фиче и Штемпелю:

– Вы свободны до утра. Идите отдыхайте. Сегодня вы справились на отлично!

– Есть отдыхать, герр гауптман! – Фича кивнул и потянул за рукав Соколова. – Пойдём, Штемпель.

Когда они исчезли за дверью, в зале остались только четверо: старый барон, Вебер, Савелий и я. Савелий, видимо, понял, что и ему тоже пора уходить, сделал шаг к двери, но старый барон неожиданно остановил его:

– Останься, Савелий.

Старик замер, а потом медленно вернулся и встал у буфета, сложив руки на животе. Старший Вебер обвёл нас всех взглядом – долгим и оценивающим. Потом он медленно поднялся из‑за стола, взяв в руки свою трость, принялся мерно расхаживать по залу. Стук трости о паркет отдавался гулким эхом в огромной столовой.

– Макс, – произнёс барон наконец, остановившись возле меня, – ты полностью доверяешь этому человеку? – тихо спросил он сына.

Вебер, не колеблясь, ответил:

– Полностью, отец.

Старый барон молчал долго. Потом он медленно кивнул и сел обратно в кресло.

– Хорошо, – произнёс он. – Тогда слушайте все. И ты, Савелий, тоже слушай… – Он обвёл нас пристальным взглядом. – То, что я сейчас скажу, – продолжил старый барон, – не должно выйти из нашего круга. Понятно?

– Да, отец, – ответил Максим.

Я молча кивнул.

– Понятно, ваше благородие, – кивнул Савелий.

Карл Фридрихович откинулся на спинку кресла и долго смотрел в потолок, собираясь с мыслями.

– Немцы… – произнёс он наконец, и в его голосе прозвучала такая горечь, что я невольно вздрогнул. – Немцы думают, что мы – русские эмигранты, пришли на свою землю вместе с ними, чтобы помочь им покорить нашу страну. Что мы – их послушный инструмент в этой войне…

Он усмехнулся – криво, совершенно без радости.

– Пусть они думают, что используют нас. Что мы – предатели, которые продали свою Родину за возможность поквитаться с красными…

Младший Вебер подался вперёд:

– Разве это не так, отец? Разве…

– Помолчи, Макс! – резко оборвал его старый барон. – Ты вырос в Германии, и в полной мере не прочувствовал, что значит лишиться Родины. Я же хлебнул этого полной мерой!

– Прости, отец… – произнес гауптманн, но старый барон вновь его прервал.

– Не надо извинений – я не виню тебя, сын. Просто пытаюсь объяснить прописные истины… Я пытался вложить их в твою голову с самого детства, правда исподволь, иносказательно… – Я видел, что старый барон волнуется, и его кажущаяся непоколебимость куда‑то улетучилась. – Ведь жить нам приходилось в Рейхе.

– Что ты хочешь этим сказать, отец?

Я сидел тихо, уже понимая, куда клонит старый аристократ. Я взглянул мельком на Савелия, заметив, что глаза старика зажглись огнем, которого в них раньше не было – он тоже понимал, что хочет сказать старый хозяин.

– Я ненавижу большевиков… – медленно продолжил старый барон, и его голос неожиданно зазвенел сталью. – Они разрушили мою жизнь… Да что там жизнь – я не жалел её в битвах, защищая своё Отечество! Но они уничтожили и его! Развалили Российскую Империю! Растоптали нашу веру! И чтобы отмстить я был готов пойти на союз с даже самим дьяволом!

Старый барон посмотрел на сына, и в его глазах вспыхнул тот самый фанатичный огонь, который я уже видел – огонь человека, который готов сжечь мир ради своей мести.

– Но немцы… – Карл Фридрихович нервно сжал зубы. – Немцы – такие же враги России, как и комиссары. Даже хуже – они пришли на нашу землю не для того, чтобы освободить нас от большевиков. Они пришли, чтобы поработить нас. Чтобы превратить Россию в свою колонию, а всех русских – в бессловестных рабов. Для них мы все – унтерменши. Недочеловеки. А часть моего народа – вообще уничтожить. Стереть с лица земли! Говоря по‑военному, как сказал один нацистский деятель, мы должны убивать от трёх до четырёх миллионов русских в

год[2]!

– Изверги‑антихресты! – не сдержавшись, выдохнул Савелий, истово перекрестившись.

– Но мы не должны позволить этому случиться, – тихо, но решительно, произнёс старый барон. – Я поклялся вернуться на свою землю. И я вернулся. Но не как слуга фюрера. Я вернулся как хозяин своей земли! Как настоящий русский аристократ, радеющий за Отечество.

Он повернулся к Максиму:

– Сын, мы позволим немцам сделать за нас грязную работу. Мы позволим им вычистить комиссаров. Мы поможем им – советами, связями, знаниями. Мы будем их верными псами – они пока нам нужны. А когда задавим большевиков…

Он замолчал, и в этой паузе было больше, чем в любых словах.

– А когда большевиков не останется, – продолжил он тихо, – мы выкинем с нашей родной земли и самих немцев!

Вебер сидел, не шелохнувшись. Я видел, как он побледнел. Нет, страха в нем не было, просто он осознал, что на самом деле задумал его батюшка.

– Отец… – произнёс он наконец. – Но это же… это же война против Рейха. Это же…

– Это будет война за Россию, – отрезал старик. – Пусть Красная армия и Вермахт основательно пустят друг другу кровь, пусть истерзают друг друга. А когда они ослабнут – вот тогда точно наступит наше время!

Неожиданно старый барон впился в меня взглядом:

– Николай, ты же русский! Неужели я не прав? Скажи. Если ты с нами, то тебе придётся воевать против всех – и против красных, и против немцев. Если же нет…

Я посмотрел ему в глаза. В эти холодные, стальные глаза старого георгиевского кавалера, который воевал против немцев в Первую мировую, а теперь служил в Абвере. Но служил он, как оказалось, лишь для вида. Он всей душой ненавидел большевиков, но ещё сильнее ненавидел немцев‑оккупантов.

Этот боевой старик осознавал себя настоящим русским патриотом, правда дореволюционного имперского разлива. Он был патриотом мозга костей, до последней капли крови, невзирая даже на то, что по происхождению он чистокровный немец. Но он искренне считал себя русским, и привил это своему сыну.

Я знал, чем закончится эта война, знал, что Германия проиграет, знал, что план старого барона обречён. Фрицев выпнут из России без помощи таких вот Веберов и иже с ними. Невзирая на его показную «любовь к Отчизне» – он враг. Но его признание играло мне на руку – барона можно было использовать против фрицев. А мне сейчас нужно просто отыгрывать свою роль до конца.

– Ваше благородие, я – русский, и я с радостью присоединюсь к вашей борьбе!

Старый барон кивнул, удовлетворённый моим ответом. Он поднял бокал с вином:

– Тогда выпьем за будущее России, господа! За настоящую Святую Русь!

Мы все повторили его тост и выпили. Старый барон поставил опустевший бокал на стол и медленно обвёл нас взглядом.

– А теперь мои верные друзья, соратники и родные, – произнёс он тихо, – вы должны понять, что именно и как мы будем делать, чтобы достичь поставленной цели.

Он поднялся из кресла и подошёл к окну. За тяжёлыми бархатными шторами, которые Савелий успел развесить, шелестел сад – одичавший, заросший, но всё ещё живой. Старый барон раздвинул шторы рукой и долго смотрел на буйную зелень.

– За двадцать с лишним лет, – произнёс он, не оборачиваясь, – я не только много думал. Живя в Мюнхене, я не стал уподобляться некоторым… – Барон брезгливо поморщился, – что просто сидели и жалели себя, наматывая сопли на кулак. Я работал. Денно и нощно. Я собирал информацию по крупицам. Я искал нужных и решительных людей.

Он повернулся к нам, и я увидел, что в его руках появился изящный кожаный портфель – я даже не заметил, откуда он его взял. Карл Фридрихович вернулся к столу, сел в кресло и открыл портфель, из которого вытащил толстую записную книгу, переплетённую чёрной кожей, с потёртыми углами.

– Это, – он положил книгу на стол, – результат двадцати лет моей работы. Список.

Максим нахмурился:

– Какой список, отец?

– Список тех, кто может стать нашей опорой в предстоящей борьбе, – ответил старый барон. – Тех, на кого мы можем опереться, когда придёт время.

Он открыл книгу, и я увидел – все её страницы были исписаны мелким, аккуратным почерком. Некоторые записи были помечены красным карандашом, некоторые – синим и зелёным.

– За эти годы, – произнёс барон, – я собрал информацию о сотнях и тысячах людей. Это бывшие офицеры императорской армии, которые не смогли вырваться за границу и затаились в СССР. В списке не только офицеры, но и дворяне, купцы, интеллигенция – те, кто сумел выжить, приспособиться, но не смириться. Те, кто ненавидит большевиков всей душой, но вынужден молчать и притворяться.

Он провёл пальцем по одной из страниц.

– Вот, – он ткнул в строчку, – бывший полковник лейб‑гвардии, живёт в Москве, работает… кем бы вы думали? – старый барон усмехнулся. – Начальником цеха на заводе «Динамо». Коммунист с двадцатилетним стажем. А на самом деле – наш человек. Он ждёт.

– Откуда ты знаешь, отец? – тихо спросил Максим.

– А ты думаешь, Макс, зачем я пришёл к Фридриху Гемпу[3], еще на заре становления «Абвера»? И удержался на своем месте и при Гюнтере Швантесе, Фердинанде фон Бредове, Конраде Патциге, и не утратил своих позиций и при «Хитром Лисе»[4]?

[1] «Хванчкара» – природно‑полусладкое грузинское красное вино из винограда сортов Александроули и Муджуретули, выращенного в окрестностях села Хванчкара, которое расположено в Амбролаурском районе региона Рача–Лечхуми. До Октябрьской революции именовалось Кипиановским («кипиани»). Послужило прообразом остальных природно‑полусладких вин Грузии (вроде кахетинского «Киндзмараули»).

[2] На самом деле это было сказано несколько позже – на официальном выступление Эрика Коха на совещании в Ровно в 1942 году, где он озвучивал свои планы по «умиротворению» и эксплуатации захваченных территорий.

[3] Фридрих Гемп – первый начальник службы, заложивший основы структуры «Абвера».

[4] «Хитрый лис» (Der коnsequente Fuchs) – самое известное его прозвище в военных и политических кругах Германии. Он получил его за невероятную изворотливость, ум, умение вести двойную игру и находить выход из самых сложных дипломатических и шпионских тупиков.

Глава 10

– И зачем же ты это сделал, отец? – задал сам собой напрашивающийся вопрос младший Вебер.

– Мне нужны были люди, – ответил барон. – Союзники, сторонники – те, кто не смирился с реальным положением вещей.

– Как ты с ним связывался?

– Частично используя возможности Абвера, – ответил старый барон. – Частично собственные контакты. Эмигранты, которые ездили в СССР в двадцатые и тридцатые годы – по делам, по приглашению, по фальшивым документам. Некоторые из них передавали письма. Некоторые – просто слова. И я собирал всё, что мог.

Он перевернул страницу.

– Вот, например – бывший штабс‑капитан, живёт в Петрограде. Работает учителем в школе. Жена – дворянка, дочь расстрелянного генерала. – Старый барон поднял глаза, и в его взгляде был тот самый фанатичный огонь. – Таких людей – сотни. Тысячи. Они разбросаны по всей России. Они притаились, затаились, но они не сломлены. Они ждут. И как только повернётся подходящий момент – они придут нам на помощь.

Максим молчал. Я видел, что он обдумывает слова отца. Савелий тоже слушал, затаив дыхание. Ведь его старый хозяин озвучивал и его собственные мысли и желания – задавить большевиков, а после дать хорошего пинка и самим немцам.

– Но это не всё, – продолжил старый барон, – есть ещё и те, кто, как и я, уехал за границу. Наши люди есть в Париже, в Берлине, в Харбине, даже в Буэнос‑Айресе. Они помнят о России, и тоже ненавидят большевиков.

Он посмотрел на сына, лицо которого превратилось в каменную маску, а на лбу пролегли глубокие морщины.

– Я писал им… Писал годами… Писал, что придёт время, и мы вернёмся. Что Россия не потеряна. Что мы должны быть готовы. И многие из них – они готовы. Они ждут моего зова.

– И они приедут? – спросил Максим.

– Да! – уверенно ответил старый барон. – Те патриоты, кому судьба России не даёт спокойно спать. Те, кто не может жить в чужой земле, зная, что их Родина – растоптана. Они приедут, Макс, когда мы будем готовы.

– А когда мы будем готовы, отец?

Барон закрыл папку и посмотрел на нас:

– Для этого еще нужно многое сделать, – твёрдо произнёс он. – Сначала – мы будем помогать немцам. Поможем им вычистить большевиков. Одновременно с этим будем формировать… собственную армию… Действительно освободительную армию России!

Все присутствующие молчали, глядя на него.

– А потом – когда большевиков не останется, когда немцы сами ослабнут в этой войне – мы поднимем всех наших людей против них самих. И я уверяю вас, что императорских офицеров, которые помнят, что такое честь и долг, будет достаточно. И мы выкинем всех немцев с нашей земли к чёртям собачьим.

Максим медленно кивнул.

– Ты думаешь, что у нас это получится, отец? – произнёс Макс. – Я даже представить себе не могу, как это – идти против всей военной мощи Рейха.

– Я не думаю, сын, – ответил старый барон, – я знаю это. Россия никогда не стояла на коленях перед внешним врагом. А вот враги внутренние её частенько роняли… не без участия врагов внешних, – добавил он, немного помолчав. Его голос стал тише, но об него сейчас можно было реально порезаться. – Неужели вы думаете, что большевики победили сами? Одной лишь силой народного гнева? Глупости! Их привели к власти! И знаете кто? Те самые твари, кто сейчас вещает о «крестовом походе против большевизма».

Он поднялся из‑за стола, медленно его обошёл и остановился посреди зала, опираясь на трость. Взгляды его соратников, и мой тоже, следили за ним не отрываясь.

– Всё началось на Вильгельмштрассе, господа. В немецком министерстве иностранных дел. Всё чертов Парвус, дьявол бы его побрал! Этот проходимец и агент германской разведки пришёл к кайзеровскому правительству с планом – как развалить Россию изнутри, чтобы вывести её из войны. И немцы дали Парвусу миллионы золотых марок.

Барон сделал паузу, чтобы отдышаться.

– Эти деньги текли рекой в карманы Ленина, Троцкого, Зиновьева и их присных. На эти марки печатались миллионы листовок, подкупались солдаты, финансировались забастовки.

Вспомните «пломбированный вагон», на котором немцы провезли Ленина из Швейцарии через всю Германию, прямо в Петроград. Как верно подметил Черчилль, немцы ввезли Ленина в Россию, как чумную бациллу! И эта красная зараза уничтожила наш мир.

Голос барона дрогнул от сдерживаемой ярости.

Максим побледнел – он, конечно, слышал об этом в эмигрантских кругах, но слышать подобное от собственного отца было совершенно невыносимо.

Савелий же лишь тяжело вздохнул и перекрестился.

– И теперь, спустя двадцать лет, – продолжил барон, и его губы искривились в презрительной усмешке, – эти же самые немцы приходят сюда под флагом «спасителей европейской цивилизации» от «красной чумы», которую же сами и распространили. Они делают вид, что пришли навести порядок… Нет, друзья мои, новым крестовым походом против красной чумы здесь и не пахнет! Это всего лишь завершение их прежней сделки с дьяволом. Они не «спасают» Россию от коммунизма, как трубят об этом по всему миру. Они просто заканчивают то, что начали: превращают наши земли в свой сырьевой придаток, а наш народ – в рабов!

Вообще‑то, старый барон был в чём‑то прав – Германия действительно стояла у истоков большевистской революции. Я много читал об этом в будущем. И эта горькая, циничная правда была единственным, что давало мне надежду: этот человек ненавидел нынешний Рейх не меньше, чем ненавидел Советскую власть. А значит, его можно было использовать для достижения своих целей, для борьбы с фашистами.

– Я вас понимаю, ваше благородие, – тихо произнёс я, стараясь посильнее втереться в доверие к старику. – И я готов идти с вами до конца.

Барон удовлетворённо кивнул, и каменная маска снова вернулась на его лицо.

– Тогда выпьем, – произнёс он, подходя к столу и поднимая бокал с вином. – За Россию!

Мы подняли бокалы. Савелий, стоя у буфета, перекрестился. Максим молча чокнулся с отцом.

А я сделал глоток, думая о том, что игра только начинается. И в этой игре у меня теперь появился весьма странный «союзник», но не использовать его ненависть к фрицам было бы весьма глупо с моей стороны.

– И ещё одно, Макс, – произнёс барон. – Я приехал в Рославль надолго.

– А как же твоя служба в Абвере? Или ты решил уйти…

– О нет, только не сейчас. Я пообещал «Хитрому Лису», что смогу заниматься служебными обязанностями и на своей земле. И я убедил в этом Канариса – он не против.

Максим медленно кивнул, переваривая услышанное. Я видел, как в его голове крутятся «шестерёнки» – гауптманн пытался просчитывать последствия. И я пытался сделать то же самое. Если старый барон останется в Рославле надолго – это значит, что он будет координировать всю свою деятельность отсюда, и я смогу быть в курсе всех его планов.

– А теперь – о тебе, Макс, – старый барон вернулся к столу и сел обратно в кресло. – Ты как можно дольше числись больным. Понял?

Максим удивлённо поднял бровь:

– Но отец, рана уже заживает. Через неделю‑две я смогу…

– Через неделю‑две ты сможешь притворяться, что ещё болен! – жёстко перебил его старый барон. – Будешь жаловаться на слабость, или ещё на что‑нибудь. Лучше, конечно, чтобы тебя вообще комиссовали… Но об этом мы подумаем позже. Да и после выздоровления тебе положен отпуск. Длительный отпуск. Мне нужно, чтобы ты в ближайшее время не отвлекался ни на что иное, как на наши дела.

Максим нахмурился ещё сильнее:

– И что я должен буду делать в этом отпуске?

Старый барон положил руку на чёрную кожаную тетрадь, которая лежала перед ним на столе.

– То же самое, сын мой, что ты делал для немцев, – пояснил Карл Фридрихович, – отправишься туда, где ещё хозяйничают комиссары. На территорию, которая пока не взята немцами.

В зале повисла тяжёлая тишина. Даже Савелий, стоявший у буфета, замер, широко раскрыв глаза.

– Ты должен будешь встретиться с несколькими людьми, – продолжил старый барон, и его голос стал тише, но твёрже. – С очень важными людьми. С теми, кто может стать костяком нашей будущей армии.

Он открыл тетрадь и провёл пальцем по одной из её страниц.

– Их согласие участвовать в нашей авантюре – критически важно, Макс. На них многое завязано… Сможешь это сделать?

Вебер медленно кивнул, понимая, что отец поручает ему важное и очень ответственное задание.

– Я справлюсь, отец.

– Я знаю, что справишься, – кивнул старый барон. – Ты – Вебер, этим всё сказано. – А пока… – он обвёл нас всех взглядом. – Пока Макс долечивается – отдыхайте. Набирайтесь сил, они вам ещё понадобятся.

– Разрешите идти, герр Вебер?

– Иди, – старый барон кивнул, а затем вдруг добавил:

– Да, вот ещё… – Он вытащил из портфеля несколько тонких брошюр в серых обложках и положил их на стол перед нами. – Почитайте на отдыхе…

– А что это? – Вебер‑младший подвинул к себе одну из брошюр.

– Антон Иванович Деникин, – произнёс барон, – один из последних настоящих русских генералов. Человек, который не продался никому – ни красным, ни немцам.

Максим взял одну из брошюр в руки, внимательно разглядывая обложку.

– «Международное положение, Россия и эмиграция», – прочитал он вслух. – Тысяча девятьсот тридцать четвёртый год.

– Именно, – кивнул старый барон. – А вот ещё – «Мировые события и русский вопрос». Деникин писал это, когда многие наши соотечественники в эмиграции уже начали верить в «крестовый поход» Гитлера против большевизма и ослеплённые ненавистью к комиссарам, готовы были целовать немцам сапоги.

Барон криво усмехнулся, продолжая внимательно вглядываться в наши лица.

– Деникин был одним из немногих, кто увидел правду. Кто сумел сразу понять, что Гитлер – не спаситель России, а её злейший враг. Что немцы пришли не для того, чтобы освободить нас от большевиков, а для того, чтобы поработить всех нас – и красных, и белых. Прочти это, сын. Внимательно. Особенно те места, где Деникин пишет о восточной программе Гитлера. О том, что немцам нужна наша земля – Украина, Кавказ, Туркестан. О том, что они хотят «германизировать» наши территории, но не людей. Что для них мы – унтерменши. Недочеловеки.

Максим молча кивнул, листая брошюру.

– Держи, Николай, раз уж ты с нами… – Старый барон повернулся ко мне, протягивая ещё одну тонкую книжицу. – Ты должен чётко понимать, против кого мы на самом деле воюем.

Я принял брошюру, стараясь, чтобы на моём лице не дрогнул ни один мускул. Деникин. Я слышал это имя. В моём времени о нём писали в учебниках истории – как о лидере Белого движения, о человеке, который не пошёл на сотрудничество с немцами, даже когда многие его соратники уже служили в РОА[1].

– Благодарю, ваше благородие, – тихо произнёс я, принимая брошюру. – Обязательно прочитаю.

Старый барон удовлетворённо кивнул.

– Деникин был прав, – произнёс он, – предупреждая: «Не повернёте вы ваших штыков, ибо, использовав вас в качестве агитаторов, переводчиков, тюремщиков, быть может, даже в качестве боевой силы – заключённой в клещи своих пулемётов, – этот партнёр в своё время обезвредит вас, обезоружит, если не сгноит в концентрационных лагерях». И он был прав. Немцы не спасут Россию. Они её уничтожат. И наша задача – не позволить этому случиться.

Он замолчал, и в зале повисла тяжёлая тишина.

– А теперь – спать, – произнёс барон, тяжело поднимаясь из кресла. – Савелий, покажи, где находятся мои покои.

– Они на прежнем месте, ваше благородие, – отозвался старик. – Я постарался сделать всё по‑старому.

– Спасибо, Савелий, – старик кивнул и двинулся к двери.

Я зашёл в свою комнату, в которой ночевал с момента переезда в особняк барона. Снял пиджак, повесил его на спинку кресла. Разделся, усевшись на край кровати. Достал из кармана пиджака брошюру Деникина, которую дал мне старый барон.

«Мировые события и русский вопрос». Париж, тысяча девятьсот тридцать девятый год.

Я открыл брошюру и начал читать. Деникин писал о том, что нельзя смешивать СССР с Россией, советскую власть с русским народом, палача с жертвой. Что война должна вестись не против России, а исключительно для свержения большевизма.

Он предупреждал: если немцы будут воевать против России с целью её раздела – русский народ воспримет такую войну не иначе, как Отечественную. И тогда немцы проиграют.

Неожиданно для себя, я увлёкся изысканиями этого царского генерала, и с каждой страницей моё уважение к этому человеку росло. Стоило признать, что Деникин был прав во многом. Он видел правду, которую не хотели видеть многие его соратники в эмиграции ещё до самого нападения Рейха на СССР. Он понимал, что немцы, использовав в полной мере русских эмигрантов, потом обязательно уничтожат и их.

Но особенно меня поразили другие его слова, с которыми Деникин выступал на каком‑то публичном докладе – кто‑то из белоэмигрантов заявил, что стоит только гитлеровским дивизиям хлынуть через советскую границу, как Красная Армия обязательно побежит.