Текст книги "Дотянуться до легенды. Трилогия (СИ)"

Автор книги: lanpirot

сообщить о нарушении

Текущая страница: 36 (всего у книги 43 страниц)

– Передавайте ему привет от меня, – произнёс учитель, скрываясь в подъезде.

– С превеликим удовольствием! – ответил я ему вслед и вырулил на дорогу.

До дома Зубова добрался быстро. Припарковал машину в переулке – так, чтобы не мозолить глаза соседям агента, а то начнут слухи распространять, и пешком добежал до подъезда. Поднялся на второй этаж, огляделся по привычке – никого. Затем крутанул ручку звонка.

Дверь открылась почти сразу. Зубов выглянул в щель, узнал меня и быстро пропустил внутрь.

– Что случилось, товарищ Панкратов? – обеспокоенно спросил он.

Я прошёл в комнату, сел на стул и глубоко вздохнул.

– Пётр Михайлович, у меня информация. Срочная. Даже очень срочная.

Зубов сел напротив:

– Слушаю.

– Немцы планируют массовый расстрел евреев города. Через две недели, максимум – через три. Шнайдер получил приказ из Берлина – провести акцию до конца месяца. Всех – стариков, женщин, детей.

Зубов замер:

– Откуда сведения?

– Учитель рассказал – переводил документы в комендатуре.

Зубов долго молчал.

– Чёрт возьми! Когда?

– Скоро!

– Сделаю всё возможное. Но ты в это дело не лезь – у тебя другие задачи!

– Понял.

– А теперь уходи, Николай! И спасибо!

Машина стояла там же, где я её и оставил. Барфус уже стоял у подъезда с небольшим чемоданом в руках, когда я вновь подкатил к его дому.

– Готовы, Генрих Робертович? – спросил я, забирая у старика чемодан и забрасывая его на заднее сиденье.

– Готов, – кивнул он. – Спасибо вам, Николай.

– За что? – ответил я. – Я ничего особенного не сделал.

Он сел в машину, и мы поехали обратно в особняк. Савелий встретил нас у ворот и проводил учителя в комнату, которую для него приготовили – небольшую, но уютную, с видом на запущенный сад.

– Здесь вам будет хорошо, Генрих Робертович, – произнёс старик. – Располагайтесь, а чуть попозже я приглашу вас к чаю.

Барфус благодарно кивнул. Я вышел из комнаты следом за Савелием, оставив учителя осваиваться на новом месте.

– Ну что, паря, – тихо спросил он, – угодил хозяину с учителем?

– Похоже, угодил, Савельич, – кивнул я.

– Молодец, – старик одобрительно кивнул. – Карл Фридрихович сказал, что хочет с Генрихом Робертовичем по душам поговорить. Видно, соскучился по старым временам, да по Рассее‑матушке… А тут ты ему старого знакомца привёл, да ещё из наших, русских немцев. Вот барин‑то душу сегодня отведёт. А ты опять молодец – хозяину угодил. Далеко пойдёшь, Николка! – старик хлопнул меня по плечу и отправился восвояси.

Я усмехнулся про себя – Савелий, как обычно, знал всё обо всех. Я кивнул и поднялся к себе в комнату. Прилёг на кровать и неожиданно для себя вырубился. Разбудил меня стук в дверь.

– Коля, – раздался голос Савелия, – Карл Фридрихович к чаю зовёт. Все уже в столовой собрались.

– Иду, Савелий Лукич, – ответил я, протирая глаза и поднимаясь на ноги.

На улице уже стемнело, а в столовой горели свечи – электричество сегодня отчего‑то отсутствовало. На столе стоял пузатый дореволюционный самовар, который Савелий предпочитал чайнику, фарфоровый сервиз с тонким золотым ободком, тарелки со свежей выпечкой и розетки с вареньем.

Барон сидел во главе стола в роскошном домашнем халате из тёмно‑бордового плюша, подбитом шёлком. На ногах – мягкие туфли с вышивкой. Волосы, обычно безупречно зачёсанные назад, сейчас были слегка растрёпаны, придавая ему необычный и слегка неряшливый вид добродушного дядюшки. Но я‑то знал, кем он являлся на самом деле.

Глава 13

Барфус, сидевший за столом по правую руку от старого барона, заметно оживился после переезда – перед ним с бароном стояла початая бутылка вина и бокалы. И, по всей видимости, они к ней прикладывались уже не первый раз. Максим сидел напротив отца, раненую руку он все еще держал подвешенной «на косынке». Макс кивнул мне, когда я вошёл, и указал на свободное место.

– Прошу прощения за опоздание, господа! – произнёс я в ответ.

– А, Николай, – старый барон поднял на меня глаза. – Ничего страшного – мы сейчас не в казарме. Садитесь, присоединяйтесь к нам. Мы как раз вспоминаем старые времена…

Я сел, и Савелий тут же пододвинул ко мне чашку с чаем и тарелку с пирожками.

– Спасибо, Савелий Лукич, – тихо произнёс я.

– Кушай, Коля, кушай, – старик мне подмигнул и отошёл в сторону, продолжая хлопотать у самовара.

Фичу и Штемпеля по своему обыкновению барон к столу не приглашал, считая это для них слишком большой честью.

– Так вот, Генрих Робертович, – барон приложился к бокалу и посмотрел на учителя. – Вы говорили, что Макс был вашим лучшим учеником. А я помню, как он в двенадцать лет убежал из гимназии и три дня прятался в конюшне. Савелий его там кормил и поил молоком. Причём мне ничего не сказал – Макса защищал.

– Ох и получили же мы от вас на орехи, ваше благородие, – прогудел улыбающийся Савелий.

Барфус почтительно наклонил голову:

– Да, – Барфус посмотрел на Макса с теплотой. – Ваш сын был удивительным мальчиком, Карл Фридрихович. Учеба давалась ему легко. Я всегда знал, что Макс еще себя покажет.

– И показал… – Барон усмехнулся, но развивать свою мысль не стал.

– Ох, какие времена были… – печально вздохнул Барфус. – Светлые. И Россия была другой. Да и сами люди были другими.

– Были, – согласился барон. – И мы с вами, Генрих Робертович, мы ещё помним ту Россию. Мы – последние, за этим столом, кто её помнит по‑настоящему. Ну, еще и Савелий.

Савелий, стоя у самовара, украдкой вытер слезу рукавом – старик тоже вспоминал своё счастливое прошлое.

– А помните, Генрих Робертович, – продолжил Карл Фридрихович, – как в наш город приезжал государь император? Мне тогда было шестнадцать. Я до сих пор помню, как блестели пуговицы на мундирах военных, заполонивших улицы Рославля, как были украшены здания, как народ кричал «ура!» на привокзальной площади, когда царский поезд подходил к перрону…

– Помню, как же, ваше превосходительство, – Барфус кивнул. – Я тогда и сам ещё в гимназии учился. Нас всех отпустили с уроков, и мы встали вдоль маршрута следования монаршего кортежа. А ваш батюшка, Карл Фридрихович, он ведь тогда был в свите встречающих на станции?

– Был, – барон улыбнулся. – И потом рассказывал мне, как император лично вручал ему орден… – и он замолчал.

Я сидел молча, стараясь не привлекать к себе внимания. И думал о том, что почти все находящиеся в этой комнате, даже младший Вебер – люди другой эпохи, время которых безвозвратно ушло. Оно их давно перемололо и выбросило на обочину истории.

Они все – лишь осколки прошлого. Для каждого из них это прошлое было светлым и счастливым. Для барона – это балы, приёмы, ордена, верховая езда в шесть утра, имение под Дерптом, луга и леса. Для Барфуса – это спокойная жизнь учителя гимназии, уважение, стабильность, возможность учить детей. Для Савелия – это верная служба, барская милость, ощущение причастности к чему‑то большому и важному.

Но никто из них – никто! – даже не думал о том, почему же всё так наперекосяк пошло в их так обожаемой России. Почему рухнула империя?

Почему народ, который они так «любили» – по‑своему, по‑барски – взял и восстал против них. Против всех них? Думаете, они этого не видели? Нет, они просто ничего не хотели видеть, кроме себя любимых.

Не видели, как живут рабочие на фабриках, вкалывающие по двенадцать‑четырнадцать часов в сутки за сущие гроши. Миллионы забитых и обездоленных людей работали практически на износ на заводах и фабриках. Они не видели, как живут крестьяне – полуголодные, с наделами, которых не хватало, чтобы с них прокормить семью.

Они не думали о том, что Россия, которой они так гордились, была страной чудовищного классового неравенства. Здесь всег‑лишь горстка дворян и купцов владела огромными богатствами, а миллионы людей влачили жалкое существование. Где образование было привилегией для избранных, а медицина – роскошью. Где закон был один для богатых и совсем другой для бедных.

Они тосковали по той России, которая для них была раем на земле. А вот для миллионов других людей она была настоящим адом. И когда пришёл семнадцатый год – они искренне не понимали, почему всё это происходит? Почему народ, которого они, как им казалось, любили, холили и лелеяли, восстал против них?

Они не понимали, что революция – это не случайность. Семнадцатый год – это закономерный итог того, что они так старательно не замечали. Сидя с ними за одним столом, я испытывал к этим осколкам прошлого жалость и презрение. Жалости – потому что они искренне страдали. Презрения – потому что они так и не поняли, почему всё так произошло.

«Чай» у барона в конце концов закончился, а новую бутылку он не попросил. Карл Фридрихович поднялся из‑за стола, кивнул всем нам и ушёл в кабинет – работать, как он сказал. Барфус тоже поднялся, почтительно поклонился и поблагодарил Савелия, после чего удалился в свою комнату. Младший Вебер тоже откланялся и ушёл. Я остался в столовой с Савелием, который неторопливо убирал со стола.

– Надо бы горничную нанять, – скрипуче произнёс старик. – Кухарка есть, судомойка тоже, а вот горничной не хватает. Ну, и как тебе наши домашние посиделки? – прищурясь, поинтересовался он.

– Действительно по‑домашнему посидели, Савелий Лукич, – ответил я.

– То‑то же, – старик кивнул, – цени такое расположение хозяина, Коля‑Николай. Карл Фридрихович – хозяин душевный. Я потому за него любого на клочки порву… Скучает, правда, по старым временам…

Я усмехнулся:

– Ты тоже по старым временам скучаешь, Савельич?

Старик посмотрел на меня:

– А как же, паря? Раньше‑то и солнце ярче светило, и трава зеленее была…

– И девки куда сисястее были, а старый? – хохотнул я, вспомнив бородатую шутку.

Старик громко расхохотался:

– Точно, паря! Девки раньше были о‑го‑го! Не нынешним чета! Или это просто я постарел?

– Не бери в голову, Савелий Лукич, – усмехнулся я. – Ты еще бодрячком!

– Ага, как маринованный огурчик, – улыбнулся старик, собирая со стола тарелки. – Ладно, паря, иди отдыхай. Завтра за тебя учитель всерьёз возьмётся, а я помню, как он Максимку… гх‑м… Максима Карловича гонял. Он хоть и на вид и слабак, но в учёбе спуску не даст! За это его хозяин и ценил.

– Понял, Савелий Лукич. Пошел я тогда.

– Иди, Коля‑Николай.

Я поднялся в свою комнату, разделся и лёг в кровать. Закрыл глаза и почти мгновенно провалился в сон. На следующее утро меня разбудил стук в дверь.

– Коля, поднимайся! – раздался голос Савелия. – Учитель уже в малой гостиной, ждёт тебя. А свой завтрак ты уже просрал… проспал, прости Господи…

– Иду, Савелий Лукич, – ответил я, протирая глаза и поднимаясь с кровати.

Оделся быстро, умылся‑причесался и спустился вниз. В малой гостиной, расположенной в западном крыле особняка, за небольшим столиком сидел Барфус. Перед ним лежали какие‑то учебники.

– Доброе утро, Николай, – произнёс он, поправляя очки. – Прошу садиться.

Рядом со мной устроился Фича – тоже свежий, умытый, в чистой рубашке. Радист выглядел собранным и даже каким‑то повеселевшим – видимо, перспектива улучшить немецкий его не тяготила.

– Доброе утро, Генрих Робертович, – ответил я.

– Итак, господа, – торжественно произнёс Барфус, – начнём мы с основ – с фонетики. Немецкий язык – он, конечно, не самый сложный, но произношение в нём – вещь весьма тонкая. Особенно для русских. У нас, этнических немцев, с этим проще – мы с молоком матери впитали эти звуки. А вам, уважаемые, придётся потрудиться…

Так начались мои ежедневные занятия с Барфусом. Каждое утро – с десяти до часу, потом перерыв на обед, а с четырёх до семи – продолжение. Барфус был терпеливым учителем, объяснял всё толково, без раздражения. К концу первой недели я уже мог более‑менее свободно говорить по‑немецки, без того ужасного акцента, который так раздражал старого барона.

Фича тоже преуспел – у него, надо сказать, способности к языкам были даже получше, чем у меня. К концу второй недели он уже говорил почти без акцента, и Барфус не раз хвалил его за успехи.

Прошло ещё две недели. Рана Макса наконец зажила – врачи сняли повязки, и гауптманн мог свободно двигать рукой. И однажды вечером меня с Фичей вызвали в кабинет старого барона. Веберы – отец и сын, уже ждали нас там.

– Садитесь, господа, – произнёс Карл Фридрихович, указывая на стулья вокруг массивного дубового стола. – Разговор будет серьёзный.

Мы сели. Барон достал из ящика стола ту самую чёрную кожаную тетрадь, к которой у меня за всё время, проведённое в особняке, так и не удалось подобраться. Хотя я предпринял для этого несколько попыток.

Барон обвёл нас взглядом.

– Пришло время действовать, друзья мои. Для этого вы отправляетесь в Вязьму. Предлагаю обсудить варианты заброски вашей группы в этот город.

Барон обвёл нас тяжёлым взглядом, и его пальцы забарабанили по кожаной обложке тетради.

– Вязьма – это не прогулка по парку, господа, – начал он, и в его голосе зазвучали привычные командирские нотки. – Город всё ещё в советском тылу. Линия фронта нестабильна, но хаос войны играет нам на руку. Там сейчас масса беженцев, отступающие части – все это играет нам на руку. Я разработал несколько вариантов, но предлагаю обсудить все плюсы и минусы каждого из них.

– Огласите весь список, пожалуйста, Карл Фридрихович, – не удержался, вспомнив известную фразу из «Шурика». Но, в этом времени её ещё не знали, поэтому никто даже не улыбнулся.

– Первый вариант – железная дорога, – произнёс барон, – назовем его «Пассажиры». Мы снабжаем вас безупречными гражданскими документами, легендой беженцев или рабочих, эвакуированных, допустим, из Смоленска. Вы пересекаете линию фронта на тихом участке, выходите к крупной станции на советской территории и садитесь на поезд до Вязьмы. Плюсы очевидны: минимальный физический износ группы и высокая скорость передвижения. Вы прибываете в город свежими, без грязи и усталости.

Макс нахмурился:

– А минусы, отец?

– Минусы, – барон криво усмехнулся, – минусы огромные. Линейные отделы НКВД сейчас прочёсывают каждый эшелон. Проверки на вокзалах жесточайшие. Любая нестыковка в бумагах и справках – и вы в фильтрационном лагере или под трибуналом.

– Согласен, – кивнул я. – Поезд – это ловушка. На вокзалах сейчас чекисты работают на износ, каждого подозрительного разве что под микроскопом не рассматривают.

– Вариант номер два – под видом отступающих военнослужащих, назовём условно «Окруженцы». В настоящее время по лесам и дорогам в сторону Вязьмы бредут тысячи советских солдат, отставших от своих частей или вышедших из котлов. Мы переодеваем вас в потрёпанную и грязную советскую форму. Вы, допустим, бойцы 145‑й стрелковой дивизии, пробивающиеся из‑под Рославля к своим… Огромный поток таких солдат притупляет бдительность тыловых…

– Не пойдёт, герр Вебер, – мотнул я головой. – Именно этот вариант мы уже с Максимом Карловичем проходили.

– Пушкарь прав, отец. Офицеры НКВД и заградотряды на въезде в Вязьму собирают всех одиночек и мелкие группы в сборно‑пересыльные пункты для фильтрации. А что там с нами будет, я могу рассказать тебе не понаслышке.

Старый барон задумался, постукивая пальцами по столу.

– Тогда третий вариант – легендированная автоколонна – «Спецкомандировка», – барон усмехнулся, и в этой усмешке не было ничего доброго. – Мы используем трофейный советский грузовик, например, ЗИС‑5. Вы будете в форме связистов или сотрудников тыловых служб. Легенда: срочная доставка оборудования связи или секретной почты. Подумаем еще над реалистичностью – я потереблю разведку. Документы подготовим – комар носа не подточит.

– Можно попробовать… – произнёс Макс. – Можно проскочить дорогу на хорошей скорости.

– Но и высокий риск, – добавил я. – Наглость, конечно, второе счастье – но, если нас вычислят – это будет означать мгновенный провал и бой в окружении с превосходящими силами противника.

– Верно, – барон посмотрел на меня одобрительно. – Риск в этом случае высок. Четвёртый вариант – речной, по воде. Река Угра и река Вязьма образуют водные артерии региона. Мы используем надувные резиновые лодки или лёгкие плоты. Двигаться ночью, сплавляясь по течению.

– Водные пути практически не охраняются, – вновь задумчиво произнёс Макс. – И сплав не оставляет следов.

– Верно, – кивнул барон, – но реки в этом районе извилистые, летом местами сильно мелеют. И еще есть высокий риск наткнуться на посты охраны мостов и переправ.

– Согласен, – качнул головой Макс.

– Пятый вариант, – продолжил перечисление старик Вебер, – воздушная заброска. Ночной десант с самолёта.

– Прыжок с парашютами в тыл красным? – переспросил Макс.

– Да, – подтвердил Карл Фридрихович. – Плюсы – скорость и внезапность.

– Всё так, – согласился Макс. – Но такая заброска зависит от погодных условий. Еще высокий риск быть замеченными советскими истребителями или зенитчиками. А если десант не будут встречать, как найти безопасную площадку для приземления в советском тылу?

В кабинете повисла напряжённая тишина. Фича, сидевший рядом со мной, благоразумно молчал, лишь изредка нервно сглатывая. Я быстро прикидывал в уме. Каждый вариант был по‑своему хорош и по‑своему смертелен.

– Всё так – встречающих не будет, – медленно кивнул барон. – Что приводит нас к шестому варианту: пешему скрытному маршу через леса.

– Лесами? – задумался Макс. – Это вариант мы уже проходили, когда добирались в Рославль. Правда, мы отыгрывали вариант «окруженцев», и он, в итоге, оказался не самым лучшим. Но опыт имеется. Легко, конечно, не будет…

– Да, рельеф там тяжёлый, – согласился с сыном барон, – смешанные леса, сплошь насыщенные поймами мелких рек и заболоченных низин.

– Опять чёртовы болота, – нарочито экспрессивно выругался я, – в которых потонуть, как нефиг делать! И проводника, я так понимаю, у нас нет?

– Если примем в работу именно этот способ заброски – будем искать проводника, – ответил барон.

– Движение будет медленным, – произнёс Макс, – Не более десяти‑пятнадцати километров в сутки. Придется тащить на себе и оружие, и рацию, и провиант. А с таким грузом по буреломам и топям – физически изнурительно.

– Верно, Макс, – кивнул барон. – Но учти, что огромные лесные массивы позволят вашей группе скрытно перемещаться.

– А линия фронта сейчас где проходит? – спросил я.

– Фронт сейчас пролегает восточнее Рославля в районе Екимовичей, – сообщил барон, – и уходит на северо‑восток в сторону Ельни. Линия фронта не сплошная – состоит из батальонных узлов обороны, привязанных к дорогам и высотам. Лесные стыки между их дивизиями остаются фактически открытыми. Именно там можно незаметно просочиться…

– Да, но на практике мы можем увязнуть в этих «стыках» на неделю, – нахмурился Макс, потирая занывшую рану здоровой рукой. – Нам нужен человек, который знал бы эти леса как свои пять пальцев. Иначе и эта идея обречена на провал.

В этот момент дверь кабинета тихонько скрипнула. Все обернулись. В щели показалось морщинистое, но решительное лицо Савелия. Старик держал в руках поднос с чашками и выпечкой.

– Извините, ваше благородие, – произнёс Савелий, – не хотел подслушивать, но… так уж вышло. Ежели позволите старому дураку вставить слово.

– Говори, – распорядился барон.

Старик выпрямился, сверкнув глазами и даже став выше ростом:

– Я могу всех к Вязьме свести…

Глава 14

Барон откинулся на спинку кресла и внимательно посмотрел на старого слугу. В его глазах читалось искреннее изумление.

– Ты сейчас серьёзно, Савелий? – наконец произнёс он. – Ты хочешь провести нашу группу через линию фронта по глухим лесам в советский тыл?

– А что такого, ваше благородие? – Савелий пожал плечами и поставил поднос на край стола. – Почему нет? Я эти леса, что между Рославлем и Вязьмой, вдоль и поперёк исходил. Охота – это всё, что мне оставалось, когда вы в Германию уехали. Душу этак и отводил. Ходил за зверем по болотам, по чащобам… Каждую тропку в этих лесах знаю.

Барон задумался, и на его лице проступила тёплая улыбка.

– Я помню, – произнёс он, – как мы с тобой, Савелий, ходили на лосей в урочище за Десной. Зима была суровая, снега намело чуть не по пояс.

– Помню. Как такое забыть, ваше благородие? – Савелий тоже улыбнулся. – Вы же в тот раз из ружьишка своего нового стреляли… «Бац‑бац» – и мимо! А я его потом и добил.

Барон искренне рассмеялся:

– Правда‑правда! Ты тогда ещё меня поддел: «Ружьишко дорогое, но стрелять само не умеет»… Что ж, – барон серьёзно посмотрел на старого слугу, – если ты знаешь эти леса, то лучшего проводника нам и не сыскать. Но скажи честно, Савелий – выдержишь? Тебе уже давно не двадцать лет, и даже не сорок. Я, скажу честно, на такой демарш уже не осмелюсь.

– Не сомневайтесь, Карл Фридрихович! Я ещё крепкий – сдюжу.

Барон ещё раз внимательно посмотрел на него, потом медленно кивнул.

– Хорошо, Савелий. Если решим идти лесами – поведёшь группу. Так что решаем, господа? По какому из шести вариантов будем работать?

Макс первым нарушил тишину. Он откинулся на спинку стула, скрестил руки на груди и задумчиво посмотрел в потолок.

– По‑моему, выбор очевиден, отец, – произнёс он наконец. – Все предыдущие варианты мы разобрали, и у каждого нашлись свои фатальные минусы. А вот шестой вариант, с Савелием в качестве проводника, лишён большинства этих недостатков. Да, марш будет тяжёлым и длительным. Да, мы будем тащить на себе всё снаряжение. Но этот вариант более безопасен.

Барон кивнул, переводя взгляд на меня:

– А ты что скажешь, Николай?

Я пожал плечами.

– Согласен с Максимом Карловичем, герр Вебер. Лесами – самый надёжный вариант. Особенно теперь, когда у нас есть такой проводник. А тащить на себе груз – не привыкать – мы и не такое таскали.

Савелий просиял и одобрительно кивнул мне.

Барон перевёл взгляд на радиста:

– А ты что скажешь?

Фича, который всё это время сидел тихо, не вмешиваясь в обсуждение, поднял глаза на зондерфюрера.

– Я… я не знаю, герр Вебер. Как решите, так и будет. Мне лишь бы рацию донести целой.

Барон удовлетворённо кивнул.

– Значит, решено, – произнёс он, хлопнув ладонью по обложке чёрной тетради. – Идёте лесами.

Савелий обрадовано выдохнул, словно этого момента ждал с семнадцатого года:

– Спасибо за доверие! Я не подведу, ваше благородие! – произнёс он.

– Не сомневаюсь в тебе ни секунды. Но есть один момент, господа, который я хочу подчеркнуть особо! – Барон обвёл нас всех тяжёлым взглядом. – Никто не должен знать о вашей миссии! Повторяю – никто!

– Даже дядя Вилибальд? – уточнил Макс.

– Особенно Вилибальд, – отрезал барон. – Фон Лангерман – мой старый друг, и я ему доверяю как человеку. Но он – генерал‑майор вермахта, командир танковой дивизии. Он всецело подчиняется приказам командования. Если Вили узнает, куда и зачем вы идёте, он будет обязан доложить наверх. Это может для нас плохо кончится.

В кабинете повисла тишина. Я молча кивнул про себя – игра старого барона начинается. И в этой игре нет места даже его старым друзьям, не разделяющим его мечты о свободной России. Свободной и от немцев, и от красных.

– Не будет никакой помощи ни от Вилибальда, ни от кого бы то ни было. До линии фронта вы доберётесь самостоятельно. Пешком и по лесам.

– А документы кто сделает? – впервые проявил инициативу Фича. – Советские? Нашего специалиста больше нет.

– Это я беру на себя, – ответил барон. – У меня есть свои каналы в Абвере. И люди, которые работают на меня, а не на Берлин. Они уже подготовили вам безупречные советские документы, а также форму и всё, что потребуется. Думаю, что через пару дней всё прибудет. И помните: от этой миссии зависит будущее нашей будущей армии.

– Поняли, герр Вебер, – кивнул я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

– Понятно, отец, – сказал Макс.

Фича лишь молча кивнул.

– Как доставят документы и форму, будем готовиться и отрабатывать легенду.

– Карл Фридрихович, позволите вопрос? – произнёс я.

– Спрашивай, Николай, – кивнул старший Вебер.

– Хотелось бы знать, идя на риск, чем так важен для вас этот человек из Вязьмы?

– Для нас, Коля, для нас, – ненавязчиво поправил меня барон. – Он знает кое‑что важное, что позволит нам намного быстрее и эффективнее собрать нашу собственную армию. Да, ты прав, вам действительно надо понимать, насколько ценен этот человек…

Январь 1920 года.

Иркутская губерния.

Транссибирская магистраль.

Метель выла, швыряя закрученные снежные вихри в стёкла штабного вагона. Сквозь эту холодную молочную пелену едва проступали высокие и чёрные силуэты скал, похожие на останки гигантских доисторических чудовищ, чьи кости выпирали из‑под земли.

Поезд стоял, никуда не двигаясь вот уже двое суток. Внутри вагона пахло угольным дымом, табаком и сырой шерстью сохнущих на вешалке шинелей. Даже аромат дорогого коньяка, к которому время от времени прикладывался подполковник Солодовников, являющийся на данный момент главным в этом застрявшем в зимней тайге поезде, не мог перебить этот стойкий запах.

На массивном дубовом столе, прикрученном к полу, лежали карты, исписанные убористым почерком листы донесений и початая бутыль того самого дорогого коньяка. У окна, заложив руки за спину, стоял сам подполковник. Он смотрел на снежную круговерть и мучительно размышлял, что же ему предпринять.

Двое суток назад его состав, шедший на полном ходу, вдруг резко остановился, чудом не врезавшись в выросшее по курсу препятствие. Сапёры, посланные на проверку, вернувшись, доложили: дальнейшей дороги нет. Тонны горной породы вместе с вывороченными с корнем вековыми соснами завалили пути. Ущелье, по которому двигался состав подполковника Солодовникова, оказалось перекрыто намертво.

Обвал. Естественный, либо постарались красные партизаны – неизвестно. Но дальнейший путь на восток был перекрыт.

– Ваше высокоблагородие… – тихо произнёс адъютант – подпоручик Лыков, появляясь в дверях. – Ротмистр Брагин прибыл.

Подполковник не обернулся, только утвердительно кивнул.

– Впусти.

Дверь скрипнула, и в вагон вошёл ещё довольно молодой офицер – не старше тридцати. Крепкий, широкоплечий, с обветренным лицом и коротко остриженными тёмными волосами, в которых уже серебрилась ранняя седина – последние два года выдались для него весьма тяжёлыми.

Глаза, в которых сквозила усталость, были стального цвета. Коротко подстриженные усы, «синева» от недавнего бритья, говорили о том, что даже в такой сложный момент этот офицер не распустился и продолжает держать себя в руках. Ротмистр вытянулся у двери и прищёлкнул каблуками:

– Ваше высокоблагородие, ротмистр Брагин по вашему приказанию явился.

Подполковник наконец обернулся, потом медленно подошёл к столу.

– Садись, Василий Никанорович, – сказал он. – И слушай.

Ротмистр сел напротив подполковника. Адъютант бесшумно вышел и прикрыл за собой дверь. В штабном вагоне остались только они двое. Подполковник разлил в два бокала коньяк – последний, что остался в бутылке. Один бокал он пододвинул ротмистру.

– Пей, ротмистр – разговор будет долгий…

Брагин взял рюмку. Коньяк обжёг горло, разлился по груди тёплой волной.

– Сам понимаешь, Василий Никанорович, ситуация у нас паршивая… – выдохнул подполковник.

Ротмистр кивнул, он и сам это прекрасно понимал.

– Обвал впереди – серьёзный. Сапёры говорят, что разобрать его вручную – дело недели, может, и больше. У нас нет недели. У нас нет даже суток – красные нас скоро нагонят. Не знаю, может быть, и этот обвал их рук дело. Но у них – свежие части и бронепоезд, а у нас – триста штыков, и полтора боекомплекта на каждого солдата.

Подполковник сделал паузу.

– Поезд мы удержать не сможем… А беря во внимание наш груз, красные не оставят нам ни единого шанса. Понимаешь, о чём я?

Ротмистр согласно кивнул, понимая, о чём говорит Солодовников. В соседнем вагоне, в специальных опечатанных сургучом ящиках, лежало золото – одна из частей Государственного золотого запаса Российской империи, который гнали во Владивосток разными эшелонами.

В поезде Солодовникова перевозилось двадцать два ящика – слитки, монеты, ювелирные изделия. Если всё это «богатство» попадёт к красным, оно станет для них не просто трофеем, а быстро превратится в оружие, продовольствие и обмундирование. И тогда сражаться с ними станет ещё тяжелее.

– Понимаю, ваше высокоблагородие.

Подполковник посмотрел на ротмистра в упор.

– Тогда слушай приказ, Василий Никанорович…

Солодовников поднялся, подошёл к карте, висевшей на переборке, и ткнул пальцем в узкую извилистую линию, обозначавшую русло какого‑то ручья, уходившего вглубь тайги примерно от того же места, где стоял поезд.

– Здесь, в двух десятках вёрст от нас, есть охотничья заимка, к которой ведёт старая просека. Место глухое…

Ротмистр подошёл поближе, вглядываясь в тонкие линии на карте.

– Берёшь десяток своих бойцов, из самых надёжных. Лошади у нас имеются, есть и несколько саней в багажном вагоне. Грузишь на них ящики и уходишь в тайгу. Метель скроет все следы. Груз надо спрятать до лучших времён… А если и пропадёт, главное, чтобы он не достался красным. Ты понял, ротмистр? Золото не должно достаться красным!

– Не достанется, ваше высокоблагородие.

Через час ротмистр стоял на снегу у открытой двери багажного вагона. Метель била в лицо, слепила острой порошей глаза и забивала снег за воротник. Рядом уже стояли трое саней, запряжённых лошадьми. Солдатики, ругаясь вполголоса, грузили на них тяжёлые деревянные ящики с надписями «снаряды» на крышках.

Солдатики кряхтели от натуги, скользили по обледенелому насту, роняли ящики на снег, поднимали их снова, закидывая в телеги. Лошади фыркали, прядали ушами и косили испуганными глазами на солдат. Их тёплое дыхание парило на морозе и оседало кристалликами льда на шерсти.

Когда сани были загружены, ротмистр обернулся. Поезд утопал в сугробах, словно длинная огромная змея, оттого и выглядел нереально. Из труб паровоза тянулся дым, который сносило в сторону ветром. В окнах вагонов мерцал тусклый свет керосиновых ламп. Заметив в окне штабного вагона подполковника Солодовникова, ротмистр отдал ему честь. Подполковник поступил точно так же.

– Ребятки, выступаем! – крикнул Брагин, стараясь перекричать шум ветра.

Лошади медленно пошли вперёд, проваливаясь в глубокий снег. Сани тихо скрипнули по утоптанному снегу, трогаясь с места – небольшой отряд ротмистра тронулся в путь. Животные шли неохотно – тяжёлый груз и метель были им явно не по нутру, в общем, как и людям.

– Но‑но, пошла, зараза! – недовольно рычал ефрейтор Демьянов, управляющий первыми санями, пробивающими снежную целину.

Рядовой Тихон, молчаливый сибиряк с обветренным лицом и маленькими прищуренными глазами, только усмехнулся в заиндевевшие на морозе усы:

– Ты её, Силантий Иваныч, не пужай. Лаской к ней надо, да добротой – тогда и толк от животины будет.

– Не учи учёного, – буркнул ефрейтор, но третировать лошадку перестал.