Текст книги "Дотянуться до легенды. Трилогия (СИ)"

Автор книги: lanpirot

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 43 страниц)

Лицо Колесникова совершенно окаменело. Он тяжело сглотнул, не сводя глаз с карты, но перебивать меня не стал.

– Кольцо окружения должно сомкнуться севернее и восточнее города. Наша армия окажется в котле. Без снабжения. Без путей отхода. Без управления.

– А дальше? – хрипло спросил бригадный комиссар.

– А дальше… – Я тоже помолчал, переводя дыхание. – Дальше наши окружённые дивизии распадутся на отдельные группы. Будут пытаться прорваться на восток, в направлении Десны и Кирова. Без единого управления, без боеприпасов, без горючего… Да что я вам рассказываю, товарищ бригадный комиссар, вы это можете представить не хуже моего…

Колесников закрыл глаза. Его руки лежали на столе, пальцы были сжаты в кулаки так, что побелели костяшки.

– Откуда у тебя такие подробности? – тихо произнёс он. – Разведка фронта об этом молчит. Ставка верит в наше наступление…

– Я сопоставил разрозненные сведения, полученные во время внедрения в диверсионную сеть гауптмана Вебера. Он ставил задачи своей группе строго под этот план. Перед наступлением – подрыв заправочных пунктов, чтобы наша техника встала. За двенадцать часов до удара – повреждение кабеля правительственной ВЧ‑связи, чтобы ваш штаб остался слепым и глухим. А ещё – сохранить мост через Остёр от подрыва нашими войсками. Чтобы немецкие танки хлынули через него без задержки. И ночное целеуказание для бомбардировщиков по уцелевшим узлам обороны.

Я смотрел на комиссара и видел, как до него доходит весь ужас ситуации. Колесников долго молчал. Потом он тяжело провёл ладонью по лицу и повернулся ко мне.

– Если ты прав, Николай… – тихо произнёс он. – То через неделю фронт на этом участке просто перестанет существовать. Это будет катастрофа не армейского, а фронтового масштаба. Путь на Брянск и Москву будет открыт. А Гудериан обеспечит свой правый фланг для поворота на Киев.

– Я прав, товарищ бригадный комиссар, – кивнул я. – Ручаюсь за эти сведения головой. Но время ещё есть…

Глава 13

Колесников тяжело поднялся из‑за стола, размял затёкшую шею и посмотрел на меня долгим, усталым взглядом.

– Ладно, Николай, – произнёс он глухо, – ступай пока. Баевский тебя проводит до столовой – поешь, как следует. А потом вместе с корреспондентами отправляйся в часть, на прежнее место. До моего особого распоряжения.

– Есть, товарищ бригадный комиссар!

– И вот ещё что, – Колесников немного помедлил, глядя на меня, а затем поднялся и протянул мне руку. – Спасибо тебе, Коля. За всё! От души! И за мост, и за диверсантов, и за то, что ты сейчас мне рассказал. Не побоялся… Не знаю, что будет дальше, и поверят ли нам в Ставке. Но если у нас есть хоть один шанс сохранить армию, мы его с товарищем командармом его обязательно используем на полную катушку. Понял?

– Понял, товарищ бригадный комиссар.

– Вот и молодец. Иди ешь, отдыхай. Завтра у нас всех будет тяжёлый день.

Я отдал честь, прикоснувшись пальцами к пилотке, и вышел из блиндажа. Младший политрук Баевский уже ждал снаружи, переминаясь с ноги на ногу.

– Идёмте, товарищ старший сержант, – бодро произнёс он. – Тут недалеко – метров двести. А наша полевая кухня, я вам скажу – предмет настоящей гордости! Повар у нас, дядя Гриша, ещё с Халхин‑Гола бойцов кормит. Говорят, сам Жуков его щи хлебал, да нахваливал.

Я усмехнулся. Ну, конечно, повар самого Жукова кормил, а банщик самого Будённого, да Ворошилова парил. Рыбак рыбака, как говорится… Мы двинулись по тропинке, петлявшей между деревьев, и вскоре вышли к полевой кухне.

Столовая – это, конечно, было громко сказано – просто большая брезентовка, натянутая между соснами вместо крыши, под которой стояли длинные сколоченные из необструганных досок столы и такие же лавки.

В углу дымилась полевая кухня на колёсах, из трубы которой валил сизый дым, и вокруг которой хлопотал огромный, как медведь, красноармеец в белоснежном фартуке поверх гимнастёрки. А запах… Запах просто сводил с ума. У меня желудок заурчал так громко, что мне даже неловко стало. Когда я последний раз нормально ел?

– Садитесь, товарищ старший сержант, – произнес повар, заметивший наше с Баевским появление и указал на свободный стол. – Сейчас всё принесу.

За дальним концом стола я заметил корреспондентов – Ветрова и Круглова, уже доедающих свои пайки.

– А, вот и наш герой! – воскликнул Ветров, завидев меня, и помахал рукой. – Идите сюда, Николай! Присоединяйтесь!

Я подошёл, уселся, а повар поставил передо мной дымящуюся миску с кашей, кусок чёрного хлеба и кружку с чаем. Каша была гречневая – густая, рассыпчатая, с крупными кусками тушёнки.

– Каша здесь превосходная! – произнёс Ветров.

– Сейчас и оценим, – улыбнулся я, зачерпывая кашу ложкой.

Гречка была бесподобной – просто таяла во рту, мясо было мягким, хлеб – грубоватым, но свежим, с хрустящей корочкой. Я ел и просто наслаждался этой нехитрой пищей.

– Ну что, товарищи, – произнёс Баевский, когда я доел и выпил две кружки чая, – пора выдвигаться. Капитан Ким уже предупреждён, вас ждут в батальоне.

Он проводил нас до лесной дороги, где стояла полуторка – видавшая виды, с облупившейся краской и заплатками на тенте. Шофёр, молодой парнишка с веснушчатым носом, курил, прислонившись к капоту, и при виде нас мгновенно затушил папиросу.

– Ну, дальше сами, товарищи, – Баевский козырнул и хлопнул меня по плечу. – Счастливого пути!

– Спасибо, товарищ младший политрук, – кивнул я.

Баевский развернулся и зашагал обратно по тропинке. Мы же втроём забрались в кузов. Круглов устроился на боковой скамье, бережно прижимая к себе футляр с камерой. Ветров сел напротив, прижав блокнот к груди. Я примостился рядом, прислонившись спиной к борту.

Мотор чихнул, закашлялся, но всё‑таки завёлся. Полуторка дёрнулась, заскрежетала и покатила по лесной дороге, подпрыгивая на колдобинах и ныряя в ямы. Ветви хлестали по тенту, пахло лесом, выхлопом и дорожной пылью. Ехали мы недолго – минут сорок.

Сначала по лесу, затем он начал редеть, и в просветах между стволами я увидел поле – огромное, сплошь перепаханное воронками.

– Вот тут пару дней назад фрицы пытались прорваться! – крикнул шофёр из кабины, высунувшись в окошко и кивнув в сторону поля. – Три атаки отбили, а потом вообще их отбросили.

Я смотрел на проплывающую мимо истерзанную землю и молчал. Поле было усеяно подбитой техникой и мертвыми телами оккупантов. У обочины дороги, наполовину утонув в канаве, лежала перевёрнутая полуторка с развороченным кузовом, залитым чем‑то темным, и над этим пятном кружили мухи. Фотокорреспондент расчехлил свою камеру и сделал несколько снимков прямо на ходу.

Впереди показалась деревня – вернее, то, что от неё осталось. Половина изб была разрушена, крыши провалились, стены зияли чёрными провалами выбитых окон. Из уцелевших труб вился дымок – значит, кто‑то там ещё умудрился выжить.

Полуторка проскочила деревню и затормозила у самого её края. Перед нами, за околицей, начиналась линия обороны. Позиции родного батальона Коли располагались на пологом склоне, обращённом к западу. Слева, метрах в трёхстах, под укрытием хилой рощи, стояли пушки.

– Приехали! – крикнул шофёр, остановив полуторку.

Мы выбрались из кузова. Круглов спрыгнул первым, бережно придерживая «Лейку», висевшую у него на груди. Мы с Ветровым спрыгнули одновременно.

Первым, что бросалось в глаза, были окопы. Они тянулись вдоль всего склона – изломанной линией, с выступами и впадинами, с пулемётными гнёздами и ходами сообщения, укреплённые брёвнами и досками. Земля была свежей, тёмной и еще влажной – копали совсем недавно.

Заметив наше прибытие, из окопов и блиндажей – отовсюду потянулись бойцы. Все хотели посмотреть, кто там приехал. Все хотели со мной поздороваться, пожать руку. Меня обнимали, хлопали по плечам, ведь я, вернее Коля, превратился в настоящую легенду. Все хотели убедиться, что я вернулся, что я опять с ними. Они, похоже, верили, что со мною вместе они разнесут в пух и прах любого врага.

– Товарищ старший сержант, а кто это с вами? – Григорян указал на прибывших со мной корреспондентов.

– А это, Арам, товарищи из Москвы. Корреспонденты из «Правды».

– Прямо из «Правды»? – ахнул Григорян. – Той самой «Правды»?

– А вы, молодой человек, другую «Правду» знаете? – улыбнулся Ветров.

– А к нам вы какими судьбами? – не унимался Арам.

– Да вот про вашего товарища статью будем писать, – ответил корреспондент, указав на меня.

– Про нашего Кольку?

– Про вашего Кольку? – подтвердил, усмехнувшись, Ветров.

– Братцы! – заорал Григорян во всю глотку. – Тут про старшего сержанта Сиротинина из «Правды» писать приехали!

Народ одобрительно загудел, что, мол, давно пора! Пусть все знают, какой герой в их батальоне служит. Капитан Ким появился последним. Он вышел из блиндажа на шум, и когда он увидел меня, расплылся в широкой улыбке.

– Ну, здравствуй, герой, – произнёс он, подходя и пожимая мне руку. – Опять живой?

– Опять живой, товарищ капитан! Нашего брата артиллериста так просто не убить!

– Молодец. – Ким хлопнул меня по плечу и повернулся к корреспондентам, о приезде которых его предупредили заранее. – Товарищи корреспонденты, добро пожаловать! Проходите в мой блиндаж, я вас чаем напою.

– Нам бы сначала пушку посмотреть, – произнёс фотокорреспондент, – пока солнце не село.

– Пушку? – переспросил Ким. – Какую пушку?

– Точно такую же, как та, что под Сокольничами была. Есть у вас точно такая же?

– Есть, – ответил комбат.

– Тогда ведите скорее, товарищ капитан, – произнёс Круглов, поправляя «Лейку» на груди. – Времени совсем в обрез осталось.

Пушка стояла на огневой позиции, врытая в землю по самые станины и закрытая сверху маскировочной сетью. Бруствер, увеличенный за счет мешков с землёй, был обложен дёрном и прикрыт срубленными ветками.

В окопе, приготовленная к бою, стояла 45‑мм противотанковая пушка образца 1937 года. Это была легендарная «сорокапятка» времен Великой Отечественной. Выглядела пушка маленькой и несерьёзной, даже игрушечной по сравнению с более солидными орудиями, например, с 76‑мм стволом. Но такой вот малышкой было подбито немало вражеской техники в первые дни войны. Именно из неё Коля Сиротинин подбил одиннадцать танков.

– Вот она, красавица! – произнёс Ким, похлопывая по стволу пушки.

Я тоже подошёл к пушке и провёл ладонью по казённику. Металл был холодным, гладким, пахнущим оружейным маслом и сгоревшим порохом. Я чувствовал, как тело Коли реагирует на прикосновение к оружию – пальцы сами нашли замок, пробежались по затвору, погладили прицел. Я отлично представлял, как с ней обращаться – мышечная память Николая работала.

– Товарищ старший сержант, – произнёс Круглов, подходя ближе и прикидывая ракурс, – встаньте‑ка рядом с орудием. Вот так. Положите руку на ствол. А теперь посмотрите туда, – он махнул в сторону нейтральной полосы. – На запад.

Я встал, как он просил. Положил ладонь на ствол и посмотрел на запад, туда, где за полосой мёртвой земли находились позиции врага. Солнце било в глаза, и я прищурился.

– Отлично! – Круглов прижал «Лейку» к глазу. – Не шевелитесь!

Щёлк. Щёлк. Щёлк. Три кадра подряд. Потом он обошёл меня, присел на корточки, снял снизу, с земли, чтобы пушка и я были на фоне неба. Щёлк. Потом забрался на бруствер и снял сверху. Щёлк. Щёлк.

– Всё, – произнёс он наконец, удовлетворённо кивая. – Отличные кадры будут.

Ветров тем временем раскрыл блокнот на чистой странице, взял карандаш на изготовку и повернулся к Киму:

– Товарищ капитан, а можно мне пару слов с вами? Для статьи. Вы ведь были рядом с Николаем в том бою?

Ким усмехнулся, поправил повязку на раненой руке и присел на ящик из‑под снарядов.

– Был, – кивнул он. – Первые две машины мы подбили вместе. Коля – наводчик, я – подавал. А потом фрицы начали утюжить позицию из миномётов. Меня зацепило осколком – лоб рассекло, плечо распотрошило. Коля меня перевязал, как мог, и я ушёл. А он остался… Остался несмотря на то, что мог уйти вместе со мной – поставленная задача была выполнена. Немцы застряли.

– Почему не ушёл? – спросил Ветров, строча в блокнот.

Ким посмотрел на меня, и в его глазах мелькнула гордость.

– Потому что в ящиках оставались снаряды, а немцы могли освободить дорогу. Коля мне сказал: «Товарищ капитан, рана серьёзная – вы идите. А я ещё пару снарядиков воткну фрицам и вас догоню». А он… два с половиной часа. Один. Против целой колонны.

Ветров замер, не отрывая карандаша от блокнота.

– Товарищ капитан, – произнёс Ветров, – а что вы почувствовали, когда узнали, что Николай жив?

Ким помолчал. Посмотрел на меня. Потом на пушку. Потом снова на меня.

– Не поверил, – честно ответил он. – Мы его уже похоронили. А потом – вот он. Стоит передо мной. Живой. Чёрт возьми, живой… – Голос капитана дрогнул, и он отвернулся, делая вид, что поправляет повязку.

Ветров закрыл блокнот.

– Спасибо, товарищ капитан, – тихо произнёс он. – Этого достаточно.

Солнце уже почти село, когда корреспонденты засобирались в обратную дорогу. Ветров сунул блокнот в нагрудный карман. Круглов бережно уложил «Лейку» в потёртый кожаный футляр, и мы пошли обратно, к ожидающей корреспондентов полуторке.

Провожали москвичей всей частью: бойцы‑артиллеристы выстроились вдоль обочины – кто стоял, кто сидел на бруствере окопа, кто прислонился к стволу пушки. Они махали руками, кричали что‑то вслед, некоторые даже свистели.

– Передавайте товарищам в Москве, что мы тут держимся! – крикнул кто‑то из бойцов.

– И что фрица бьём! – добавил другой.

– Напишете про нас, товарищи корреспонденты! – донёсся чей‑то молодой голос. – Про всех нас напишете!

Ветров повернулся к солдатам, прижал руку к груди и крикнул в ответ:

– Напишу! Про всех напишу, товарищи! Каждый ваш подвиг страна узнает!

Круглов вскинул фотоаппарат и запечатлел всю роту, стоящую вдоль дороги, машущую им вслед поднятыми руками на фоне закатного неба. Корреспонденты забрались в кузов. Ветров помахал рукой, Круглов козырнул.

Грузовик чихнул и, постепенно разгоняясь, покатил по разбитой фронтовой дороге. Бойцы ещё долго стояли, глядя ей вслед, а затем неохотно потянулись к своим позициям – никаких «развлечений» на сегодня больше не планировалось.

– Коля! – окликнул меня Серёга Петренко, подойдя ближе. – Пойдём, покажу, где сейчас ночуем. Правда, из нашего расчёта остался только я…

– Пусть земля им пухом, – произнес я, – стащив с головы пилотку. – Отличные парни были. Но мы еще за них отмстим, Серёг!

Петренко повёл меня к деревне, вернее, к тому, что от неё осталось. Деревушка была небольшой, домов на пятнадцать‑двадцать. Половина изб стояла целой, хоть и с выбитыми стёклами, и просевшими крышами.

– Тут мы и квартируем, – пояснил Серёга, указав на одно из уцелевших строений.

Мы подошли к избе. Серёга толкнул дверь – та скрипнула и распахнулась. Внутри пахло старым деревом и портянками – неизменным армейским ароматом. Ну, куда без него? Бойцы, те, кто не был задействован вечером в нарядах, расположились прямо на полу – вповалку, бок о бок, используя любую возможность выспаться.

– Вот здесь и ложись, – произнёс Серёга, – у окна. Есть хочешь?

Я покачал головой.

– Не, Серёга, спасибо! Я на генеральской кухне сегодня от пуза наелся.

– Генеральская кухня, говоришь? – усмехнулся Серёга. – Ну, тогда понятно…

Не успел я оглядеться, как в дверь просунулась голова Григоряна.

– Товарищ старший сержант! – произнёс он запыхавшись. – Комбат вызывает!

Ким ждал меня в своем блиндаже, разложив перед собой карту.

– Проходи, Коля, – произнёс он, жестом приглашая меня садиться. – До утра ждать не стоит – там фриц опять попрёт – будет не до того.

Я уселся, чувствуя, как после долгого дня гудят ноги. Ким ткнул пальцем в карту.

– Смотри, – начал он без предисловий. – Мы сейчас вот здесь, у деревни… Передний край проходит по вот этой высотке, – палец скользнул к западу. – За ней – нейтральная полоса, а дальше – немцы. Сидят тихо, сволочи, не высовываются уже вторые сутки! Добром это не кончится!

– Логично, – коротко произнёс я.

– Так что завтра могут навалиться.

Я молча кивнул, переваривая услышанное.

– Теперь про твой расчёт… – Батяня запнулся, и я увидел, как на его лице мелькнула тень. – Из него остался только один человек.

– Серёга, – тихо произнёс я. – Я знаю…

– Да, выжил один Петренко, – подтвердил Ким. – Ранение лёгкое – в строй вернулся почти сразу… А вот остальные…

Повисла тяжёлая пауза. Чувства Коли захлестнули меня в очередной раз, я, как мог, постарался с ними справиться.

– Я назначил тебе новый расчёт, – произнёс Ким, нарушая молчание. – Из других расчетов – потери у нас большие. А пока запомни: командиром орудия и наводчиком будешь сам. Заряжающим – Петренко. Подносчиком – красноармеец Фомин, совсем пацан, но толковый. Ездовым[1] – Зайцев, мужик крепкий, бывший колхозник. Я уже всех предупредил, что сегодня прибудет командир расчёта. Не подведи, Коля. Дай фрицам прикурить, как под Сокольничами!

– Не подведу, товарищ капитан! Сейчас же всё проверю.

– Убедись, что все в порядке. Ну, и с новыми подчинёнными познакомься.

– Есть, товарищ капитан.

– Тогда свободен, товарищ старший сержант!

Я поднялся и вышел. Ночь предстояла короткая, а завтра, возможно, снова в бой.

[1]Ездовой (или подносчик‑ездовой) в расчете «сорокопятки» – это боец, который отвечал за лошадей, передок (колесную тележку со снарядами) и маневренность пушки на марше.

В 1941 году, когда грузовиков не хватало, именно лошади были главной тягловой силой противотанковой артиллерии. Роль ездового была незаменимой и крайне опасной.

Обязанности ездового:

На марше: Он управлял запряжкой лошадей (для «сорокопятки» требовалась пара или четверка коней). Кони тянули за собой передок со снарядами, к которому цеплялась сама пушка. Ездовой должен был умело вести коней по бездорожью, грязи и укрывать колонну при налетах авиации.

При выходе на позицию: Ездовой подвозил пушку максимально близко к полю боя (насколько позволял рельеф и обстрел). По команде «К бою!» он быстро отцеплял пушку от передка и уводил коней в ближайшее укрытие (овраг, перелесок, за дома), чтобы их не скосило осколками.

В ходе боя: Оставив коней в безопасном месте под присмотром, ездовой часто бежал на огневую позицию и работал подносчиком снарядов или помогал разворачивать и перекатывать пушку за станины.

При отступлении или смене позиции: Это был самый критический момент. По сигналу командира ездовой на бешеной скорости вылетал из укрытия прямо под огонь, разворачивал коней, расчет цеплял пушку, и они уносились на новый рубеж. Если ездового или коней убивали, пушка становилась неподвижной мишенью и расчету приходилось бросать ее или тащить на себе.

Лошади панически боялись взрывов, свиста мин и вида танков. Удержать испуганную упряжку под артиллерийским обстрелом требовало от ездового невероятного мужества и физической силы. Кроме того, крупные животные были отличной мишенью. В первые месяцы войны из‑за гибели лошадей и ездовых Красная армия потеряла огромное количество «сорокопяток» просто потому, что их некому и не на чем было увезти при отступлении.

Глава 14

Я никак не мог уснуть, хотя вымотался сегодня за день неимоверно. Я лежал на полу в избе, которую нам отвели под постой, и смотрел в тёмный потолок. Рядом похрапывал Серёга Петренко, завернувшись в шинель. Фомин тоже лежал рядом, подложив под голову скатку.

А Зайцев остался ночевать рядом с лошадьми, размещёнными в уцелевшем сарае во дворе – сена там хватало, вот на нём он и устроился. Ночи стояли тёплые, так что ему так было привычно. До рассвета оставалось часа три, может, четыре. А мне отчего‑то казалось, что я лежу в избе уже целую вечность.

Я перевернулся на бок, половица подо мной громко скрипнула.

– Не спишь? – сонно пробормотал Серёга, не открывая глаз.

– Не спится.

– И мне, не особо… – Петренко перевернулся на спину и уставился в потолок. – Так, одним глазом кемарю…

Серёга замолчал. Мы лежали рядом в темноте, два друга, один из которых был не тем, кем казался, и слушали, как за окном стрекочут сверчки. Летняя ночь. Тёплая, мягкая, пахнущая зрелой травой и дымком костра. Даже не верилось, что через несколько часов многих из нас, возможно, уже не будет в живых.

Наконец я поднялся. Тихо, стараясь не скрипеть досками – лежать больше без сна я не мог.

– Ты куда? – шёпотом спросил Серёга.

– Пройдусь к орудию… Проверить хочу кой‑чего.

– Я с тобой.

– Спи. Утром надо быть свежим.

– Хрена там, – Серёга тоже сел. – Я тоже не усну. Пойдём вместе.

Мы осторожно выскользнули из избы, и летняя ночь обняла нас благословенной прохладой – после душного дома, пропахшего крепким мужским духом и портянками, воздух казался свежим и благоухающим.

Мы шли по тропинке к позициям по мокрой от росы траве. Я остановился у нашей сорокапятки и провёл ладонью по стволу. Но на холодном металле выступили капли влаги, сбегающие по стволу мелкими струйками.

– Всё в порядке? – спросил Серёга, подходя ближе.

– В порядке.

Мы сели у бруствера, привалившись спинами к мешкам с землёй. Серёга достал из кармана папиросы, протянул мне. Я взял, прикурили мы от одной спички, прикрывая огонёк ладонями от свежего ветра. Посидели молча, попыхивая цигарками и пуская дым в ночное звёздное небо.

– Коль, – произнёс Серёга после долгого молчания, – а ты правда веришь, что мы завтра выстоим?

– Верю, – ответил я. – А ты?

– А я не знаю, – честно сказал Серёга.

– Иди спать, Серёга, – произнёс я наконец. – Правда, подремли хоть немного.

– А ты?

– А я тут посидеть хочу. Подумать…

Серёга посмотрел на меня долгим взглядом. Потом кивнул, поднялся и пошёл обратно к избе. Я остался один. Я докурил папиросу, бросил окурок, раздавил его каблуком и снова провёл ладонью по стволу пушки.

– Ну что, красавица, – прошептал я, – поработаем завтра?

Пушка молчала, говорить она будет завтра. Я откинулся на мешки, уставившись в ночное небо, постепенно светлеющее на востоке. Звёзды гасли одна за другой, словно их кто‑то задувал, как свечи.

Рассвет пришёл незаметно и притащил с собой туман. Густой, белый и плотный. Он лениво полз, словно пушистым одеялом накрывая собой всё вокруг. С его приходом на позициях стало ещё тише. Тишина даже начала давить на барабанные перепонки хуже любого шума.

Я прислушался – даже птицы не пели, словно понимали, что сегодня здесь будет не до песен. Я поднялся на ноги и осмотрелся – ничего. Только густой туман со всех сторон стоял белой непроглядной стеной. Только ветер изредка таскал клочья тумана с места на место, и мне казалось, что там, в белой мгле, кто‑то движется. Но это была только игра тумана.

– Коль? – тихо произнёс Серёга, неожиданно возникший рядом. Похоже, он так и не уснул. Я видел это по его глазам – тёмным, ввалившимся, с красными прожилками. – Как думаешь, сегодня попрут?

– Могут, – ответил я.

Серёга кивнул и снова уставился в туман. Так мы и стояли молча, вглядываясь в белую мглу, когда со стороны деревни послышался негромкий топот и приглушённое позвякивание. Я обернулся – по тропинке к позиции шли двое моих новых бойцов. Фомин, чуть сгорбившись, нёс два котелка, прижимая их к груди, а Зайцев шагал следом, держа в каждой руке ещё по котелку, а под мышкой – завёрнутый в чистую тряпицу хлеб.

– Товарищ старший сержант, завтрак! – негромко произнёс Фомин, поравнявшись с нами. Лицо у пацана было сонное, глаза красные – видно, тоже толком не спал. Но держался бодро, старался.

– Молодцы, ребятки! – Серёга оживился, потёр ладони друг о друга, затем забирая лишние котелки из рук бойцов. – Раньше всех к кухне прорвались?

– Старшина Ваня‑повар распорядился накормить первыми расчёт героического командира, – с гордостью ответил паренёк. – Так что «кушать подано», товарищ командир!

Я присел на ящик из‑под снарядов и взял котелок. Крышка была горячая, обжигала пальцы. Под ней дымилась густая пшённая каша с маслом, которое блестело на поверхности. Рядом Зайцев положил на бруствер хлеб.

– Садитесь, братцы, – произнёс я. – Пока тихо – ешьте. Потом будет некогда.

Мы расселись кто где. Серёга пристроился рядом со мной на ящике, Фомин сел на мешок с песком, а Зайцев устроился рядом с ним, положив котелок на колено. Ели молча, неторопливо, никто не разговаривал за едой. Слышалось только мерное позвякивание ложек о стенки котелков.

Каша была горячей, густой и сытной. Фомин доел первым, выскреб ложкой стенки котелка дочиста и вытер рот рукавом. Вскоре доели и все остальные. После завтрака мы принялись за работу. Я проверил прицел – всё в норме. Серёга осмотрел затвор, открыл и закрыл его несколько раз, проверяя ход.

Механизм работал как часы – плавно, без заеданий. Фомин пересчитал снаряды в ящиках – и разложил их так, чтобы в бою не путаться – отдельно бронебойные, осколочные и дымовые.

Зайцев проверил станины, затем осмотрел колёса, проверяя, не заедают ли. Колёса крутились свободно, резина была целая. Я прильнул к прицелу, наводя его на нейтральную полосу. Туман всё ещё висел густой и плотный, но кое‑где уже начал редеть – солнце поднималось, и его лучи пробивались сквозь белую пелену, окрашивая её в бледно‑розовый цвет. Видимость была паршивая – метров двести, не больше.

– Орудие готово к бою, товарищ старший сержант, – доложил Серёга, вытирая руки о промасленную ветошь. – Можно работать.

– Молодцы, – кивнул я. – Теперь ждём.

Мы снова расселись у бруствера. Зайцев достал из кармана самокрутку и закурил, прикрывая огонёк ладонью. Фомин сидел, обхватив колени руками, и смотрел в туман широко раскрытыми глазами. Серёга крутил в пальцах незажжённую папиросу, но не курил.

Прошло минут двадцать. Может, полчаса. Туман постепенно редел, клочья его поднимались к небу, таяли, растворялись в утреннем свете. Нейтральная полоса начала проступать из белой мглы – перепаханная взрывами земля, воронки, остатки подбитой техники.

А потом мне послышался какой‑то гул. Сначала я подумал, что показалось. Но нет, гул действительно слышался, и он приближался. Зайцев на бруствере перестал курить. Вытащил цигарку изо рта и посмотрел на меня.

– Слышишь, командир? – хрипло спросил он.

Я кивнул. Похоже, начинается.

– Слышу, – коротко ответил я. – Всем в укрытие! Сейчас вдарят!

Первый снаряд разорвался метрах в трёхстах правее нашей позиции. Я не увидел вспышки – только чёрный фонтан земли, взметнувшийся над бруствером соседнего окопа. А через долю секунды докатился звук – тяжёлый, раскатистый, от которого заложило уши, сжалось всё внутри и дрогнула земля.

Затем грянул второй, третий, четвёртый. Снаряды падали и падали. Небо над нами наполнилось нарастающим свистом, от которого хотелось ввинтиться поглубже в окоп. Земля тряслась непрерывно, как в лихорадке.

– Лежать! Не высовываться! – крикнул я, увидев, что Фомин неожиданно метнулся куда‑то. – И каску надень, дурень!

Нет, парень не паниковал и не трясся. Двигался быстро, чётко, как человек, который уже знает, что делать. После моего окрика Фомин нырнул в какую‑то щель и прижался спиной к стенке окопа, обхватив голову руками. Через мгновение он напялил каску на голову. А снаряды всё падали, падали и падали.

БУМ! БУМ! БУМ! – Тяжёлые разрывы. Сто пятьдесят миллиметров, гаубицы, – подсказывала память Коли. Снаряды рвались где‑то позади, за второй линией окопов, и до нас долетало лишь раскатистое эхо. Но земля основательно содрогалась – каждый разрыв, как удар кулаком в живот.

Бах‑бах‑бах – а вот это пошли в ход миномёты. Восемьдесят один миллиметр. Характерный хлопок – негромкий, почти «мягкий», и свист мины короткий, визгливый. Но мин, сука, много. Просто дохренища! И вдруг – свист. Совершенно другой. Не похожий ни на гаубичный, ни на миномётный. Протяжный, нарастающий, многоголосый. Я знал этот звук – память Коли знала: «Небельверферы» – реактивные миномёты.

Залп противника сплошной стеной обрушился на передний край. Земля задрожала и буквально вскипела разрывами. Воздух, наполненный дымом и визгом осколков, буквально рвался от обилия падающих с неба мин. Фомин нервно дёрнулся от близкого разрыва, окатившего нас землёй и камнями, и рухнул плашмя на дно окопа. Через секунду он уже лежал неподвижно, вжавшись во влажную землю.

Молодец, не запаниковал. Просто лежал и ждал, когда это кончится. Залп «Небельверферов» повторился. И ещё раз. Каждый раз – как удар молота по наковальне. Земля стонала. Бруствер нашего окопа содрогался с каждым близким разрывом, комья земли сыпались за шиворот, в глаза, в рот. Я плевался и тёр лицо рукавом.

Рядом прямым попаданием подбили орудие. Снаряд угодил прямо в пушку – покорёжил её и раскидал расчёт. Я на мгновение высунулся из окопа, чтобы оценить, могу ли я помочь нашим соседям. Но по виду изувеченных тел сразу понял – здесь без вариантов. Простите, ребятки, земля вам пухом!

Серёга с немым вопросом в глазах приподнял голову. Я мрачно ответил:

– Лежи – там некому помогать! Лучше не высовывайся!

Он послушался, упал обратно и прижался к земле.

Обстрел продолжался. Десять минут. Пятнадцать. Двадцать. Мины сыпались, снаряды рвались, земля тряслась. Казалось, что это никогда не кончится, и что мы будем лежать здесь вечно, вжимаясь в дно окопа.

А затем огонь ушёл вглубь – за нашу линию обороны. Тяжёлые гаубицы перенесли огонь в тыл – по дорогам, по резервам, по путям отхода. Но тут опять подключились вражеские миномёты, восьмисантиметровые, которые принялись утюжить наши позиции по навесной траектории, вообще не давая нам поднять головы. А это могло означать, что вражеская пехота уже пошла.

Одна из мин разорвалась совсем близко. Бруствер содрогнулся, а один из мешков с землёй лопнул, и его содержимое высыпалось мне на спину. Обстрел прекратился так же внезапно, как начался. Последний снаряд рванул где‑то далеко, на левом фланге. Эхо прокатилось по полю, и всё затихло.

Земля вокруг нашей позиции была перепахана в буквальном смысле этого слова. Воронка на воронке и воронкой погоняет. Чёрные дымящиеся ямы, а между ними вывороченные комья земли, камни, куски брёвен, обрывки маскировочных сетей.

Наш бруствер снесло наполовину: мешки с землёй раскидало, часть лопнула, три или четыре лежали в окопе.

Но самое главное – наше орудие уцелело! Я облегчённо выдохнул.

– Расчёт! Привести позицию в порядок и приготовиться к бою! – крикнул я.

Мы быстро поправили бруствер, сложив разбросанные уцелевшие мешки, а я прильнул к прицелу. Аккуратно протёр окуляр – стекло было в пыли – и прильнул к прицелу ещё раз. Дым, густой и плотный, накрывал нейтральную полосу. Но он постепенно рассеивался. Ветер тянул его на запад, разрывал клочьями, открывая куски лежащего перед нами поля.

И, наконец, за дымом я увидел какое‑то движение – тени в дыму. Неясные силуэты, коричнево‑серые, приземистые, движущиеся к нам. Пехота. И рядом с ними просматривалось что‑то крупное и угловатое. Не иначе – танки. Я оторвался от прицела и посмотрел на свой расчёт.