Текст книги "Дотянуться до легенды. Трилогия (СИ)"

Автор книги: lanpirot

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 43 страниц)

Глава 10

Я подождал некоторое время, пока рана остынет, после чего внимательно осмотрел, образовалась ли на ране плотная темная корка и не пробивается ли сквозь нее кровь. Насколько я помнил, эта корка называется «термическим заслоном», который и должен был блокировать кровотечение.

И только убедившись, что «заслон» держится, я взял влажные тряпичные ленты, нарезанные из нательной рубахи, свернул из кусков ткани плотные тампоны, размером немного превосходящие сквозное отверстие, и приложил их к ране с двух сторон.

Затем начал туго, виток за витком, наматывать давящую повязку. Костюк к этому времени лежал неподвижно, только грудь его чуть поднималась и опускалась – дышал он сейчас ровно и глубоко. И это не могло меня не порадовать – может, повезёт парню, и мы успеем доставить его до какого-нибудь госпиталя.

Закончив бинтовать, я постепенно начал «отпускать» затянутый жгут из ремня, перекрывший кровоснабжение руки выше локтя. Действовал я осторожно – ведь если сильно его ослабить, резкий скачок давления крови может прорвать свежеобожженную корку, и кровотечение начнется заново.

Когда жгут был полностью снят, я еще несколько минут наблюдал за состоянием повязки. На белой ткани прямо над раной медленно расползалось бурое пятно. Оно медленно увеличивалось в первые две-три минуты, а затем остановилось. Я облегченно выдохнул – пороховой струп и давящая повязка сделали своё дело – боец спасен от потери крови!

Еще некоторое время я понаблюдал за цветом пальцев на раненной руке Костюка – они постепенно розовели, теряя меловую бледность после перетяжки. Значит, всё в порядке – рука не отмирает.

– Теперь руку на перевязь, – произнёс я. – А лучше прямо к телу примотать, чтобы не болталась. Тогда риск сорвать ожоговую корку будет минимальным.

Что я и проделал, привязав руку к туловищу остатками рубахи с помощью Савелия.

После проведённой операции старшина, да и не только он – все оставшиеся в живых бойцы молча смотрели на меня, как на какое-то чудо. После небольшого молчания Дорохов хрипло произнёс:

– Не ожидал от тебя такого… Ты не только пушкарь геройский, а еще и медик знатный. Надо же, рану порохом…

– Да какой я медик, товарищ старшина, – пожал я плечами. – Просто в полковой школе нас не только стрелять учили.

Старшина хмыкнул, но больше расспрашивать не стал. Он повернулся к бойцам:

– Братцы, носилки бы какие соорудить… А очухается Костюк, может, и сам пойдет.

Бойцы быстро выломали пару прямых и крепких жердей. Савелий, ловко орудуя штык-ножом, обрубил сучки по самый корень – тщательно, чтобы ни один не вонзился потом в спину раненого. Жерди получились длинные, метра по два с половиной, крепкие, из молодой осины.

– Так, братцы, пару шинелей не пожалейте, – попросил я. – Свою бы отдал, да не сберёг.

– Давай, братва – не жалей! – произнёс здоровяк, протягивая мне свою скатку.

Через мгновение две серые и тяжёлые от воды шинели из грубого армейского сукна оказались у меня в руках. Я кивнул – то, что нужно, разворачивая свернутые колбаски на земле.

Я застегнул все пуговицы на шинели и вывернул рукава наизнанку, заправив внутрь. Савелий, тем временем, проделал то же самое и с другой шинелью. После чего мы положили их на землю, одну к другой – подол к подолу. Получилось что-то вроде длинного суконного мешка.

– А теперь жерди, – скомандовал я. – Продёргиваем каждую сквозь пустые рукава обеих шинелей. Справа и слева.

Савелий подхватил одну жердь, я – другую, остальные бойцы помогали. Мы протолкнули деревянные шесты и между жердями образовалось ложе из армейского сукна – прочное, но в то же время достаточно мягкое. Настоящие носилки.

– Ну и дела, – присвистнул Савелий, разглядывая получившийся результат. – А ведь и правда – удобно.

Жерди держались крепко, рукава, вывернутые наизнанку и заправленные внутрь, создавали надёжные крепления.

– Осторожно, братцы, – предупредил я, опуская носилки на землю рядом с Костюком. – Руку ему берегите.

Савелий и ещё один боец – Петренко, кажется, – осторожно приподняли парня и уложили на носилки.

– Ну, как? – спросил я, глядя на старшину.

Дорохов одобрительно кивнул:

– Ладно получилось. Крепко. Тащите аккуратно, ребятки! Как устанете – заменим.

Савелий и Петренко взялись за жерди – один спереди, другой сзади.

Самодельные носилки немного прогнулись под весом пацана, но выдержали.

– Пошли, – скомандовал старшина.

Я шёл рядом с носилками, поглядывая то на Костюка, то на Вебера с напарником, которые шагали впереди, рядом со старшиной. Гауптманн Абвера вёл себя безупречно – ни единой фальшивой нотки. Он был всё тем же «сапёром Еремеевым» – своим в доску парнем. Ладно, радуйся пока можешь, гад – я с тебя глаз не спущу.

Лес постепенно густел, деревья стояли всё плотнее, подлесок становился выше. Солнце уже поднялось над горизонтом, и сквозь листву пробивались золотистые лучи, освещая наш жалкий, потрёпанный отряд. Шли молча. Только хруст веток под ногами, птичьи трели, да тихий стон Костюка нарушали тишину.

Старшина шёл впереди, слегка прихрамывая и временами придерживая здоровой рукой перебинтованную.

– Товарищ старшина, – спросил я, поравнявшись с Дороховым, – куда мы вообще идём?

Матвеич повернулся ко мне:

– К своим пора выходить, Коля. Думаю, что ближайшие наши части должны окопаться восточнее Кричева, где-нибудь под Рославлем. Вот туда и идём. По моим расчётам, мы где-то рядом.

– У меня карта имеется, – сообщил я старшине, – немецкая, можно будет точнее прикинуть направление.

– Давай оставим до привала, – попросил Матвеич. – А там уже и прикинем, что и как…

К обеду мы сделали короткий привал на небольшой полянке, скрытой от глаз густыми елями. Бойцы осторожно опустили носилки с Костюком на мягкий мох. За это время мы успели несколько раз сменить друг друга – всё-таки таскаться по лесу с такой ношей дело не из лёгких.

Грёбанным диверсантам, чтоб их разорвало, тоже пришлось попотеть, волоча носилки. Похоже, что Вебер уже пожалел, что переиграл ситуацию с переправой, а не дал нам всем выбраться без стрельбы.

Парнишка пока так и не пришёл в себя – я присел рядом с ним, проверил повязку – сухая, кровь не проступает.

Старшина распорядился:

– Бойцы – час отдыха, а потом топаем дальше!

Красноармейцы в изнеможении повалились на землю. Даже «сапёрам» пришлось не сладко, хоть на них и не было ни одной царапины. Разве что младший сержант оставался бодрячком – он оказался не только огромным и сильным, но еще и чудовищно выносливым.

Сержант подошел ко мне и уселся рядом.

– Ну, что артиллерия, показывай, чего у тебя за карта?

Я достал из сидора планшет, а из него – немецкую карту. Бумага хоть вымокла и разбухла, но еще не успела превратиться в кашу, сохранив все обозначения. Савелий придвинулся ближе, его массивная тень накрыла карту. Остальные бойцы тоже потянулись к нам – сколько еще идти, знать хотели все.

– Так, – пробормотал я, водя пальцем по карте. – Вот река и деревня, рядом с которой мы переправлялись. Значит, мы сейчас где-то здесь...

Я ткнул пальцем в точку примерно в десяти-пятнадцати километрах восточнее места переправы.

– А это что за речка? – Савелий указал на тонкую синюю линию, тянущуюся параллельно нашему курсу.

– Остёр, – ответил я, прочитав надпись по-немецки. – Правый приток Сожа. Течёт как раз с запада на восток, мимо Рославля.

– А наши где, товарищ старшина? – спросил Петренко, который тоже придвинулся ближе.

– По моим прикидкам, ближайшие наши части должны быть где-то здесь – под Рославлем, или южнее. Если мы будем двигаться вот так, – старшина «нарисовал» маршрут пальцем, – выйдем в районе Самолюбово.

– А далеко ещё? – хрипло спросил Прудников.

– Километров десять еще, – прикинул я расстояние по масштабу карты, – может, пятнадцать. К вечеру должны дойти.

Старшина помолчал, что-то усиленно обдумывая:

– Ладно. Идём на восток, параллельно реке. А там посмотрим.

Час, отпущенный на отдых старшиной, пролетел незаметно.

– Подъём! – скомандовал Дорохов, поднимаясь с земли.

Бойцы зашевелились, неохотно поднимаясь. Савелий и Петренко снова взялись за носилки – Костюк так и не пришёл в себя. Мы двинулись дальше – на восток: птицы перекликались в кронах, где-то вдалеке стучал дятел, шелестели листья.. Временами мне казалось, что войны нет.

Солнце уже клонилось к закату, а деревня, до которой мы должны были дойти, все никак не показывалась. Ноги гудели от пройденных километров, да и носилки с Костюком раз от разу становились всё тяжелее и тяжелее.

– Товарищ старшина, – тихо позвал Дорохова Савелий, шедший в голове колонны. – Впереди дорога показалась. И вроде как постройки какие-то дальше виднеются.

Дорохов поднял руку, давая команду остановиться.

– Коля, пойдёшь со мной, – распорядился старшина, жестом приказав остальным залечь. – Посмотрим, что там... Савелий, если что – отводи ребят в лес.

Я, перекинув автомат на грудь, двинулся за старшиной. Вебер с напарником остались с группой – гауптманн на этот раз даже не попытался вызваться в разведку. Может, что-то знал, а может не хотел нарваться на шальную пулю уже на нашей стороне. Теперь ему нужно было дойти живым и внедриться в ряды РККА.

Мы со старшиной крались меж деревьев, стараясь не шуметь. Дорога впереди действительно была – узкая, заросшая кустарником. Видать, слишком редко ей пользовались. А в конце её, метрах в трёхстах от нас, виднелись крыши домов.

– Похоже, это и есть Самолюбово, – тихо произнёс старшина.

Мы вышли к краю леса и залегли в высокой траве, внимательно наблюдая за деревней. Деревня и правда была крошечной – всего несколько изб, но в центре, чуть поодаль от остальных построек, возвышался старый двухэтажный особняк. Каменный, с колоннами у крыльца, он резко контрастировал с деревянными крестьянскими домишками.

Видимо, когда-то здесь находилось имение какого-нибудь местного помещика-барина, а теперь – просто большой дом с частично выбитыми окнами и покосившейся крышей.

– Немцев не видно, – прошептал я, до рези в глазах вглядываясь в даль.

– По идее, и не должно их тут быть… – задумчиво произнёс старшина. – Но немец шпарит будь здоров. Могли запросто нас обогнать, пока мы по лесам таскались.

– Дворы вроде жилые... Дым из трубы идёт – вон, из крайней избы. И собаки где-то лают.

Мы ещё минут двадцать лежали в траве, наблюдая за деревней. Ничего подозрительного не происходило. Где-то громко замычала корова, а из крайней избы вышла старуха в огород.

– Подойдём ближе, – решил старшина.

Мы поползли к деревне, стараясь не светиться. Бабка тем временем скрылась в избе. Вот к ней-то мы и направились. Дверь скрипнула, когда я её приоткрыл, пропуская в сени Матвеича. Внутри было темно, пахло кислыми щами и прелой соломой.

На лавке у печи сидела старуха – маленькая, сморщенная, с платком, сползшим на затылок. Она подняла на нас глаза – выцветшие от возраста, слезящиеся, но страха в них не было никакого.

– Ой, соколики... – прошептала она, и голос её дрогнул. – Свои!

– Свои, бабуль, свои, – тихо ответил старшина, опуская винтовку. – Немцев в деревне нет?

Старуха замотала головой:

– Сказывають, шо не дошли ишшо до нас ироды. Держат их пока ребятки.

– Много вас в деревне-то осталось? – спросил я.

– Да какое... – Махнула бабка морщинистой рукой. – Человек двадцать, может, двадцать пять... Не считала точно. Всё старики, да бабки. Молодёжь-то вся либо в армию, либо в вакуацию. А куды нам, старикам? Гроб, что ли, везде с собой таскать? Помрем, так в родной землице. Сколь нам осталось-то?

Дверь распахнулась и в избу вошёл старик – высокий, худой, с длинной седой бородой почти до пояса и клюкой в руке. Он прищурился, разглядывая нас, потом кивнул:

– Из окружения, робятки?

– Из окружения, дед, – подтвердил старшина. – К своим пробиваемся.

– К Рославлю тады вам надо, сынки... – протянул старик. – Там чичас наши стоять.

– Как бы нам туда побыстрее попасть? – спросил Дорохов.

– Есть короткая тропа через лес, – сказал старик, усаживаясь рядом с бабкой на лавку. – Старая, охотничья. Через болота, по гатям. Мы по ней ещё при бывшем хозяине поместья князе Друцком-Соколинском ходили – лес валили, смолу возили. Она выведет вас к Остру, а там уже до служивых рукой подать. Только аккурат по старым засекам идтить надо – Душатинская трясина спешки не любит.

– А далеко по ней идти? – спросил я, переглянувшись со старшиной.

– Если идти тихохонько, не спеша, а выйти к заутренней[1] – к полудню на месте будете.

– А если сейчас выдвинемся? – спросил старшина.

– А вот ночью в гать лучше не соваться, – качнул головой старик. – Оставайтесь у нас на ночёвку, передохнёте, а уж как рассветёт – и пойдёте. Я вам баньку истоплю, раны перевяжете, – продолжал уговаривать старик, и я понимал, что он прав. Отдых нам не помешает.

Старуха тем временем уже хлопотала у печи:

– Да вы присядьте, соколики, присядьте... Хоть похлёбки горячей похлебайте. У нас тут и хлебушек найдётся, зелень свежая… всё своё – с огорода...

Мы переглянулись со старшиной. Отказаться от горячей еды после нескольких дней впроголодь было невозможно. Но в лесу оставались еще наши ребята, о чём мы и сообщили старикам.

– Шесть человек еще, – сказал старшина. – Двое легкораненых, а одного на носилках тащим – он без сознания…

Старуха аж всплеснула руками:

– Ой, батюшки! Да вы что же стоите-то, робяты?! Макар, беги скорей, зови народ! Всем миром вам поможем! И накормим, и в бане вымоем, и…

Старик скоренько поднялся с лавки:

– Я мигом!

Он схватил клюку и, постукивая ей о половицы, вышел из избы.

– А я сейчас картошечки свежей отварю, яичек поджарю... – засуетилась старуха. – У нас и молочко свежее есть, и пирогов напечём...

Старшина повернулся ко мне:

– Коля, беги в лес, веди ребят сюда. А я тут останусь, – понизив голос, добавил он, – прослежу, чтобы всё чин-чинарём было.

Я кивнул и выскочил из избы. Бежал быстро, несмотря на усталость. Вскоре я уже вывел наш маленький отряд на дорогу, ведущую к деревне. Бойцы шли медленно, стараясь не трясти носилки с Костюком. Жители деревни, а их действительно оказалось совсем немного – все старики да бабки, высыпали на улицу. Одна из старух, увидев раненых, тут же начала громко причитать:

– Ой, голубчики, ой, бедненькие... Да вы проходите, проходите, родненькие...

Впереди всех суетилась уже знакомая мне старуха:

– Раненого – в избу, на кровать! – командовала она не хуже старшины Дорохова. – Остальных – за стол! Сейчас, сынки, сейчас всё будет!

Бойцы, шатаясь от усталости, занесли в избу носилки с Костюком и бережно переложили раненого бойца на кровать. Вокруг него сразу засуетилось пара бабок. Остальных усадили прямо на улице за длинный деревянный стол под навесом.

Жители деревеньки старались с нами поделиться всем, что имели. Как по мановению волшебной палочки, на столе появились миски с горячей похлёбкой и большие куски ржаного хлеба. Старухи спешили налить бойцам парного молока из глиняных кувшинов.

Я видел, как Прудников, держась за перебинтованное плечо, жадно хлебал наваристую похлёбку, а Петренко уплетал за обе щеки жареную картошку с салом. А Савелий просто сидел и смотрел на полную миску еды перед собой, словно был не в силах поверить, что это всё это ему не снится.

[1] Заутренняя служба (утреня) обычно начинается утром около 7:00–8:00, а в воскресные и праздничные дни часто проводится накануне вечером (около 17:00) в рамках всенощного бдения. Исключение составляет только Пасха, когда праздничная заутреня начинается строго в полночь.

Глава 11

После сытной еды старик Макар, которого все в деревне величали Борода, повёл нас в баню. Банька была небольшая, но крепкая и аккуратная. Было видно, что старик за ней следил. Никакой гнили и неприятного запаха в ней не наблюдалось.

Мы мылись по очереди – сначала, пока банька не раскочегарилась и не набрала настоящего жара – раненые, а уже потом все остальные. Вода смывала грязь, пот, кровь – всё то, что накопилось за дни отступления и блуждания по белорусским лесам.

После бани жители угощали нас чаем с пирогами, блинами, булками, медом и вареньем – несли всё, у кого что было. Нашу грязную одежду за это время успели постирать, заштопать и развешать сушиться – к утру будет готово. А пока же мы дули чаи, сидя в чистом исподнем, которое нам тоже собрали по домам всем миром.

У раненого Костюка старушки сменили повязку на чистую, добавили каких-то своих мазей, но парень всё так же не приходил в себя. Посовещавшись со стариками, мы пришли к единственно возможному варианту – оставить нашего бойца на попечении деревенских. По трясине мы с носилками не пройдем, а длительную дорогу в обход Костюк может не перенести.

А потом нас уложили спать, разобрав на постой по разным домам. Мне досталась широкая удобная лавка в избе деда Макара, накрытая матрасом, набитым свежей душистой соломой, на котором я с удовольствием растянулся и мгновенно провалился в сон.

Мне казалось, что я только-только сомкнул глаза, а вот уже кто-то трясёт меня за плечо.

– Коля, подъём! – раздался голос старшины.

Я открыл глаза – в избе было серо, рассвет только начинался.

– Который час? – спросил я, усаживаясь на лавке и протирая глаза.

– Шесть утра, – ответил Матвеич. – Старик говорит, если хотим к полудню выйти – пора перекусить и выдвигаться.

Я поднялся, размял затёкшие ноги, зевая и потягиваясь. После ночи на твёрдой лавке спина гудела, но зато силы вернулись – горячая еда и баня сделали своё дело. Мы вышли во двор, где под навесом был накрыт шикарный завтрак – всё, что мы не доели вчера и ещё приготовленное сердобольными старушками с утра.

– Ну что, ребятки, хорошо подкрепились? – спросил старик, когда мы вылезли из-за стола и начали собираться в путь, натягивая чистые и высохшие вещи.

– От души, дед Макар! – кивнул старшина. – Спасибо вам всем, родные! – произнёс он, поклонившись всем жителям деревеньки, собравшимся нас проводить. – Век вашей доброты не забудем!

– Ну-ну, не за что, – махнул рукой старик. – Вы за нас, сынки, кровь проливаете, а мы вас покормить досыта шо ли не смогём? Это ж какой стыд-то будет! Правда, бабоньки?

Старухи враз загомонили, соглашаясь с высказыванием старого Бородача.

– В общем, слухайте сюды, хлопцы, как по гати идтить надобно… Сам бы с вами пошёл, да ноги ужо не те… Гати старые, давно прогнили ужо. За раз только одного человека выдержат. Поэтому ступайте по ним осторожно, друг за дружкою, но никак не вместе. Перед тем, как в гать полезете – про слеги[1] не забудьте. С ними сподручнее будет…

Потратив еще некоторое время для выяснения подробностей пути до самой гати, мы, наконец-то, были готовы выступить. Но перед тем, как отправиться в дорогу, мы со старшиной зашли в избу, где лежал Костюк – попрощаться. Скорее всего, мы с ним больше никогда не встретимся.

Парень так и не пришёл в себя за ночь. Дышал ровно, но был бледен, как полотно. Старуха – жена Бороды – сидела рядом.

– Вы уж не горюйте, соколики, – сказала она тихо. – Мы за ним всем миром посмотрим. Выходим, не сумлевайтесь! Господь милостив – встанет на ноги ваш товарищ.

Старшина подошёл к кровати, внимательно смотря на своего подчинённого.

– Держись, боец! Чтобы поправился у меня! – тихо сказал он, после чего резко повернулся и вышел из избы.

Во дворе нас уже ждали остальные члены нашего уменьшившегося отряда, в числе которых находились и затесавшиеся диверсанты.

– Ну, что, братцы, – произнёс старшина, обводя взглядом бойцов, – пора выходить к своим!

Деревня провожала нас всем миром – на улицу высыпали все, кто мог держаться на ногах – в основном старые бабки в чёрных платках, да двое совсем уж древних стариков, кроме еще довольно-таки бодрого деда Макара. Стояли молча, только старухи тихо всхлипывали, утирая слёзы уголками платков, да мелко-мелко крестя нас дрожащими руками.

– Храни вас Господь! – шептали они.

Я просто не знал, что им сказать – горло сдавило так, что слова застряли где-то в груди. Дед Макар стоял чуть поодаль, опираясь на клюку. Старик молча и с гордостью смотрел на нас, но скрыть боль он не мог.

– Отец… – тихо сказал я, подходя к нему. – Спасибо… всем вам спасибо…

Старик криво усмехнулся, дёрнув плечом:

– Что ты, соколик – вам всем спасибо, что противу супостата насмерть стоите! Ступайте, сынки, ступайте… Долгие проводы – лишние слёзы…

Весь наш маленький отряд поклонился старикам – низко, в пояс, как родным. И эти твари, что затесались в наши ряды – тоже. И ведь ни один мускул на их лицах не дрогнул. Не знал бы точно, что они враги – ни в жизнь бы не поверил – так умело маскируются гады.

Когда мы выходили из деревни, я оглянулся. Всё Самолюбово стояло на околице деревни – маленькие тёмные фигурки на фоне розовеющего неба. Старухи крестили нас вслед и махали руками.

– Провожают, как родных, – тихо сказал Савелий, идущий рядом. Его пудовые кулаки сжимались и разжимались, и я понял, что в душе здоровяка творится то же самое, что и в моей.

– Так мы им и есть родные, – отозвался старшина. – И мы… мы их тоже не подведём – разобьём фашистскую гадину, и взашей погоним из нашей земли!

Вебер шёл чуть поодаль, плечом к плечу со своим напарником. Он тоже оглянулся на деревню – пробежав по ней холодным и расчётливым взглядом. Я отвёл глаза и крепко сжал рукоять автомата. Ничего, я потерплю – недолго тебе осталось.

Лес встретил нас прохладой и тишиной. Солнце только поднялось над верхушками сосен, и сквозь хвою пробивались косые золотистые лучи, ложась на мокрую от росы траву. Шли молча, каждый был занят своими мыслями. Раненые держались молодцом, хоть иногда и морщились. Я шёл в середине колонны, поглядывая по сторонам и стараясь не выпускать из виду «сапёров». Тропа, которую указал дед Макар, оказалась на удивление хорошей – старая, утоптанная. Вела она сквозь густой смешанный лес, петляя меж вековых сосен и кудлатых елей. Через два часа неспешной ходьбы лес начал меняться. Под ногами постепенно начала похлюпывать влага – земля становилась сырой.

Деревья стали ниже, чахлее, их стволы облепили седые космы лишайника. Под ногами вместо травы и мха начали появляться кочки, покрытые ржавым налётом. Воздух стал тяжёлым и влажным – в нем стала ощущаться вонь гнили и тины.

– Вот и до трясины добрались, – произнёс старшина, остановившись – сквозь чахлые берёзки и кривые осинки впереди проступила настоящая топь.

Она лежала перед нами, как бескрайняя бурая поверхность. Местами трясина казалась твёрдой, поросшей жёлтой осокой и низкорослыми кривыми деревцами. Но стоило внимательно присмотреться – и становилось понятно: под тонкой коркой зелёной ряски чернела бездонная жижа, которая временами пузырилась и вздувалась, словно живая субстанция.

От трясины шёл густой сладковато-тошнотворный запах – запах разложения, вековой гнили и болотного газа. Дышать им было тяжело, он забивал лёгкие, вызывая тошноту. Над поверхностью болота висела лёгкая дымка – ядовитые испарения. Даже в ярком свете утреннего солнца они казались весьма подозрительными.

Где-то в глубине трясины что-то «чавкнуло» – громко и пугающе, как будто огромная невидимая пасть чего-то схомячила, а затем сыто отрыгнула. Прудников вздрогнул и невольно попятился. А сквозь туманную пелену проступила старая гать.

Длинная узкая полоса потемневших от времени брёвен, уложенных друг к другу. Брёвна разбухли и почернели, местами уходя под воду почти целиком, а местами их вообще не было – рассыпались в труху. Да уж, эта «дорога жизни» действительно вызывала оправданные опасения. Но она существенно сокращала время пути.

– Так, бойцы – готовим слеги! – распорядился старшина. – Без них в трясине – как без рук.

Вскоре мы вооружились длинными прямыми жердями, нарубленными из молодых осин и берёзок.

– Выдвигаемся! – скомандовал старшина. – Двигаемся по одному. Близко не подходим – держим интервал в несколько метров. Иначе гать не сдюжит – уж больно гнилая. Если понятно – вперёд!

Первым пошёл Савелий – самый тяжёлый из отряда. Он ступил на первое бревно, и оно жалобно «булькнуло», уходя под воду на пару сантиметров. Савелий замер, перенёс вес на другую ногу, сделал ещё шаг. Гать выдержала – значит, выдержит и остальных красноармейцев – младший сержант был самым тяжелым в нашем отряде.

Когда Савелий прошел несколько метров, на брёвна ступил Петренко, за ним – Прудников. Я стоял на краю трясины, сжимая в руках жердь, и смотрел, как мои товарищи по несчастью идут по этой зыбкой дороге, балансируя со слегами как неопытные канатоходцы.

Дорохов пошел следующим, я – за ним, и только потом, с нарочитой осторожностью, ступили на гать «сапёры». Замыкающими их поставил старшина. Вебер шёл за мной, а его напарник – следом. Я обернулся и мельком взглянул на них – ступали диверсанты уверенно, не проявляя никакого страха.

Гать оказалась длиннее, чем казалось с берега. Брёвна тянулись вперёд, теряясь в туманной дымке болотных испарений. Под ногами всё время хлюпало, бревна постоянно погружались, вода поднималась до щиколоток, а местами и до колен. Брёвна опасно качались под весом, грозя разъехаться и спихнуть тебя в чёрную зловонную жижу.

С каждым шагом напряжение нарастало. Трясина под ногами дышала, булькала, иногда из неё вырывались пузыри болотного газа с тем самым тошнотворным сладковатым запахом. Мы шли уже около часа, не меньше. Савелий впереди неожиданно остановился и поднял руку, давая знак остальным.

– Что там?! – крикнул старшина.

– Дыра в гати! – донеслось в ответ. – Брёвен нет совсем! Провал метра три, может, четыре…

Я протиснулся вперёд, насколько это было возможно, и увидел – впереди, где-то в пяти-шести метрах от Савелия, гать действительно обрывалась. Брёвна просто заканчивались, сгнив или утонув, и дальше была лишь чёрная, неподвижная поверхность трясины, подёрнутая ряской.

А за прогалиной древесный настил вновь продолжался – виднелись темневшие в тумане брёвна. Но как до них добраться?

– Савелий! – крикнул старшина. – Попробуй слегой дно прощупать!

Савелий кивнул и, добравшись до края пролома, присел на корточки – гать опасно качнулась под его весом.

Младший сержант медленно опустил слегу в чёрную воду. Жердь ушла в трясину почти полностью. И только чуть дальше во что-то упёрлась. Потыкав палкой в трясину еще какое-то время, Савелий обернулся.

– Там есть что-то! – крикнул он. – Твёрдое! И не слишком глубоко – похоже, эти брёвна просто затонули! Только они начинаются чуть дальше…

Он подвинулся к самому краю прогалины, балансируя на последнем бревне, и снова опустил слегу. Потом ещё раз, и ещё, методично проверяя дно.

– Вот оно! – вдруг радостно крикнул он. – Тут кусок гати затонул! Где-то на полметра под водой лежит! Только не сразу, а через какое-то расстояние…

Он осторожно перенёс ногу на край последнего бревна гати, навис над чёрной водой. Под ним хлюпнуло, бревно ушло ещё на пару сантиметров, но выдержало. Савелий вытянул руки со слегой вперёд, навалился на неё, и медленно перенёс одну ногу на затонувший древесный пролёт.

Вода сомкнулась вокруг его сапога, поднявшись до колен. Гать за его спиной жалобно заскрипела – последнее бревно перед прогалиной треснуло и развалилось под солидным весом младшего сержанта на две части. Оно осталось на плаву, привязанное к остальной конструкции не сгнившими до конца веревками.

Деревянный настил заколыхался, бойцы, идущие следом, отпрянули назад, и гать снова выровнялась. А Савелий уверенно стоял по колено в чёрной жиже, никуда не погружаясь. Прощупывая дно слегой, он добрался до продолжения гати и выбрался на поверхность.

– Все нормально, мужики! – крикнул он. – Пройти можно, если осторожно! Наступайте ровно туда, где я ступал!

Первым после Савелия шёл Петренко. Он добрался до края прогалины и уселся задницей на её край, не боясь замочить штаны и набрать болотной жижи в сапоги. После – нащупал слегой затонувший пролёт и осторожно перенёс на него одну ногу. Затем, оттолкнувшись от края провала, он встал на обе ноги и медленно преодолел разрыв. Взобравшись на гать, он выругался вполголоса – и махнул рукой остальным – давайте.

За ним с провалом справились Прудников и Матвеич. Им было тяжелее – оба были ранены. Я ступил на край прогалины последним из «своих». Вода оказалась ледяной, несмотря на июль – болотная, застоявшаяся. Но я сосредоточился, нащупал слегой твёрдый участок – и пошёл. Через минуту и я уже стоял на другой стороне пролома.

За мной на край гати ступил Вебер. Гауптманн Абвера преодолел пролом легко, почти играючи – словно и не по бездонному болоту шёл, а просто прогуливался в выходной день в городском парке. Последним шёл напарник Вебера. Он встал на краю пролома, нервно сжимая в руке жердь и неотрывно смотря в чёрную болотную воду.

Я видел, как он судорожно сглотнул, а в его глазах мелькнуло что-то похожее на тщательно скрываемый страх.

– Давай, боец, не тяни! – крикнул ему старшина. – Все прошли – и ты пройдёшь!

Напарник Вебера кивнул, сделал глубокий вдох – и ступил на край последнего бревна, совершенно забыв или не заметив, что оно уже было переломлено Савелием. Одна его нога неожиданно ушла вниз, и диверсант ухнул в трясину с головой, подняв фонтан мутной воды.

На мгновение над поверхностью болота остались лишь пузыри да круги на чёрной воде. Потом показались руки – диверсант пытался зацепиться за что-то, за край бревна, за утерянную жердь, да за что угодно. Но трясина его уже ухватила и не собиралась отпускать. Она тянула его вниз, в тёмную холодную глубину.

– Держись! – заорал Вебер, метнувшись к краю пролома и протягивая свою слегу напарнику. – Хватайся! Хватайся, сукин сын!

«Сапер» потянулся к жерди, его пальцы судорожно сомкнулись на ней, а Вебера резко дёрнуло вперёд. Трясина тянула диверсанта с чудовищной силой, и гауптманн с трудом удерживался на скользких брёвнах гати, постепенно съезжая в болото сам.

Его ноги проскользнули, и он с размаха рухнул на помост. Гнилые бревна опасно затрещали, а сама поверхность опасно накренилась. Но этот гад умудрился обхватить мои ноги своими, и затормозить мгновенное съезжание в воду. Но теперь в болото мы поехали уже вдвоем...

[1] Для передвижения по болоту используется специальная длинная и прочная жердь, которую в разных регионах называют слегой, шестом, посохом или бадиком. Она является главным инструментом выживания и безопасности на топкой местности.