Текст книги "Дотянуться до легенды. Трилогия (СИ)"

Автор книги: lanpirot

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 43 страниц)

– Красивая история, Максим Константинович, – произнёс Профессор, наморщив лоб. – Но какова вероятность вашей случайной встречи?

– Ты чего, опять за своё нытьё, Профессор? Радоваться надо, что Пушкарь нормальным оказался!

– А покажи-ка мне ещё раз тот бросок, Пушкарь, – неожиданно произнёс Вебер. – Через бедро. Только медленно. Я хочу посмотреть, как ты его делаешь…

Я поднялся и попросил подойти ко мне Профессора – Айболит пока не пришёл в кондицию после нашей схватки. Я встал в стойку, показал захват, движение бёдер, разворот корпуса. Медленно, как на замедленной съёмке. Немец смотрел, не моргая.

– Дзю-дзюцу, – наконец произнёс он. – Но не чистое. Переработанное. Ощепков действительно так делал – адаптировал под европейского противника. Под более тяжёлого, под более высокого. Очень похоже на его технику и технику, которую преподают в НКВД[1]...

– Это именно то, что мне преподавал…

– Хорошо, Пушкарь, – перебил меня Вебер, – допустим, я поверил… Просто я глубоко сомневаюсь, чтобы у чекистов были настолько проработанные планы на мой счёт… Да я и сам не предполагал, как и с кем буду выбираться из котла… Это невозможно просчитать…

– Вы меня уже проверяли, Максим Константинович, – ответил я. – Если я еще не заработал ваше доверие...

– Я предоставлю тебе такую возможность. Доктор, срочно займись его документами.

– Сделаю… – Кивнул Айболит. Надо только будет его физиономию на карточку запечатлеть – так-то корочки у нас еще имеются.

– Делай… – распорядился Вебер. – Времени у нас мало.

[1]В 1940 году для оперативного состава НКВД и Высшей школы войск НКВД был издан закрытый, фундаментальный учебник «Курс самозащиты без оружия „САМБО“». Его автором значился В. П. Волков. Волков был преданным учеником и Василия Ощепкова (в Институте физкультуры), и Виктора Спиридонова (в обществе «Динамо»). В свой учебник для чекистов Волков включил всю практическую, жесткую боевую базу Ощепкова – удары, удушающие приемы, броски с захватом ног руками и защиту от ножа/пистолета. Текст и иллюстрации этой книги стали главным наставлением, по которому в первой половине 1941 года обучали младших лейтенантов и сержантов ГБ. Техника была ощепковской, но имя Ощепкова в книге не упоминалось ни разу.

Глава 23

Айболит хмыкнул, кивнул и вышел из горницы. Через пару минут он вернулся, неся в руках потёртый кожаный футляр. Открыв его, Доктор извлёк оттуда небольшую «Лейку» – немецкую малоформатную камеру, какие я в своём времени видел только в музеях и на старых фотографиях.

– Сейчас, Пушкарь, сделаем тебе портрет на памятник, – ухмыльнулся Доктор, устанавливая «Лейку» на самопальную треногу и настраивая объектив. – Ладно-ладно! Не кипишуй – шучу я! – Он примирительно поднял руки.

Затем он занавесил одну из стен дома, самую освещенную солнцем, белой простынёй, чтобы создать некое подобие студийного фона. И поставил возле неё табурет, на который посадил меня. Вебер с Профессором отошли в сторону – гауптманн закурил очередную папиросу, а худой продолжал сверлить меня своим бесцветным взглядом.

– Сиди смирно и не моргай, – скомандовал Айболит, прищурив один глаз. – Ща птичка вылетит!

Раздался короткий и сухой звук затвора. Потом ещё раз и еще, с разными вариациями освещения.

– Готово, – удовлетворённо кивнул Доктор. – Проявлю, напечатаю и выберу лучшую…

– Не спеши, Доктор – чекист пока под вопросом, – произнёс Вебер. – Но удостоверение сержанта госбезопасности сделать всё равно нужно… Еще пригодится…

Профессор чуть приподнял бровь в недоумении, а Айболит перестал возиться с камерой.

– Наша стычка с патрулём на улице, – продолжил гауптманн, – была глупой мальчишеской выходкой… К тому же красные остались в живых. Уже, неверное, известно всем постам, что по Рославлю ходят двое в форме сотрудников госбезопасности – старший лейтенант и сержант. В течение нескольких дней в этой форме нам в городе делать нечего. Надо менять маскировку, господа, и срочно! Профессор, делай на Пушкаря удостоверение младшего командира РККА и гражданский паспорт.

– А мне, значит, его фасад и на эти корочки мастырить? – уточнил Айболит.

– Да, будь так любезен, – утвердительно ответил Вебер.

– Пойдем, Пушкарь, будешь клифт новый примерять.

Я поднялся с табурета, и мы с Доктором направились в сени, к узкой лесенке, ведущей на чердак. Ступеньки жалобно скрипели под солидным весом уголовника, но держались. Чердак оказался неожиданно просторным. Там пахло пылью, мышами и... отчего-то нафталином и дёгтем.

Вдоль стен, от пола и чуть не до самого конька, громоздились аккуратные стопки свёртков, перевязанных бечёвкой. На широких деревянных нарах, устроенных вместо полок, лежали ряды сапог – юфтевых, хромовых, были и ботинки с обмотками. Рядом – фуражки и пилотки. На гвоздях, вбитых в стропила, висели портупеи, ремни, подсумки. А в углу стоял небольшой сундук, крышка которого была приоткрыта, и из него выглядывали уголки петлиц – малиновые, чёрные, защитного цвета и наборы петличных знаков различия, тоже разнообразных цветов и размеров.

Я невольно присвистнул: в своём времени я читал про то, как немецкая разведка готовилась к войне с Советским Союзом. Как они собирали информацию, как вербовали агентуру, как изготавливали поддельные документы. Но чтобы вот так – целый склад формы – это было что-то непередаваемое.

– Откуда такое богатство, Доктор? – не удержался я, подходя к одной из стопок и осторожно развязывая бечёвку. Внутри оказалась новенькая, хрустящая гимнастёрка старшего комсостава.

Айболит ухмыльнулся, доставая из кармана портсигар и закуривая.

– А ты думал, мы тут, фраерок, время даром теряли? – выпустил он струю дыма в пыльный воздух. – Мы здесь еще с тридцать девятого запасы делать начали. На армейских складах выкупали-выменивали, всегда можно найти нужного интенданта-кладовщика, кто руки погреть горазд…

Я молча слушал, развязывая свёртки и примеряя форму на себя. Вскоре я подобрал себе полный комплект младшего лейтенанта, прицепив на неё все полагающиеся знаки различия. И уже облаченным в эту форму я вернулся в избу.

Айболит, спустившийся следом за мной, снова взял в руки «Лейку», настроил объектив и указал на табурет:

– Садись, Пушкарь. Сейчас тебя в этой форме запечатлим...

Я сел, выпрямив спину. Айболит сделал несколько снимков, а затем произнёс:

– Хватит. Теперь давай гражданку.

Он ушел куда-то в избу и вернулся с белой ситцевой рубахой. Я переоделся – рубаха была немного великовата в плечах, но в остальном сидела нормально.

Айболит ловко собрал лишнюю ткань прищепками на спине и снова усадил меня на табуретку перед фотообъективом.

– Сойдет под пиво, – оценил он свою работу.

Я сделал серьёзное лицо, и Доктор щёлкнул затвором несколько раз.

– Всё, – произнёс он удовлетворённо. – Теперь проявлять пойду. А профессор тем временем тебе ксивы нарисует.

Я кивнул и остался сидеть на табурете, глядя, как Айболит откидывает крышку подпола и спускается вниз с камерой. Охренеть! Да у них тут целая лаборатория по изготовлению фальшивых документов! Подготовка диверсантов меня просто шокировала. Неужели они еще и корочки сами рисуют? О чем я и спросил вернувшегося с улицы Вебера, который уже успел переодеться в гражданку.

– Чистые бланки документов были изготовлены в Германии, а вот фотографии и печати приходится делать уже на месте. Этим Профессор у нас занимается – он еще тот педант-ювелир. Знал бы ты, сколько народу мне пришлось лично отфильтровать из курсантов в разведшколе, чтобы выбрать именно этих. Зато усилия не прошли даром, созданный мной «Meldekopf»[1] оказался почти идеальным.

Я не знал, что такое «Meldekopf», но переспрашивать не стал, догадавшись, что это база диверсантов, на которой мы сейчас и находились.

– Мне мама всегда говорила: хочешь что-то сделать хорошо – сделай всё сам, – произнёс я.

– Твоя мама была мудрой женщиной, – согласился со мной немец. – форму, гляжу, ты себе уже подобрал, – констатировал он.

– Подобрал и подготовил, – ответил я.

– Подготовил, но не до конца, – усмехнулся Вебер. – Так не подойдёт.

– Почему? – не понял я.

– Потому что она слишком новая, – ответил Макс. – Даже не обмялась и не стиралась ни разу. Я тут размышлял, почему к нам патруль прицепился… И одна из причин – форма у нас была канолевая[2]. Мой прокол.

– А ведь и правда, Максим Константинович. И что нам с этим делать?

– Отдадим хозяйке, чтобы она её хорошенько выстирала, потёрла на доске и выкрутила.

– Сделаю, – коротко ответил я, скидывая галифе и собирая форму в кучу.

– Мою тоже отнеси, – распорядился немец. – Сегодня мы точно с базы никуда – пусть в городе суета немного уляжется. Да и подумать хорошенько надо над дальнейшими действиями…

К вечеру Айболит разродился фотографиями, и отдал их Профессору, который их ждал.

– Профессор, а можно посмотреть, как ты их… ну, того…

Диверсант усмехнулся:

– Хочешь посмотреть, как сделать качественную липу?

– Ну, да, – пожал я плечами, – а вдруг когда-нибудь самому придётся…

– Согласен, полезный навык. Пойдем, покажу, как раз и лаборатория, – он кивнул в сторону подпола, – освободилась.

Мы спустились в подвал. Против моего ожидания, вместо тёмной земляной и сырой ямы, было полноценное и весьма оборудованное рабочее помещение. Стены – обшиты струганными досками, пол – тоже. В углу даже имелась небольшая чугунная печь-буржуйка с трубой, выведенной наружу.

На большом длинном столе – целая коллекция склянок, пузырьков, баночек и ванночек. Имелся фотоувеличитель и еще несколько непонятных мне приспособлений. Были наборы тонких резцов, стопки бумаги и бланков разных фасонов. В общем, устроились и подготовились диверсанты здесь весьма основательно.

– Смотри, Пушкарь, – произнёс Профессор, указывая на стол. – Вот это – наш арсенал «юного химика». – Он взял в руки флакон с прозрачной жидкостью. – Спирт. Для обезжиривания и для разведения чернил. Вот это – хлорная известь. Для выведения старых записей. Вот это – соляная кислота. Но самое интересное, лично для меня, это изготовление печатей...

Он достал из какого-то ящика обычный ластик – стирательную резинку, правда большую, и развернул на столе скатку с тонкими резцами.

– Узнал, что это? – покрутил он передо мной резинку.

– Ластик.

– Правильно, ластик, – кивнул Профессор, – только предварительно вымоченный в керосине. Так он становится эластичнее и меньше крошится. – Он достал из кармана какой-то документ, заверенный круглой печатью. – Теперь нужно перенести изображение, – продолжил диверсант. – Если печать свежая – можно просто приложить, хорошенько прижать. Можно даже смочить водой или растворителем, но печать может расплыться. Можно аккуратно перевести через кальку…

Он порылся в ящике и достал еще одну резинку, на которой уже имелось изображение печати. Затем он взял штихель из скатки и начал аккуратно вырезать. Движения у него были точные, уверенные – было заметно, что рука у него набита.

– Наша задача – оставить чёткий выпуклый оттиск, – объяснял он, не поднимая головы.

– Не каждый так сможет, – произнёс я.

– Да, тут нужна тренировка и крепкая рука, – согласился Профессор, откладывая ластик и инструмент. – Но есть и более простой метод, почти не требующий усилий, если надо все очень быстро провернуть.

Он достал из кармана сваренное вкрутую яйцо и очистил его от скорлупы. Затем прокатал влажной поверхностью яйца по печати – на ней остался синий оттиск.

– Теперь – на фальшивку.

Он приложил яйцо к чистому листу бумаги и вновь прокатал. Оттиск перешёл на бумагу – слегка размытый, бледный, но вполне различимый и узнаваемый.

– Надо же… – почесал я в затылке.

– Ну, всё – первый урок, считай, окончен. Теперь иди, не мешай. Дрогнет рука случайно – считай, вся работа насмарку. Через час будешь с новыми ксивами, – пообещал он.

Я вылез из подвала и задумался, как мне передать информацию связному? Сейчас это было невозможно – я всегда на виду. Да и одного меня никуда не отпустят. Вздумай я самовольно отлучиться, и диверсанты мгновенно почуют неладное, и потом ищи их по всему городу. Да и остальных членов группы я пока не видел. Ладно, надо ждать подходящего случая.

Вернувшись в избу, я заглянул в комнату, отделенную перегородкой и используемой диверсантами для отдыха. На одной из кроватей, которых было четыре, раскинувшись во весь рост, валялся Айболит. Уголовник громко храпел, и при моем появлении даже не почесался.

Я развернулся и вышел на крыльцо. В доме было душно, и мне захотелось подышать свежим вечерним воздухом. Обойдя избу, я вышел на задний двор. Здесь, в тени разросшихся яблонь, было прохладнее. А у стены ветхого дощатого сарая я увидел Вебера.

Макс фон Вебер сосредоточенно тренировался, упражняясь с метательным ножом. С глухим, сочным стуком лезвие раз за разом втыкалось в мягкое дерево сарая. Движения немца были отточенными, почти механическими, казалось, его руки действовали сами по себе.

Заметив меня, он на мгновение замер, затем плавным движением вытащил нож из доски, сунул его в сапог и направился к скамейке, сколоченой наспех – из двух толстых чурбаков и широкой доски, брошенной поверх. Вебер уселся, жестом указал мне на место рядом. Я подошёл и сел.

Немец полез в карман брюк, достал помятую пачку папирос, вытянул одну и протянул мне. Я взял, и мы одновременно прикурили. Первые несколько минут мы молчали. Слышно было только, как поскрипывает на ветру старая яблоня. Вебер докурил, бросил окурок на землю и раздавил его каблуком.

– Сегодня ночью ты мне понадобишься, – произнёс он, поднимаясь со скамейки. – Докуришь – иди отдыхай. Я разбужу.

Он развернулся и зашагал к дому, даже не оглянувшись. Я остался сидеть на скамейке, докуривая папиросу и глядя, как в темнеющем небе зажигаются первые звёзды.

Я добил папиросу, пока из гильзы не вывалился огонёк и бросил окурок в траву. Потом поднялся, отряхнул штанины и зашёл в избу. В горнице было темно, только Айболит всё так же храпел на своей кровати. Профессор еще не выбрался из подвала – рисовал мне документы.

Я выбрал одну из кроватей, на которой, похоже, никто еще не спал, разделся, оставшись в нижнем исподнем, и лёг. Сетка громко заскрипела, но я не обратил на это внимания – постоянная необходимость держать себя в руках, играть роль, просчитывать каждый шаг, вымотали меня основательно.

Стоило только закрыть глаза, как я тут же вырубился. А выдернул меня из этого забытья резкий толчок в плечо.

– Пушкарь, подъём!

Я мгновенно открыл глаза. В хате было темно, и только тонкая полоска лунного света, серого и холодного, пробивалась в окно. Рядом на кроватях спали Профессор и Айболит. Вебер стоял надо мной, уже одетый в гражданку, лицо его было серьёзным, собранным.

– Который час? – хрипло спросил я, садясь на кровати и протирая глаза.

– Три. Одевайся – и выходи.

Я кивнул, соскочил на пол и тоже принялся одеваться в гражданку, которую мне приготовили – застиранная ситцевая рубаха в мелкую клетку, тёмные брюки, старые, но крепкие ботинки и весьма поношенный пиджак. Всё это мне вчера принесла хозяйка дома, когда я уже забрался в кровать, молча сунув в руки узел. Я запихнул пистолет в карман, нацепил на голову кепку и вышел во двор.

– Бери, – тихо бросил он, протягивая мне холщовый вещмешок.

Я взял, он оказался неожиданно тяжёлым, а внутри что-то металлически звякнуло. Что там лежало, спрашивать я не стал – Вебер не любил лишних вопросов. Надо будет – скажет.

– Паспорт, – протянул он мне плотную книжечку, которую, похоже, слепил вчера Профессор. – Это бронь и удостоверение эвакуируемого, – в мою ладонь легло еще две бумажки. – На всякий… Но попадаться, как и оставлять свидетелей… Сам понимаешь.

Я открыл паспорт и быстро пробежал глазами по строчкам – теперь я Панкратов Иван Степанович, уроженец Рославля двадцати лет. Остальное смотреть не стал, спрятав документы в карман. Сам гауптманн навьючился точно таким же мешком, как у меня. Он поправил свою ношу и кивнул мне.

– Выходим огородами.

Мы перелезли через низкий плетень, прошмыгнули между грядок с картошкой и капустой, нырнули в узкий проход между двумя покосившимися заборами. Я шёл следом. Мы выбрались на узкую улочку, застроенную одноэтажными домишками. Вебер прижался к стене, жестом велел мне остановиться и сам заглянул за угол. Постоял так секунд десять, потом махнул рукой – идём.

Так мы и двигались – перебежками, от стены к стене, от забора к забору, от тени к тени. Один раз Вебер резко дёрнул меня за рукав и втянул в подворотню – по улице прошёл патруль – трое красноармейцев с винтовками. Мы замерли, прижавшись к какой-то стене.

Патруль прошёл, удаляясь, и его шаги постепенно растворились в утренней тишине. Вебер выждал ещё минуту, потом кивнул – пошли. Мы пересекли какую-то площадь – пустую, обогнули каменное двухэтажное здание с выбитыми окнами – похоже, бывшую школу или контору – и нырнули в очередной переулок.

Вебер шёл уверенно, не сбиваясь, словно хорошо знал эти места. Мы вышли на какую-то широкую улицу, по обеим сторонам которой стояли старые, ещё дореволюционной постройки, двух– и трёхэтажные дома с лепниной на фасадах и коваными решётками на окнах первых этажей.

Вебер свернул с улицы и нырнул в высокие, заросшие плющом ворота. Мы оказались в каком-то дворе – большом, запущенном, с разбитой каменной дорожкой, по которой давно не ступала нога человека. Травы тут было по колено, а кое-где и по пояс – крапива, лопухи, лебеда, одичавшая смородина.

Посреди двора возвышался старый фонтан – давно высохший, с отбитыми краями чаши, в которой скопилась дождевая вода и плавал прошлогодний лист. За фонтаном, в глубине двора, темнело старинное двухэтажное здание. Каменное, с колоннами у крыльца, с высоким цоколем и полукруглыми окнами подвала, частично замурованными, а частично – забитыми досками.

– Где мы? – тихо спросил я.

Вебер повернулся ко мне. В предрассветном полумраке его лицо казалось серым, каменным, а глаза – особенно холодными.

– Это бывший особняк моей семьи, – произнёс он. – Дом баронов фон Вебер. Мой прадед построил его в тысяча восемьсот пятидесятом году. Здесь я родился. Здесь я провёл детство. А сейчас в нем располагается городская библиотека. Но нам нужно попасть в его подвалы.

Вот оно что. Родовое гнездо барона.

– Как мы туда попадём? – спросил я. – Не через главный же вход?

– Пошли, – усмехнулся Вебер.

Он повёл меня в обход дома сквозь густые заросли сирени и жасмина, которые когда-то, видимо, были ухоженным садом. Теперь же это была настоящая чаща – ветки хлестали по лицу, под ногами хрустел валежник, где-то под кустами что-то пугливо шмыгнуло – то ли кошка одичавшая, то ли крыса.

Мы забрели в настоящие джунгли – одичавшие яблони, вишни, сливы, переплетённые между собой. Но Вебер уверенно продирался сквозь буйную растительность. Я шёл следом, стараясь не отставать и не шуметь – вещмешок на плече глухо позвякивал, и я придерживал его рукой, чтобы он не болтался.

Мы углубились в самую глухую, самую заросшую часть сада. Под ногами хлюпало – видимо, здесь было низкое место, и земля была насыщена влагой. Наконец Вебер остановился.

– Пришли.

Я протиснулся рядом и увидел – в густой тени старых яблонь, почти полностью скрытый разросшимся плющом и дикой малиной, стоял старый каменный колодец. Круглый, из серого камня, с покосившейся деревянной крышкой. Камень вокруг колодца был мокрым, покрытым зелёным мхом, а из самого колодца тянуло холодом и сыростью.

Вебер подошёл к колодцу, откинул гнилую крышку

– Нам туда, – произнёс он, сбрасывая с плеч вещмешок.

[1]Meldekopf – букв. «докладной пункт» или «пункт связи» – это передовой разведывательный или связной пункт. В историческом контексте этот термин чаще всего относится к полевым подразделениям немецкой военной разведки (абвера) в годы Второй мировой войны. Они могли располагаться и в советском тылу, как временные или хорошо законспирированные разведывательно-диверсионные базы.

[2]Слово «канолевый» (или «каноль») – это армейский и флотский жаргон, означающий «абсолютно новый». Основная версии его происхождения – военная (аббревиатура): Происходит от снабженческого термина «КАтегория хранения НОЛЬ» (КХ-0). Вещи этой категории лежат на складах неприкосновенного запаса (НЗ) в идеальном состоянии.

Глава 24

Я молча кивнул, заглянув в старый колодец, подсвечивая себе фонариком. Интересно, куда собрался спускаться Вебер, если на дне колодца вода?

– Сначала спустишь меня, – произнёс гауптманн, вынимая из своего вещмешка моток веревки. – Я посмотрю, уцелел ли еще проход… Там внизу, над самой водой должен находиться потайной тоннель, ведущий в особняк, – пояснил он, видя моё недоумение. – Понял?

– Понял, – кивнул я.

Вебер размотал веревку и сбросил один конец в колодец, а второй закрепил на вороте. Затем он нацепил мешок обратно на спину, перекинул ноги через край и начал спускаться. Через какое-то время снизу донёсся его голос – приглушённый, но вполне отчётливый:

– Спускайся, Пушкарь!

Я уцепился за веревку и последовал за немцем. Спускался медленно, в чёрной глубине плескалась вода, и каждый мой вдох отдавался гулким эхом от каменных стенок колодца. Сапоги предательски скользили по влажным камням, а вещмешок на плече норовил стащить меня в эту сырую бездну.

– Осторожнее, Пушкарь! – донёсся голос немца.

Свет, идущий от фонарика немца, освещал едва заметный проём, скрытый за нависающим каменным выступом. Сверху, с поверхности колодца, его было совершенно не видно – мешал изгиб стенки и темнота.

Места на уступе было немного – мы с Вебером едва поместились плечом к плечу – дальнейший проход перекрывала ржавая металлическая дверь, встроенная прямо в каменную кладку. Было заметно, что её давненько не открывали, лет, этак, двадцать, а то и больше.

– Замок не открывается, прикипел, сука! – выругался гауптманн, продолжая попытки провернуть ключ, который он уже засунул в замочную скважину. – Достань маслёнку из своего мешка.

Я развязал стягивающую горловину веревку, затем достал маслёнку, передав её Веберу. Он обильно смазал замок, заливая масло в замочную скважину и в петли двери.

– Свети сюда, – Вебер убрал свой фонарь в карман, ухватился за головку ключа обеими руками и с силой крутанул. Ржавый замок противно заскрипел, но поддался не до конца. Гауптманн выругался по-немецки, налег сильнее, вращая ключ туда-сюда, стараясь расшевелить прикипевший механизм.

Я стоял рядом, освещая ему работу. Наконец, после долгих мучений, раздался противный скрежет, и замок открылся. Вебер выдохнул, отёр пот со лба и толкнул плечом дверь. Ничего не произошло, дверь стояла мёртво.

– Навались! – бросил он мне.

И мы синхронно толкнули дверь плечами. На этот раз она поддалась с натужным скрипом, и из проёма пахнуло затхлым застоявшимся воздухом. За дверью начинался тоннель – узкий, низкий, выложенный диким, необработанным камнем. Стенки его были неровными, местами покрытыми белёсыми подтёками солей, а под ногами хлюпала вода.

– Идём, – коротко бросил Вебер, зашагав вперёд.

Мы двинулись по подземному ходу, пригнувшись, поскольку потолок был таким низким, что я то и дело задевал его головой. Тоннель петлял, вода под сапогами хлюпала, где-то капало с потолка, и эхо наших шагов гулко разносилось по каменным стенкам.

– Далеко ещё? – спросил я.

– Почти пришли, – отозвался Вебер, не оборачиваясь. – Тоннель идёт параллельно поверхности, и длина его примерно как расстояние от колодца до особняка. Мы сейчас как раз под садом.

И действительно, через несколько минут тоннель расширился. Мы вышли в большой, просторный зал с высоким сводчатым потолком. Здесь было суше – вода стояла лишь у входа, да и то неглубокой лужей в полметра. Вебер поднял фонарь повыше, и я увидел, что стены зала сложены из того же дикого камня, но более аккуратно, а в нескольких местах имелись ниши, в которых когда-то, видимо, стояли свечи или лампы.

С одной стороны зала виднелся старый проход – но он был наглухо заложен камнем. Кладка была грубой, но крепкой, и видно было, что сделали её давно и основательно.

– Здесь когда-то был выход в подвалы особняка, – пояснил Вебер.

Он повернулся и начал осматривать зал, водя лучом фонаря по стенам. Я стоял рядом, молча наблюдая, как гауптманн методично просматривает стены.

– Вот, – наконец произнёс он, останавливаясь у одной из них. – Здесь.

Вебер ухватился за один из камней и потянул. Камень подался – за ним открылась небольшая полость, и я увидел, как Вебер осторожно достал оттуда что-то тяжёлое, завёрнутое в заплесневевшую тряпку.

Он развернул её при мне, и я невольно присвистнул: в свете фонаря блеснули камни – крупные, тяжёлые, с глубоким, насыщенным цветом. Кольца, броши, какие-то старинные медальоны, цепочки. Многие из вещей были украшены одинаковым витиеватым вензелем. Даже моим неискушённым взглядом было видно – это не дешевая бижутерия. Похоже на фамильные драгоценности бежавших за границу фон-баронов.

– Фамильные драгоценности рода фон Вебер, – тихо произнёс гауптманн, подтвердив мою догадку. – Отец так и не смог их вывезти, спрятал здесь, чтобы его потомки, вернувшись, их забрали. И вот я здесь…

Он осторожно завернул драгоценности обратно в тряпку и засунул их в мешок.

– Скоро я верну и само поместье, Пушкарь, – произнёс он. – А теперь возвращаемся.

Я шел и думал, что если он со дня на день планировал вернуть и само поместье, нахрена была нужна вся эта спешка и суета? Пролежало двадцать лет, и еще столько же могло полежать – мог бы спокойно забрать своё барахло и после оккупации. Я ведь точно знал, что Рославль будет захвачен в начале августа, и будет оставаться под немцами несколько лет.

А вот Вебер этого точно не знал, хоть и говорил, что уверен в победе рейха в ближайшие месяцы. Но, похоже, своя рубашка ближе к телу.

Мы технично выбрались из колодца. В заброшенном саду по-прежнему было тихо и безлюдно. Небо на востоке постепенно начинало сереть, обещая скорое приближение рассвета

– Прибавим, – прошептал Вебер. – Скоро начнётся смена караулов – нам нужно успеть вернуться на базу, пока на улицах будет относительно спокойно.

Я согласно кивнул, и мы двинулись сквозь заросший сад, петляя между одичавшими яблонями и вишнями. Выбравшись из сада, мы пересекли заброшенный двор с разбитым фонтаном. Вебер уже направился к высоким, заросшим плющом воротам, когда я краем глаза уловил какое-то движение сбоку.

– Стой! – Я резко схватил немца за рукав.

Вебер мгновенно замер и прижался к стволу старой липы, но нас уже заметили – немного в стороне от крыльца библиотеки какой-то солдатик пристроился отлить по-тихому, а тут мы из кустов нарисовались, его спугнув.

– Кто здесь?! – рявкнул боец, забыв про расстёгнутую ширинку и хватаясь сразу за винтовку. – Выйти с поднятыми руками!

– Проклятие, – выдохнул Вебер.

– Романов, ты чего?! – донеслось с улицы. – Кого-то увидел?

– Стоять, я сказал! – заорал боец и неожиданно пальнул в Вебера.

Попасть не попал, а вот выстрел гауптманна свалил бойца с ног, и помешать этому я никак не мог.

– Твою же мать! – Донеслось из-за угла и раздался топот ног бегущего к нам патруля.

Они появились в поле нашего зрения, когда мы уже нырнули обратно в заросший сад. Прорываться с боем Вебер не собирался.

– Стоять! – надрывно орал тот же голос, а мы уже неслись во весь опор.

– Не отставай! – выдохнул Вебер, ломясь сквозь заросли, как взбесившийся лось.

В спину нам уже принялись палить из винтовок, а затем застрочил и автомат. Пули противно свистели над головой, впиваясь в стволы яблонь и срывая с них кору и ломая тонкие ветки. Я пригнулся ещё ниже, втянув голову в плечи, и рванул вперёд, стараясь не отставать от Вебера.

За спиной продолжали орать, перекрывая даже треск автоматной очереди и винтовочные хлопки:

– Держи их! Не дай уйти! Лови, тварей!

Патрульные вломились за нами сквозь кусты, было слышно, как они матерятся. Я прибавил ходу. Вещмешок на плече глухо звякал, подпрыгивая при каждом скачке, и я его, в конце концов, бросил. В висках стучало, в горле пересохло, а в ушах звенело от адреналина и свиста пуль.

Вебер бежал впереди, мелькая серым пятном в предрассветной мгле. Я старался не сводить с него глаз. Вдруг моя нога предательски зацепилась за что-то торчащее из земли. Я не успел даже ахнуть – мир кувыркнулся, и я со всего размаха рухнул лицом в мокрую прелую листву – по ноге разлилась тупая боль. Неужели подвернул?

Я поднял голову, плюясь землёй и листьями, но гауптманна уже не было видно.

– Твою ж мать! – выругался я. Лодыжка ныла, но нога, вроде бы, работала.

– Он сюда побежал! Я видел! – раздался чей-то голос в опасной близости, и я вжался в землю, прикинувшись ветошью.

Мимо меня, не заметив, проскочили двое патрульных, преследуя, видимо, потерянного мною Вебера.

Дождавшись, когда они пробегут, я рванул в противоположную сторону, куда глаза глядят, почти не разбирая дороги. Ветки хлестали по лицу, но я не останавливался. Я петлял между яблонями, перелез через какую-то полуразвалившуюся каменную ограду, нырнул в густые заросли бузины и выскочил на узкую тропинку.

Тропинка вывела меня к покосившемуся забору, я перемахнул через него, приземлился на что-то мягкое – похоже, на кучу прошлогодней прелой соломы – и снова побежал. Я прибавил ходу и выскочил на какую-то узкую кривую улочку.

По обеим сторонам тянулись покосившиеся деревянные заборы, за которыми виднелись крыши частных домишек.

Я остановился, хватая ртом воздух, и прислушался: погони за мной не было. Похоже, от преследователей я оторвался. Но расслабляться было рано. Я огляделся и увидел старый, покосившийся сарай с полуразвалившейся крышей. Дверь была перекошена, но держалась. Я тихонько приоткрыл её, заглянул внутрь – пусто, только пахло прелым сеном и мышами. Юркнул внутрь и притворил дверь, подперев рассохшейся тяжелой бочкой.

Я забился в угол, закопавшись в кучу старого сена, и затаил дыхание. Сердце колотилось так, что, казалось, его слышно на всю улицу. Постепенно дыхание выровнялось, а сердце перестало заполошно стучать. Небо, которое я видел в щели между досками, начало светлеть. Где-то вдалеке запел первый петух. Затем второй. Город просыпался.

Я выждал ещё немного, пока не рассвело окончательно, и только потом осторожно отодвинул бочку и приоткрыл дверь сарая. Улица была пуста. Я привел себя в порядок, насколько это было возможно, и выскользнул из сарая, стараясь не привлекать внимания.

Я не дёргался и не бежал, шёл спокойно и уверенно, как человек, который идёт по своим делам. Какие-никакие документы у меня имелись. Я вытащил из кармана бумаги, которые так и не рассмотрел. Первым делом мне в руки попало удостоверение о брони – небольшой бланк размером с паспорт, сложенный вдвое. Я бегло пробежал глазами по строчкам: