Текст книги "Дотянуться до легенды. Трилогия (СИ)"

Автор книги: lanpirot

сообщить о нарушении

Текущая страница: 32 (всего у книги 43 страниц)

Я быстро привёл свои чувства в порядок. Ведь в отличие от всех остальных, я точно знал, что мы победим. И я сделаю всё возможное, чтобы приблизить этот день – наш день Победы.

Глава 5

Машина постепенно приближалась к окраинам города – дома становились всё реже и ниже. Каменные двухэтажки сменились деревянными одноэтажными домишками, потом пошли заборы, огороды, сады. А за ними уже виднелись поля – выжженные, перепаханные снарядами и бомбами, кое‑где ещё дымящиеся.

За время поездки нас несколько раз останавливали патрули, но мой пропуск‑вездеход, подписанный лично комендантом Рославля – майором Хинке, открывал любые дороги. Патрульные без промедления пропускали нас через посты, и мы продолжали свой путь.

За городом «Опель» сбросил скорость – дорога стала хуже. Асфальт, пусть и разбитый местами, закончился, началась грунтовка, раздолбанная вдрызг гусеницами немецкой тяжёлой техники. Ямы, колдобины, рытвины – машину трясло и подбрасывало, так что мне пришлось вцепиться в борт, чтобы не вылететь на очередном ухабе. Сопровождающий нас мотоцикл тоже подпрыгивал на ухабах, как блоха на раскалённой сковородке.

По обеим сторонам дороги, меж глубоких воронок с вывернутой чёрной землёй, тёмными пятнами раскорячились обломки военной техники, как наша, так и фрицев: перевёрнутая полуторка с развороченным кузовом, сгоревший бронетранспортёр – ржавый остов с зияющими дырами в бортах. Дальше – ещё один и пара танков.

И бесформенные изломанные бугорки, лишь отдалённо похожие на людей. Много. Наших и врагов. Я старался не смотреть на них, но глаза всё равно видели.

– Здесь сражение было… – произнёс водитель, нервно сглотнув. – Серьёзный бой. Русские дрались крепко… Похоронные команды до сих пор не справляются…

Я промолчал, потому как сил что‑то говорить у меня не было – да и справляться с чувствами Коли удавалось с трудом. Главное – не сорваться и не испортить всё, что было достигнуто с таким трудом. Я глубоко вдохнул, загоняя обуревавшую меня ненависть и жажду мщения как можно глубже.

Деревья по обеим сторонам дороги становились всё реже. Пошла открытая местность – пологие холмы, покрытые жухлой выгоревшей травой. Кое‑где темнели рощицы – берёзовые, осиновые. Между ними тянулись ниточки просёлочных дорог, убегавших к горизонту.

Минут через тридцать на горизонте, в дымке летнего марева, я сумел различить очертания деревни – десяток приземистых изб с соломенными и дранковыми крышами. Над некоторыми крышами виднелись тонкие струйки дыма. Значит, деревня выжила, либо осталась в стороне от кровопролитных боёв, либо её не сильно задело. И люди в ней жили, несмотря на прокатившуюся фашистскую машину смерти.

Подол встретил нас тишиной. Но не той, мирной деревенской тишиной, а другой – настороженной и давящей. Мы проехали вдоль единственной улицы, к приметному дому Савелия. Часть изб была заколочена – и хозяева ушли. Но в некоторых окнах виднелись лица – настороженные и испуганные. Люди смотрели на нас из‑за занавесок и тут же прятались, стоило кому‑нибудь повернуть голову в их сторону.

Я видел старуху в чёрном платке, стоявшую у колодца с пустым ведром. Она смотрела на нас не мигая, и в её глазах не было ни страха, ни покорности – только глухая ненависть, которую она и не думала скрывать. Рядом с ней крутился мальчишка лет десяти – босой, в застиранной рубахе до колен.

Он смотрел на мотоцикл с коляской широко раскрытыми глазами, и в этих глазах было не детское любопытство, а страх. Мы проехали всю деревню из конца в конец – дом Савелия с резным коньком стоял в самом конце деревни, чуть поодаль от остальных изб.

– Стой, – бросил я водителю, когда мы подъехали к крепкому высокому забору. – На месте.

«Опель» остановился. Мотоцикл затормозил следом. Я одёрнул пиджак, поправил кепку и направился к калитке. За спиной слышалось, как мотоциклист заглушил мотор, а водитель «Опеля» выбирался из машины, хлопнув дверью, и принялся разминать затёкшие ноги и спину.

Калитка была крепкая, дубовая, с коваными петлями и массивной щеколдой. Я постучал в неё кулаком. Правда, не слишком усердствовал, не желая понапрасну злить старика. Но из‑за забора не донеслось ни звука. Я чуть‑чуть подождал и заколотил снова.

– Хозяева! – крикнул я громко. – Есть дома кто‑нибудь⁈

Я замолчал, прислушиваясь: за забором явно кто‑то ходил – медленно и тяжело ступая. Шаги остановились прямо за калиткой. Я чувствовал, как через щели в досках на меня кто‑то смотрит.

– Какого хрена надо? – раздался хриплый голос Савелия. – Шагайте лучше отсель по‑добру… – Голос был настороженный и злой.

– Савелий, открой, – произнёс спокойно. Это я – Николай. Привет тебе от Максима Константиновича…

За калиткой повисла тишина. Долгая, тягучая. Я слышал, как старик дышит – тяжело, с присвистом.

– Коля, ты? – голос старика изменился в «лучшую» сторону. – Ты один?

– С фрицами приехал. Ну, с машиной и мотоциклистами сопровождения. Но они на улице, заходить не будут. Я один зайду…

Последовала пауза, а потом щёлкнула щеколда, и калитка приоткрылась примерно на ладонь. В щели показалось лицо, суровое, кряжистое, с густой бородой, основательно побитой сединой. Глубоко посаженные глаза смотрели на меня из‑под нависших бровей – цепко и недоверчиво.

В руке старик сжимал старый обрез – двустволку, основательно потрёпанную, но это был явно рабочий инструмент. Похоже, что старикан с ним ещё в гражданскую по лесам бегал. Его палец лежал на спусковом крючке. Сделай сейчас что‑нибудь не так, будет во мне две основательные дыры, которые хрен запломбируешь. Хорошо, что фрицы не видят его раритетную волыну из‑за калитки, а то бы уже переполошились.

Старикан ещё раз оглядел меня со всем вниманием, явно узнав, но калитку так и не торопился открывать.

– А ты, паря, прям важным человеком стал, с такой‑то охраной, – ухмыльнулся он криво.

– Максим Константинович настоял.

– Узнаю молодого барина, – вновь усмехнулся старикан, но уже по‑доброму. – А почему один приехал? Сам‑то он где?

– Не смог он приехать, Савелий, – ответил я. – Ранен. В госпитале сейчас. В городе.

Обрез в руке старика дёрнулся, а пальцы побелели на цевье.

– Ранен? – с придыханием переспросил он. Было видно, что старикана это известие основательно проняло. – Как? Куда? Серьёзное ранение?

– Ты это, дед, волыну‑то убери, – произнёс я, – а то пальнёшь невзначай…

– Не боись! – проскрипел старик, но курки спустил. – Говори, зараза, что с Максимом?

– Пуля. В плечо. Ранение серьёзное, и доктора рядом не было, а воспаление уже пошло… Тянуть было нельзя, пришлось пулю самому доставать – ножом и плоскогубцами.

Савелий дёрнулся, словно я его ударил.

– Ты? – выдохнул он. – Ты сам ему пулю доставал? Ножом?

– Я ж сказал – другого выхода не было. Иначе руку бы потерял или заражение крови его бы сожрало. А так, вроде, пронесло – жить будет, и рука на месте. В госпитале его быстро на ноги поставят.

Старик молчал. Долго. Так долго, что я уже начал думать, что он сейчас захлопнет калитку перед моим носом. Но потом что‑то в лице Савелия изменилось.

– Живой… – наконец прошептал он. – Максимка… Живой…

Обрез в руке Савелия наконец опустился, и старик отступил на шаг, открывая калитку пошире.

– Проходи, паря, – буркнул он, отворачиваясь. – Только этих, – он мотнул головой в сторону улицы, где стояли «Опель» и мотоциклисты, – не зови. Нехрен им тут делать.

– Я ненадолго, – сообщил я фрицам, заходя во двор. – Подождите меня здесь.

Савелий уже шёл к дому, тяжело ступая и чуть прихрамывая. Я пошёл следом через заросший палисадник к крепкому и добротному дому. С прошлого раза здесь ничего не поменялось. Старик махнул свободной рукой, приглашая меня в избу.

Внутри тоже ничего не изменилось – было чисто, но бедно. Побеленная печь, широкая лавка вдоль стены, большой стол из массивных струганых досок. В красном углу теплилась лампада перед потемневшей иконой. Пахло сушёными травами и печным дымом.

Савелий поставил обрез в угол, у печи, и повернулся ко мне.

– Садись, паря, – буркнул он, указывая на лавку у стола. – Чай будешь? Или чего покрепче налить?

– От чая не откажусь, – ответил я, присаживаясь.

Савелий молча повернулся к печи, достал чугунный чайник, налил воды из ведра и поставил на угли. Потом сел напротив, положив руки на стол, и долго смотрел на меня. Молча. Оценивающе.

– Значит, ты его верный человек? – произнёс он наконец. – И он тебе доверяет?

– Хотелось бы надеяться, что да, – неопределённо пожал я плечами.

Савелий хмыкнул.

– Чую, непростой ты человечек, Коля‑Николай, – хмыкнул старик, проявив неожиданную проницательность. – Раз уж сам молодой барин тебе доверился. Ко мне вот послал… Он кого попало к себе не подпустит… не доверится… Уж я‑то его знаю. С пелёнок знаю…

Он помолчал, глядя в кружку. Потом тихо добавил:

– Максимка… Он ведь с пелёнок был… Неженка. Барчонок. Отец его, Карл Фридрихович, строгий был, но мать… мать в нём души не чаяла. А я… я за ним смотрел. Кормил, одевал, спать укладывал. Когда он в гимназию поступил – я его каждый день провожал. А потом… потом они уехали… А я остался… Один…

Голос старика дрогнул, но он быстро справился со своими чувствами.

– А теперь вернулся хозяин. Домой, на родную землю. – Савелий усмехнулся, но в усмешке этой не было радости. – С ерманцами, но вернулся… Вроде и радоваться надо…

Чайник на печи зашумел. Савелий поднялся, снял его с углей и налил в две глиняные кружки. Одну поставил передо мной, другую взял себе. Чай был крепкий, тёмный, до черноты, с горьковатым и вяжущим привкусом лесных трав.

– Пей, паря, – буркнул старик. – А потом рассказывай. Всё рассказывай, что с вами было, когда от меня ушли.

Я кивнул, отхлебнул терпкого напитка и начал рассказывать. Савелий слушал молча, обхватив кружку обеими руками. Когда я закончил, старик долго молчал. Потом поднял голову и посмотрел на меня.

– Значит, он меня хочет видеть?

– Да. Сказал: найди Савелия и приведи ко мне. Или дай знать, где я.

Савелий кивнул. Медленно, тяжело. Потом поднялся с лавки и подошёл к углу, где стоял обрез. Взял его в руки, повертел, потом поставил обратно.

– Пойду, – произнёс он решительно. – К другому бы не пошёл, а к Максимке… Максиму Карловичу – пойду. Не могу не пойти. – Он резко повернулся ко мне. – Когда надо выезжать?

– Да хоть сейчас, – ответил я. – Машина ждёт.

Савелий кивнул, решительно развернулся и направился к печи, где на гвозде висел его потрёпанный брезентовый плащ. Старик собирался – он быстро и без суеты накинул плащ на плечи.

– Савелий, – произнёс я, – совсем забыл тебе сказать…

Старик обернулся, вопросительно глядя на меня из‑под нависших бровей.

– В городе ты увидишься не только с Максимом Константиновичем, – сказал я. – Его отец тоже приедет. Со дня на день. И вы сможете увидеться.

Старик замер. Его пальцы вдруг начали сильно подрагивать – старик серьёзно разволновался. Он стоял неподвижно – секунду, две, три. Только грудь его тяжело вздымалась, да ноздри раздувались, втягивая воздух.

– Карл Фридрихович? – наконец произнёс он изменившимся голосом. – Хозяин тоже приедет? Я не ослышался?

– Нет, Савелий – не ослышался. Он едет в Рославль. Максим Константинович сказал, что со дня на день будет.

– Думал, что не свидимся больше… – наконец выдохнул он, и голос его сорвался на шёпот.

Он медленно опустился на лавку, словно ноги вдруг перестали его держать. Сел и замер неподвижно – сгорбленный, ссутулившийся, будто на плечи ему разом легли все десятилетия разлуки. И плечи эти подрагивали. Я молчал, не лез ему в душу. Просто сидел напротив и ждал, когда он очухается.

Наконец он поднял голову. Глаза его были мокрые, но смотрели твёрдо и ясно.

– Я ждал, паря. Каждый божий день ждал и верил… – Он провёл ладонью по лицу, стирая влагу, которую не стыдился и не прятал. – И, выходит, дождался? – всё ещё неверяще спросил он.

– Выходит, что дождался, дед, – кивнул я.

Савелий резко поднялся с лавки, его сутулая спина неожиданно распрямилась, подбородок поднялся – и на мгновение я увидел в этом сгорбленном старике того, кем он когда‑то был.

– Едем, паря! – произнёс он твёрдо. – Едем сейчас – я устал ждать!

Он оглядел избу, потушил лампадку, закрыл ещё неостывшую печь заслонкой и поправил занавеску на окне. Я встал с лавки и пошёл к двери.

Старик задержался у порога, потом обернулся и бросил взгляд на избу, словно проверял, всё ли в порядке. Затем старик нашёл глазами икону в красном углу и размашисто перекрестился.

– Господи, – прошептал он, – спасибо тебе, что дожил. – А потом повернулся ко мне и буркнул, уже привычно:

– Ну, чего стоишь, как истукан?

И я пошёл за стариком. Старик запер дом на висячий замок, а ключ засунул под крышу крыльца. Во дворе он остановился у калитки, посмотрел на улицу, на «Опель» и мотоциклистов, которые курили у дороги. Старик презрительно сплюнул себе под ноги и вышел на улицу. Фрицы, увидев старика, переглянулись, но ничего не сказали.

Водитель «Опеля» затушил папиросу и указал нам на заднее сиденье. Один из автоматчиков устроился рядом с водителем, а второй уселся за спину мотоциклисту – коляска которого была занята ещё одним пулемётчиком. Савелий постоял несколько секунд, глядя на машину. Потом тяжело вздохнул и полез внутрь. Я сел рядом. Мотор взревел, и «Опель» тронулся с места, а мотоцикл затарахтел следом.

Я оглянулся – деревня Подол оставалась позади. Савелий, не шевелясь, сидел рядом. Его узловатые руки лежали на коленях, сжатые в кулаки. Губы шевелились – то ли молился, то ли разговаривал сам с собой.

Я, неожиданно для себя, подумал: если бы в семнадцатом году всё пошло по‑другому, как сложилась бы его судьба? Ведь в том будущем, которое я знал, этому старику не было места. Ведь он ни там, ни тут – против красных, но не за немцев…

Машина катилась по разбитой грунтовке, подпрыгивая на колдобинах. Солнце палило нещадно. Я откинулся на спинку сиденья, прогнав из головы все мысли. Савелий сидел рядом и тоже молчал. Мотоцикл тарахтел метрах в пятнадцати позади, и я слышал, как пулемётчик в коляске что‑то лениво насвистывает.

А потом мирную тишину загородного летнего дня расколол короткий и сухой треск выстрела, и что‑то горячее и влажное плеснуло мне в лицо. Я ещё не понял, что произошло, а тело уже среагировало.

– Пригнись, старый! – заорал я, вжимая старика в сиденье.

Мозг, натренированный годами, уже разложил картинку по полочкам: звук выстрела – справа, из небольшой рощицы на пригорке. Расстояние – метров сто, не больше. Винтовочный. И этот точный выстрел заземлил автоматчика, сидевшего на переднем сиденье.

Второй выстрел, практически слившийся с третьим – пулемётчик в коляске дёрнулся, всплеснул руками – и рухнул вперёд, навалившись на вертлюг пулемёта. Водитель мотоцикла ещё секунду держался в седле, а потом его тело мотнулось вбок, и он вывалился из седла, как мешок с картошкой. Мотоцикл, неуправляемый, проехал ещё метров десять, встал «на дыбы» и перевернулся, взметнув тучу пыли.

Бах! Стекло со стороны водителя «Опеля» брызнуло мелким крошевом. Фриц дёрнулся, получив пулю в плечо. Но он ещё держал руль, пытаясь как‑то вырулить из этой ситуации, понимая, что если машина остановится – он покойник.

– Держись! – крикнул я.

Но водитель «поплыл» – его глаза закатились, пальцы на руле разжались. «Опель» вильнул влево, потом вправо.

– Твою мать! – прорычал я, отпуская старика, наклоняясь вперёд и пытаясь перехватить руль.

Глава 6

Пальцы судорожно вцепились в баранку. Руль был скользкий от крови водителя, который совсем завалился набок. Машина дёрнулась, переднее колесо попало в рытвину, и нас основательно тряхнуло. Старик громко чертыхнулся, крепко долбанувшись головой о переднее сиденье.

– Держись крепче, старый! – крикнул я, пытаясь выровнять машину.

Мотор дико ревел – педаль газа была выжата в пол до упора ногой раненого водителя. Бах – ещё выстрел. Пуля ударила в запаску, закреплённую на дверце багажника, и она взорвалась с громким хлопком. А наши парни молодцы, не иначе снайпер работает. Вот только как он оказался здесь?

Но раздумывать над этим было некогда – машина летела по разбитой дороге на всех парах, грозя угробить и нас со старым. Ещё мгновение – и мы улетим в воронку. Или перевернёмся. Или врежемся в остов сгоревшего бронетранспортёра, торчавший метрах в двадцати справа.

Я рванулся вперёд, наваливаясь грудью на спинку водительского сиденья. Правой рукой я вцепился в обод руля, левой пытаясь оттолкнуть обмякшее тело водителя в сторону. Бесполезно – немец был слишком тяжёлым, а машина неслась слишком быстро.

– Савелий! – заорал я, не оборачиваясь. – Водилу с места стяни! За шиворот!

Старик не подвёл. Его узловатые пальцы вцепились в воротник мышиной гимнастёрки раненого водителя, и он с натугой потащил обмякшее тело в сторону, пытаясь взгромоздить его поверх мертвого автоматчика. Тело нехотя поддалось, сползая с сиденья. Нога водителя наконец соскользнула с педали газа, и мотор, лишившись подпитки, начал затихать.

Но скорость никуда не делась. Машина продолжала лететь по инерции, и руль в моих руках жил своей жизнью – его било и дёргало на каждой колдобине. Я вцепился в обод уже обеими руками, навалившись на него всем весом. Я чувствовал, как мои мышцы горят от напряжения.

Машина вильнула влево. Я выкрутил руль вправо – слишком резко. Нас кинуло обратно, и машину повело юзом.

Нам повезло – машина пролетела мимо закопченного остова подбитого бронетранспортёра, едва в него не впечатавшись. Я увидел его боковым зрением – близко, слишком близко.

– Держись! – заорал я.

Слева мелькнула глубокая воронка. Я дёрнул руль вправо, уходя от неё. Колёса зацепили край рытвины, машину подбросило, и на секунду мне показалось, что мы перевернёмся. Но нет – «Опель» вырулил обратно на дорогу, подпрыгнув, как мячик, и понёсся дальше.

Бах. Очередная пуля ударила в заднее крыло, выбив фонтанчик искр. Снайпер не отставал.

– Савелий! – заорал я, не оборачиваясь. – Пригнись! На пол! Под сиденье!

Старик не стал спорить. Он буквально нырнул вниз, завалившись на пол за передними сиденьями. Я услышал, как он там матерится, когда машина подскакивала на разбитой дороге. Машина катилась по инерции, постепенно замедляясь.

Это было плохо – мы становились отличной мишенью. Я был рад за нашего снайпера, но получить пулю от своего совсем не хотелось. Машина катилась всё медленнее. И я попытался протиснуться на место водителя. Не с первой попытки, но у меня это получилось – машина почти остановилась и опасность разбиться нам уже не грозила.

Я нащупал педаль газа наугад – тело водителя мешало. Мотор взревел, и машина снова рванула вперёд. Я выжал газ до упора, направляя машину к виднеющемуся впереди повороту. Снайпер выстрелил ещё раз – пуля пробила дверцу багажника, но не задела нас со стариком.

Я влетел в поворот на полном газу. Машину занесло, задние колёса проскользнули по грунтовке, и нас повело боком. Я выкрутил руль, выравнивая «Опель». И тут я увидел впереди КПП – мешки с песком, пулемётное гнездо. Машина неслась к КПП на всех парах. Я видел, как из‑за мешков выскочили фигуры в серой форме. Кто‑то заорал по‑немецки. Кто‑то вскинул винтовку.

– Нихт шиссен! Нихт шиссен! – орал я во всю глотку, а затем выжал сцепление и ударил по тормозам. Машина остановилась в трёх метрах от мешков с песком, развернувшись боком. Мотор заглох, и наступила тишина.

Я сидел, вцепившись в руль, тяжело дыша. Сердце колотилось где‑то в горле. В ушах звенело.

Перед глазами плясали чёрные точки. Из‑за мешков выскочили трое немцев с карабинами наизготовку. Один из фрицев – унтер‑офицер – осторожно подошёл к нашей машине.

– Hände hoch! (Руки вверх!) – рявкнул он. – Aussteigen! (Вылезайте!)

Я медленно поднял руки. Повернул голову к Савелию.

– Старый, вылезай. Медленно. Руки вверх.

Из‑под сиденья показалась всклокоченная голова Савелия.

– Пронесло… кажись… – начал он, но осёкся, увидев немцев.

– Подними руки, старый, – повторил я тихо. – И не дёргайся.

Савелий послушно поднял руки и начал неуклюже вылезать из машины. Я сделал то же самое, медленно открывая дверцу. Унтер‑офицер подошёл ближе, держа карабин на изготовку. Его глаза бегали по нам, по машине, по пробитому пулями кузову.

– Was ist passiert? (Что случилось?) – резко спросил он. Я видел по его глазам, что он нас помнит, ведь мы проезжали по этой дороге не так уж и давно.

– Снайпер. Красный снайпер. Стрелял по нам. Водитель ранен. Стрелок убит. – Я ткнул пальцем в пробитые пулями дырки в кузове. – Там, – я махнул рукой в сторону, откуда мы приехали.

Унтер‑офицер резко обернулся в указанном направлении, а затем коротко рявкнул. Из‑за мешков тут же выскочили ещё четверо фрицев. Двое из них бросились к нашей машине, а остальные заняли позиции, вскинув карабины в сторону, откуда мы приехали.

Через пару минут к ним присоединилась еще пятерка бойцов, и они рванули по дороге к месту предполагаемого размещения красных.

– Schnell! Schnell! – продолжал командовать унтер, и двое солдат рванули к открытым дверцам «Опеля».

Когда они сунулись в салон, я увидел, как один из фрицев – молодой, с веснушчатым лицом, – побледнел. Там, на переднем сиденье, с пробитой пулей головой, сидел автоматчик. А на нём, привалившись к дверце головой, тяжело дыша, лежал раненый водитель. Его форма на плече была тёмно‑бурой от крови, а лицо – пепельно‑серым.

– Пошевеливайтесь! Вытаскивайте их! – рявкнул унтер, и солдаты засуетились.

Водителя, аккуратно подхватив под руки, вытащили из машины и уложили прямо на землю у обочины. Раненый застонал, его голова мотнулась из стороны в сторону.

Мёртвого автоматчика вытащили следом.

– Аптечку! – крикнул унтер, и один из солдат тут же метнулся к пулемётному гнезду.

Про нас фрицы, похоже, забыли.

– Старый, опусти руки, – тихо сказал я, заметив, что старик так и стоит с поднятыми руками, хотя фрицы на него уже не обращали внимания.

Савелий медленно опустил руки, разминая затёкшие плечи. Тем временем унтер присел на корточки рядом с раненым водителем и быстро осмотрел рану. Он достал из принесённой аптечки бинт и тампон, прижал тампон к ране и начал туго бинтовать. Действовал он ловко и сноровисто – видно, что ему это не впервой.

Раненый снова застонал, и унтер, закончивший перевязку, плеснул ему в лицо водой из фляжки. Водитель приоткрыл глаза, мутные и затуманенные болью, и попытался что‑то сказать, но из горла вырвался только хрип.

– Жить будет, – буркнул унтер. – Только в госпиталь ему надо. Загружайте его в грузовик! Живо!

Двое солдат снова подхватили раненого и аккуратно уложили в кузов припаркованного рядом грузовика.

Унтер повернулся ко мне:

– Вы тоже полезайте, ваша машина далеко не уедет.

Я обернулся к «Опелю» – в пылу бешеной гонки я и не заметил, что один из скатов был пробит и превратился в натуральные лохмотья. Я помог Савелию залезть в кузов и запрыгнул сам. Ещё к нам присоединился тот самый веснушчатый фриц, которому унтер приказал следить за раненым водителем.

– Езжайте, – распорядился унтер. – И по дороге не останавливайтесь. После госпиталя – сразу назад!

Один из солдат забрался на водительское сиденье грузовика, мотор взревел, машина резко дёрнулась и рванула с места, взметнув облако пыли. Раненый водитель стонал на каждой кочке, и веснушчатый солдат придерживал его голову, что‑то тихо бормоча по‑немецки.

Ехали быстро, проскакивая посты один за другим. И вот наконец машина затормозила у двухэтажного здания из красного кирпича, в котором расположился дивизионный госпиталь.

Я соскочил из кузова на землю и помог старику, который не переставал тихо ругаться себе под нос. Фриц тоже выскочил из машины и умчался в здание. Через пару минут оттуда выскочили двое санитаров с носилками, аккуратно выгрузили раненого водителя и уложили его на носилки.

Я проводил взглядом носилки с раненым водителем, которые санитары торопливо понесли ко входу в госпиталь. Веснушчатый фриц побежал следом, что‑то крича на ходу. А мы с Савелием остались стоять у грузовика. Старик медленно огляделся. Его глубоко посаженные глаза бегали по фасаду двухэтажного здания из красного кирпича и по открытым из‑за жары окнам госпиталя.

– Максимка… Максим Карлович здесь? – тихо спросил он, повернувшись ко мне. Голос его был сдавленным.

– Здесь, Савелий, – кивнул я.

Старик нервно сглотнул, и его взгляд вновь побежал по окнам.

– Ну, чего стоишь, старый? – произнёс я. – Пойдём, поищем твоего молодого барина.

Внутри госпиталя пахло кровью, карболкой и лекарствами. Даже коридоры бывшей школы были набиты фрицами: вдоль стен стояли кровати, на них лежали раненые – кто забинтованный с головы до ног, кто с загипсованной рукой или ногой. Кто‑то стонал, кто‑то спал, кто‑то просто лежал, глядя в потолок пустыми глазами. Санитары и врачи сновали туда‑сюда безостановочно.

– Где его искать‑то будем? – тихо спросил старик.

– Сейчас узнаем, – произнёс я, вылавливая одного из санитаров.

Тот быстро ответил на мой вопрос, махнув рукой в сторону лестницы на второй этаж.

– Пойдём, – произнёс я, вернувшись к старику. – Старший офицерский состав – на втором этаже. Там для них организованы отдельные палаты.

Мы поднялись по скрипучей деревянной лестнице. На втором этаже было куда тише и чище. Здесь не лежали в коридоре, для офицеров были созданы приемлемые условия размещения, хоть и не отдельные палаты. Но их хотя бы не набивали настолько, что невозможно было развернуться.

Мы шли по коридору второго этажа, и я смотрел, как Савелий с каждым шагом всё больше сутулится, словно на плечи ему давит невидимая тяжесть.

– Здесь, – произнёс я, останавливаясь у двери в самом конце коридора.

Савелий замер. Его рука, потянувшаяся было к дверной ручке, застыла в воздухе. Старик глубоко вдохнул‑выдохнул и только тогда толкнул дверь. Палата была небольшой – на три койки, но занята была только одна. На которой и лежал Вебер.

Его левая рука была перебинтована свежими бинтами. Лицо бледное, осунувшееся, но глаза живые. Он смотрел в потолок, о чём‑то думая, и не сразу заметил нас. А потом повернул голову и замер.

Савелий стоял в дверях, не решаясь войти. Его губы дрожали, а в глубоко посаженных глазах блестело что‑то влажное. Он смотрел на Вебера так, словно видел перед собой маленького мальчика, которого когда‑то качал на руках.

– Максимка… – выдохнул старик. Голос его сорвался, и он закашлялся, прижав кулак ко рту. – Простите, Максим Карлович…

Вебер сел на кровати, слегка морщась от боли и придерживая раненую руку. А потом на бледном лице появилась улыбка.

– Ты всё‑таки пришёл, старый пройдоха! – засмеялся Вебер.

– А как же мне не прийти‑то, барин? – Старик наконец переступил порог и засеменил к кровати. Его шаги были мелкими и какими‑то торопливыми. – Как же не прийти, когда мне сказали, что ты тут лежишь, раненый…

Он подошёл к кровати и остановился, не зная, куда деть руки. Потом, не выдержав, наклонился и обхватил ладонями здоровую руку Вебера. Его пальцы – узловатые и мозолистые – сжали тонкие пальцы молодого барина, которого он, можно сказать, и воспитал.

– Живой, – прошептал Савелий, и по его щекам покатились слёзы. – Живой, слава тебе, Господи…

– Да живой я, Савелий, – мягко произнёс Вебер. – Живой. – Его голос был ещё слабым. – Вот он меня и вытащил. – Немец указал на меня. – Врачи сказали: если бы пулю не вытащили вовремя и не прочистили рану – мы с тобой уже не встретились.

Старик повернулся ко мне, и в его мокрых глазах мелькнуло что‑то похожее на благодарность. Он кивнул мне – коротко, но так, что я понял: он этого не забудет. Старик замолчал, и Вебер тоже не проронил ни слова.

– Пушкарь, – наконец произнёс Вебер, не глядя на меня. – Выйди. На пару минут.

Я кивнул и вышел, прикрыв за собой дверь. В коридоре было тихо. Я подошёл к окну и достал папиросу. Закурил. Из‑за двери палаты доносились приглушённые голоса. Я не вслушивался – их старые семейные секреты меня не интересовали.

Дверь палаты скрипнула, и я обернулся. Савелий вышел, вытирая слезящиеся глаза рукавом. Его лицо было мокрым и красным, но он улыбался.

– Ну что, старый, – тихо спросил я, – какие дальнейшие планы?

– Максим Карлович велели, – произнёс он, понизив голос, словно доверял мне государственную тайну, – чтобы мы с тобой, паря, съездили до барского дома. Осмотрели всё, как оно там и что, и подготовили дом к приезду старого барина. Отца Максимкиного, Карла Фридриховича.

Я кивнул, стараясь не показывать удивления. Я знал, где находится особняк баронов Вебер – в нём теперь располагалась городская библиотека.

– Когда барин приедет? – спросил я.

– Дом‑то их двадцать с лишним лет без хозяйского пригляда стоял. А Карл Фридрихович – он мужик строгий. – Старик покачал головой. – Максимка… Максим Карлович хочет хозяину неожиданный сюрприз устроить.

Он замолчал на мгновение, а потом продолжил:

– Максим Карлович сейчас записку генерал‑майору фон Лангерману напишет. Тот старый друг семьи – так что он поможет. Попросит, чтобы тот солдатиков нам в помощь выделил, чтобы порядок навести…

Мы немного подождали, и вскоре Вебер нас позвал. Он сидел на кровати, прислонившись спиной к подушкам. В здоровой руке гауптманн держал сложенный вчетверо лист бумаги.

– Савелий, – произнёс он, – возьми.

Старик взял записку обеими руками.

– Всё сделаем, барин. Лично в руки фон Лангерману отдам.

– Пушкарь покажет, куда идти… Понятно?

– Понял, Максим Карлович, – ответил я.

Вебер удовлетворённо кивнул и закрыл глаза, давая понять, что «аудиенция» окончена. Мы тихо вышли из палаты. Путь до бывшего здания горкома партии тоже не занял много времени. Мы подошли к часовому, и я попросил позвать лейтенанта Бауэра. Часовой кивнул и исчез в здании. Через пять минут он вернулся.

– Проходите.

Бауэр, узнав меня и осведомившись, в чём дело, быстро отвёл нас к генералу. Когда мы зашли в кабинет, генерал‑майор оторвал голову от бумаг. Его взгляд скользнул по мне – задержался на долю секунды. А потом переместился на Савелия. И замер.

Генерал медленно поднялся из‑за стола. Его лицо изменилось – из делового, сосредоточенного оно стало… изумлённым. Брови поползли вверх, даже рот приоткрылся. Он смотрел на Савелия так, словно перед ним стоял призрак.

– Савелий? – хрипло произнёс генерал по‑русски. – Савелий? Ты ли это, старый верный пёс Веберов?