Текст книги "Дотянуться до легенды. Трилогия (СИ)"

Автор книги: lanpirot

сообщить о нарушении

Текущая страница: 27 (всего у книги 43 страниц)

– Майор, – тихо произнёс я, – фельдъегерской службы. Вёз почту для особого отдела и штаба армии.

– Что там? – прохрипел Вебер.

– Фича, когда эти бумаги увидел, чуть в обморок не упал. Мы поняли – это наш шанс на новую жизнь, Максим Константинович. Даже если вас тоже нет в живых… Простите… В папке были приказы, дислокация войск и много чего еще… Мы срочно передали все это по рации…

– Что вы сделали? – не поверил Вебер.

– Передали сведения по рации, – повторил я. – Только жратвы от этого не прибавилось, да и место пришлось менять, чтобы не засекли. Информации было много, пришлось несколько раз на связь выходить, – «признался» я. – Командование даже благодарность нашей группе объявило…

– А про разгром группы сообщили? – выдохнул гауптманн.

– Нет, не успели, – виновато пожал я плечами. – Связь была нестабильная, сеансы короткие – передавали только самое срочное, по шифровкам. А о разгроме базы… просто не до того было, бежали как.

– Может, оно и к лучшему… – просипел немец. – А на рынке ты как оказался?

– Так жрать хотелось, герр Вебер. Вот и пришлось наняться к одной спекулянтке за еду – нарываться больше не решились, и так после убийства майора шухер по всему городу пошёл.

– Ты поразительно везучий, Пушкарь, – произнес Вебер после небольшой паузы. – Не появись ты на рынке, я бы тебя не заметил… А так у нас появился шанс… Документы действительно были такими серьёзными?

– Обижаете, Максим Константинович! Не документы – настоящая находка! Когда принесу – сами ахнете!

– Сможете сюда с Фичей пробраться? – уточнил Вебер.

– Мы‑то? Да легко. Только вот рацией рисковать не хочется. Она у нас в надёжном месте спрятана.

– Вот пускай там и лежит, – распорядился Вебер. – А вас я жду вечером вместе с Фичей… и теми документами…

Я кивнул, поднимаясь с табурета, и ответил:

– Вечером будем, Максим Константинович.

Вебер тяжело кивнул, его взгляд уже уплывал в сторону – барон выдохся. Я вышел из квартиры, осторожно прикрыв за собой дверь, спустился на первый этаж и вышел на улицу. На рынке всё было по‑прежнему: толпа беженцев, торговки, спекулянты. Но я точно знал, что за мной наблюдают.

Я свернул в первую подворотню, затем в глухой двор, путая следы и проверяя, не следит ли кто за мной. Но слежки не было – людей у Вебера действительно не осталось, кроме Соколова. Но я всё равно ещё попетлял по городу, чтобы быть в этом абсолютно уверенным.

В установленном месте меня уже ждала чёрная «эмка». Дверца приоткрылась, и я скользнул в салон.

– Поехали, – коротко бросил майор Судоплатов.

– Ну что, «Мастер огня», докладывай. Как прошла операция по установлению контакта?

Я выдохнул, откидываясь на спинку сиденья.

– Контакт установлен, товарищ майор государственной безопасности.

Глава 22

«Эмка» плавно тронулась с места, и я откинулся на спинку сиденья, чувствуя, как из меня постепенно выходит напряжение последних часов. Руки всё ещё мелко подрагивали – сказывалась «операция» по извлечению пули из Вебера. Да и вообще, день выдался на редкость насыщенным: рынок, встреча с Соколовым, квартира гауптманна, эта чёртова пуля, запах гниющей плоти и спирта…

Судоплатов сидел рядом, молча покуривая и глядя в окно.

– Ну что, «Мастер огня», – произнёс он наконец, не отрывая взгляда от окна, – делись впечатлениями. Как наш раненый барон?

– Плохо, товарищ майор государственной безопасности, – честно ответил я. – Рана серьёзная. Воспаление уже пошло. Я, конечно, почистил, пулю достал, стрептоцидом присыпал, тампон положил… Но без нормального врача даже не знаю… Дотянет он до прихода немцев или нет.

– А нам он нужен живым, Коля. Живым и вменяемым, чтобы представить тебя своему начальству, как верного Пушкаря. Понимаешь?

– Понимаю, товарищ майор.

– Вот и хорошо. – Он повернулся ко мне. – Так говоришь, он тебе поверил?

Я коротко пересказал всё, что со мной произошло в квартире. Судоплатов слушал внимательно, не перебивая. Только изредка кивал. Когда я закончил, он долго молчал.

– Неплохо, – произнёс он наконец. – Очень неплохо! Значит, версию про майора фельдъегерской службы он слопал, и не подавился?

– Еще как слопал, товарищ майор госбезопасности! Даже в таком состоянии с трудом удержался, чтобы от радости не сплясать, – усмехнулся я. – Он‑то думал, что для него всё кончено с этим провалом сети – а тут такая удача! Он же теперь думает, что я ему не только рацию спас, но и ценнейшую информацию в Абвер передал. Есть, чем задницу прикрыть перед начальством.

– Вот именно, – кивнул Судоплатов. – И помог ему в этом именно ты. Так что доверие к тебе со стороны Вебера должно быть полным.

– Да так и есть, Павел Анатольевич. Ему‑то сейчас и положиться не на кого.

«Эмка» затормозила у знакомого мне здания. Мы вышли из машины, поднялись по широкой лестнице на второй этаж и вошли в кабинет Иванова. Подполковник уже ждал нас – сидел за столом, заваленным папками.

– Андрей Ильич, – произнёс Судоплатов, садясь на свободный стул, – наш «Мастер огня» установил контакт. Вебер ждёт вечером Фичу и документы.

Иванов медленно провёл ладонью по лицу, словно пытаясь стряхнуть усталость, и кивнул.

– Понятно. Тогда не будем терять времени. – Он потянулся к сейфу, стоявшему в углу кабинета, и набрал код. Дверца щёлкнула, и подполковник достал оттуда плотный кожаный портфель. – Вот, Николай. Твои «документы майора».

Он положил портфель на стол и открыл его. Внутри – толстая папка с бумагами, несколько карт, сложенных вчетверо, и небольшая дерматиновая обложка с удостоверением.

– Смотри, – Иванов подвинул портфель ко мне.

Я внимательно просмотрел документы. С первого взгляда было видно, что они настоящие. Я посмотрел еще и карты, всё выглядело абсолютно правдоподобно. Как и удостоверение майора фельдъегерской службы.

– Комар носа не подточит! – кивнул я, собирая бумаги в портфель.

– Вот и отлично. – Судоплатов кивнул и повернулся к Иванову. – Андрей Ильич, радист где?

– Рядом, – ответил подполковник. – Ждёт.

– Распорядись, чтобы привели, – попросил Судоплатов.

Иванов вышел из кабинета, а я остался вдвоём с майором госбезопасности. Через минуту Иванов вернулся, а еще через пять минут привели Фичу. Радист выглядел скверно. Худое лицо осунулось, под глазами залегли синие тени, руки мелко подрагивали. На нём была гражданская одежда – поношенный пиджак и мятые серые брюки.

– Ну что, Фича, – произнёс Судоплатов, глядя на радиста тем самым холодным взглядом, от которого у меня, признаться, тоже пробежал холодок по спине, – готов искупить свою вину?

Фича нервно сглотнул, его кадык ходуном заходил на тощей шее.

– Г‑готов, товарищ майор государственной безопасности, – прошептал он, и голос его предательски задрожал. – Дайте шанс – я не подведу!

– Вот и отлично. – Судоплатов кивнул и посмотрел на часы. – До вечера ещё время есть. Сейчас обедайте, отдыхайте, а вечером – за дело!

Судоплатов поднялся со стула, поправил гимнастёрку и кивнул Иванову:

– Андрей Ильич, оставляю на тебя наших агентов. Проследи, чтобы их хорошо покормили. И, желательно, чтобы никому постороннему глаза здесь не мозолили. Мало ли что…

– Сделаю, Павел Анатольевич! – Подполковник куда‑то позвонил, а после тоже поднялся.

– Не прощаюсь, – произнёс Судоплатов, пожимая нам всем руки. Даже Фичу не обошел вниманием. После чего скрылся за дверью.

– Идите за мной, товарищи агенты, – произнес Иванов.

Он вывел нас из кабинета, провёл по коридору в самый его дальний конец и открыл дверь в небольшую комнату, где стоял стол с нехитрым обедом – две миски со щами, большой кусок ржаного хлеба, чайник с чаем. По стенам стояли две кровати, а стол между ними.

– Здесь вас никто не потревожит, – произнёс подполковник. – Обедайте, отдыхайте.

Иванов вышел, плотно прикрыв дверь. Щёлкнул замок. Мы остались вдвоём. Фича сразу рухнул на одну из кроватей, его руки продолжали мелко подрагивать. Он старался не смотреть мне в глаза, уткнувшись в столешницу.

– Ну что, товарищ агент, – произнёс я, садясь напротив и придвигая к себе миску с щами, – голодный?

Фича моргнул, явно не ожидая такого вопроса.

– Есть немного… – пробормотал он, и его желудок предательски заурчал в подтверждение.

– Тогда ешь, – кивнул я, поднимая ложку и зачерпывая щи. – Силы нам еще понадобятся.

Фича неуверенно потянулся к миске, зачерпнул ложку щей, попробовал. Потом ещё одну. Потом ещё. И вдруг, словно прорвало, начал есть жадно, глотая почти не жуя. Это, похоже, что‑то нервное, ведь его здесь никто голодом не держал. Я молча смотрел, как Фича жадно уплетает щи, и думал о том, сумеет ли он держать себя в руках, когда понадобится? Ведь от него тоже зависело очень многое.

– А ты… ты не боишься? – неожиданно спросил он. – Что я тебя сдам немцам? Я же предатель, как‑никак…

Я отложил ложку и посмотрел ему прямо в глаза. Спокойно, без всякого нажима.

– Послушай, дружище, – произнёс я, – по тебе же видно, что ты не «идейный»? Если бы у тебя была возможность, ты бы к фрицам и не сунулся. Просто оказался не в том месте и не в то время… Я прав?

Фича замер, а его кадык судорожно дёрнулся. Он медленно опустил голову, и я увидел, как дрогнули его плечи.

– Откуда ты знаешь? – прошептал он.

– Не сложно догадаться, – ответил я. – Среди урков Айболита ты слишком выделялся. Типаж у тебя не тот, Фича. Ты, если и сидел, то недолго.

Фича молчал, его тонкие пальцы сжимались и разжимались на аллюминиевой ложке.

– Расскажи, – просто предложил я. – Если хочешь, конечно. Так или иначе нам с тобой скоро придётся соль вместе пудами жрать. И мне хотелось бы знать, кого мне придётся защищать в случае чего. Своих я не бросаю. Если ты, действительно, решил стать своим.

Фича поднял на меня глаза, но я молчал, давая ему время подумать.

– Я из‑под Орла, – начал он тихо, почти шёпотом. – Отец мой зажиточным крестьянином был – земли вдосталь, скота, работники были – справное хозяйство. Отец мой настоящим хозяином был, – с гордостью, которую не вытравили даже пробежавшие годы, произнёс он. – А потом всё рухнуло в одночасье… – Он замолчал, глядя в пустую миску. – Батька мой к белым подался, думал, что всё можно взад вернуть.

– Да не вышло у него – Советская власть крепко за свои завоевания стояла, – кивнул я.

– Когда стало ясно, что всё пропало и возврата к прошлой жизни не будет, в Польшу всей семьёй ушли. Родня там у нас дальняя имелась. Там и осели. Только отец преставился вскоре. А мать… мать чахоткой заболела. Лекарства нужны были, деньги нужны были. А родня… – И он уныло махнул рукой.

Фича горько усмехнулся, и эта усмешка исказила его худое лицо.

– А дальше?

– А дальше, Пушкарь, я устроился на почту – телеграфистом. Работал за копейки. Мать умирала, а я ничего не мог сделать. И тогда… тогда я воровать начал. Поймали меня – в польскую тюрьму угодил… – Он обхватил голову руками. – В тюрьме с серьёзными людьми сошелся… Срок небольшой, а как выпустили – контрабандой стал промышлять.

– Продолжай.

– Вот тогда‑то меня и приметили люди из Абвера… Предложили мать в больницу устроит, и денег на лечение… Не обманули – все так и было. А меня… меня в диверсионную школу отправили. Под Бранденбургом. Там я с Вебером и познакомился – он там наставником был. А мать умерла через три месяца… Я даже проститься не смог. – Фича поднял на меня глаза, в которых сверкнули слёзы.

– Соболезную, Фича.

– Да ладно, – отмахнулся он. – Закончил диверсионную спецшколу в тридцать седьмом, вернулся в Польшу. С теми же серьёзными людьми занялся прежним ремеслом – контрабандой. И в том же году попался на территории СССР.

– Нарочно попался?

– По заданию Вебера, – кивнул Фича. – Попался на мелочевке, должны были просто забрать товар, да оштрафовать[1], но я получил два года лагерей.

Освободился в 39‑м и осел в Рославле. Айболит с Профессором были уже здесь… – Он замолчал, потом тихо добавил:

– Знаешь, что такое страх, Пушкарь? Постоянный страх. Выматывающий душу каждый день. Каждую минуту и секунду. Всё это время я жил как в кошмаре… И пообещай мне одну вещь, напарник… – хрипло попросил он. – Что если нас раскроют немцы… ты не дашь меня мучить… – Фича сглотнул. – Я… я б‑боли б‑боюсь… Лучше застрели!

Я кивнул.

– Обещаю. Если нас раскроют – я сам тебя застрелю. Быстро и без мучений.

Фича слабо усмехнулся.

– Спасибо, Пушкарь! Это… это больше, чем я надеялся.

– А если серьёзно, – произнёс я, – мы справимся и выживем! Настраивайся жить долго и счастливо! Только сначала фрицев победим, а всё остальное – приложится.

Мы доели щи, выпили чай. Фича уже не дрожал так сильно, его лицо выглядело спокойнее.

– А теперь слушай меня внимательно, старичок, – произнёс я, отодвигая пустую миску. – Когда войдём к Веберу, держи себя естественно. Не суетись, не заикайся. Ты – уставший, напуганный, но живой радист, которому чудом удалось спастись от красных вместе с рацией и ценными документами. Понял?

– Понял, – кивнул он, и голос его уже звучал увереннее.

– И ещё. Вебер ранен. Довольно тяжело. Я ему вчера пулю из плеча доставал, ножом и пассатижами. Он сейчас не в форме, но это не значит, что он расслабился. Наоборот – загнанный и раненый зверь куда опаснее обычного.

Фича нервно сглотнул, но кивнул.

– Я понял, Пушкарь – постараюсь справиться.

– Вот и отлично! А теперь спать! – распорядился я.

Разбудил нас подполковник Иванов часов через пять. Так что я даже выспаться нормально успел, чего в последнее время у меня никак не получалось. Фича тоже подремал, и выглядел сейчас намного бодрее, чем при нашем разговоре. И это тоже не могло меня не порадовать.

– Портфель с документами где? – спросил я у Иванова.

– Вот. – Иванов протянул мне кожаный портфель и посмотрел на часы. – Пора выходить – машина ждёт. Рация там, где вы её и оставили.

Мы вышли из комнаты, спустились по лестнице. Вышли во двор и уселись в машину. Судоплатова на этот раз с нами не было, только подполковник. «Эмка» прокатилась по городу, свернула в какой‑то узкий и тёмный переулок квартала за два от нужного адреса.

– Дальше пешком, – произнёс Иванов. – Удачи!

– К чёрту! – привычно буркнул я.

Мы вышли из машины и двинулись по улице. Фича шёл чуть позади, пригнув голову и надвинув кепку на самые глаза. До дома на Коммунистической мы добрались без приключений, поднялись по скрипучей лестнице и остановились перед дверью.

Я постучал, как договаривались, и дверь сразу открылась, словно Соколов с момента моего ухода от неё не отходил. Увидев меня, он нервно сглотнул и отступил в сторону.

– Проходите, – прошептал Соколов, отходя в сторону.

– Как он? – поинтересовался я.

– Всё еще плох, но вроде бы стало немного полегче… Температура уже не такая высокая, как вчера.

Мы зашли в квартиру, Соколов запер за нами дверь. Пока он возился я прошел в комнату, но Вебера там не нашёл. Гауптманн лежал на кровати в спальне, и вид у него действительно стал получше. Хотя до нормального состояния он так и не дотягивал.

– Пушкарь… – слабым голосом произнёс Вебер, приоткрыв глаза. – Вернулся.

– Вернулся, Максим Константинович, – ответил я, подходя ближе. – Как самочувствие?

– Дерьмовое, – поморщился немец, – но какое‑то облегчение всё‑таки наступило.

– Хорошо, – кивнул я. – Немного попозже посмотрим вашу рану. Я хоть и не доктор, но ухудшение состояния замечу.

– И Фичу привёл? – поинтересовался барон.

– Я здесь, герр гауптманн, – ответил радист, вошедший в комнату. – И рация цела, и шифры…

– Хоть что‑то хорошее… – произнёс Вебер, откидываясь на подушку и облегчённо вздыхая. – Значит, не всё еще потеряно… – Он помолчал, переводя взгляд с меня на Фичу и обратно. – Хвалю за службу! Буду ходатайствовать перед командованием о вашем награждении.

Фича чуть заметно выдохнул – казалось, у него камень с души свалился. Вебер вновь закрыл глаза – было заметно, что даже такой короткий разговор его утомил. Но он собрался с силами и снова посмотрел на нас.

– Слушайте меня внимательно, – произнёс он твёрдо. – Стоит признать, что ситуация сложилась критическая. Группа практически уничтожена, как и вся материальная часть. Не вижу смысла это скрывать. В ближайшее время вы должны выйти на связь и доложить о ситуации. Командование должно знать, что я жив, и что мы продолжаем…

[1]В 1930–1940‑х годах на советско‑польской границе за мелкую контрабанду формально полагался административный штраф и конфискация товара – мелкий провоз товаров без тайников относился к «простой контрабанде» (ст. 83 УК РСФСР). Однако на практике из‑за жесткой политической обстановки мелкий контрабандист почти гарантированно получал срок. Несмотря на «мягкость» закона о мелком промысле, в 1930‑е годы граница с Польшей считалась в СССР «горячей точкой». Любое нелегальное пересечение границы (даже ради мешка сахарина) силовики трактовали через призму шпионажа и политики:

Статья за нелегальный переход границы: Контрабандиста ловили не на таможне, а в пограничной зоне («зеленая граница»). Автоматически включалась статья 84 УК РСФСР за незаконный въезд в СССР. За это давали до 3 лет лишения свободы.

Обвинение в шпионаже (ст. 58−6): НКВД рассматривал Польшу как главного вероятного военного противника. Обычного мелкого контрабандиста, перешедшего границу, часто заставляли признаться в том, что он «польский шпион» или переносит записки для подполья. Политическая 58‑я статья означала от 10 лет лагерей до расстрела.

Глава 23

Вебер тяжело приподнялся на локте здоровой руки, его взгляд, несмотря на слабость, оставался цепким.

– Портфель фельдъегеря, Пушкарь. Давай его сюда.

Я кивнул Фиче, и тот, суетливо сгоняв в прихожую, притащил потёртый кожаный портфель. Радист передал его мне, а я, в свою очередь, положил его на одеяло гауптманну.

Вебер тут же, не обращая внимания на боль в плече, щёлкнул защёлками. Его пальцы здоровой руки выдернули из портфеля стопку бумаг – он бегло просмотрел первую страницу, потом вторую, и в его мутных больных глазах вспыхнул тот самый хищный огонёк, который я уже видел не раз. Барон поверил, что бумаги настоящие.

– Идите, – коротко бросил он, не поднимая головы. – Если понадобитесь позову.

Я незаметно кивнул Фиче, и мы с радистом, не говоря ни слова, вышли из спальни, плотно прикрыв за собой дверь.

– Пойдём на кухню, – тихо бросил я Фиче, – перетрём с фраерком.

Фича послушно кивнул. Мы прошли по небольшому коридору и оказались на кухне. Соколов сидел на табурете у плиты, сгорбившись и обхватив голову руками. Услышав наши шаги, он дёрнулся и поднял голову. Его глаза – испуганные, бегающие – метнулись с меня на Фичу и обратно.

– Ну что? – хрипло спросил он, сглатывая. – Что он сказал?

– Документы изучает, которые мы притащили. Просил не беспокоить.

– Слушайте… – Соколов понизил голос до шёпота. – Вы сами что обо всём этом думаете? Скоро немцы город возьмут? – Он нервно провёл ладонью по лицу, и я заметил, что его пальцы дрожат. – Нас всех ищут… а что если найдут до того, как…

– Слышь, дружочек, – произнёс я наконец, когда Соколов выдохся и снова обхватил голову руками, – заканчивал бы ты ныть?

Соколов поднял на меня глаза.

– Я не ною, Пушкарь, – огрызнулся он, но получилось у него как‑то слабовато. – Я просто… я просто пытаюсь трезво оценивать ситуацию. Ты же сам понимаешь…

– А я тебе вот что скажу, – перебил я Соколова, – ситуацию ты оцениваешь правильно. Только реакция у тебя неправильная.

– Немцы зайдут в город со дня на день, – произнёс я, пристально глядя ему прямо в зрачки. – Ты сам это знаешь не хуже моего. Так что заткни хлебальник, и не паникуй – и всё будет замечательно! Понял?

Соколов медленно кивнул, его плечи опустились, и в глазах появилась покорность – он, наконец, окончательно осознал, что выбора у него больше нет.

– Я… я понял, Пушкарь, – тихо произнёс он. – Больше не буду.

– Вот и здорово! – произнёс я. – А теперь встань, умойся холодной водой и угости нас с Фичей чаем. Или что там у тебя в хозяйстве имеется?

Соколов послушно кивнул, поднялся с табурета и побрёл к рукомойнику.

Шум падающей в жестяную раковину воды показался мне оглушительным – Соколов плескал ледяной водой себе в лицо, словно пытаясь смыть животный страх, ставший его постоянным спутником.

Я прислонился плечом к косяку, скрестив руки на груди, и молча наблюдал за ним. Соколов вытер лицо несвежим кухонным полотенцем и повернулся к нам.

– Ну, успокоился? – бросил я ему, кивнув на плиту. – Чайник ставь. И пожрать чё‑нить здесь имеется? Как‑то же вы с Бароном здесь куковали?

Соколов послушно кивнул и засуетился у плиты.

– Тебя как зовут, старичок? – лениво поинтересовался я. – Как‑то познакомиться возможности не было. – Я – Пушкарь, это – Фича, – указал я на радиста. А ты кто? – Я‑то и без этого знал, как его зовут, но надо было «официально» познакомиться.

– Виктор, – произнёс Соколов. – Э‑э‑э… Штемпель… Псевдоним…

– Прикольное у тебя погоняло, Штемпель, – оживился Фича, имеющий небольшой опыт топтания зоны.

– Всё по делу, Фича, Штемпель ничуть не хуже Пушкаря. Кто на что учился… – И я многозначительно хохотнул.

Соколов, словно стараясь загладить свою вину за недавнюю истерику, засуетился у плиты с удвоенной энергией. Вскоре на обшарпанном кухонном столе, покрытом выцветшей клеёнкой в мелкий цветочек, появились нехитрые, но вполне сытные яства: пара банок тушёнки, нарезанный толстыми ломтями чёрный хлеб, кусок копчёной колбасы и даже банка сгущёнки.

– Еды хватит, чтобы пересидеть несколько дней, – сообщил Штемпель. – Если, конечно, не шиковать, – буркнул он, разливая по кружкам крепкий, тёмный чай, – недели на полторы растянуть можно. – Продукты я заранее припас, на вот такой чёрный день. Так что голодать не будем.

Мы с Фичей дружно принялись за еду. Радист ел жадно, но старался не чавкать, время от времени косясь на меня. Я тоже не стеснялся, уплетая жратву за обе щеки. С момента нашего обеда у Соколова уже прошло несколько часов, а пузо, как известно, старого добра не помнит.

Не успели мы допить чай и стряхнуть крошки со стола, как из комнаты Вебера донёсся его голос – хриплый, ослабевший, но по‑прежнему властный и не терпящий возражений:

– Пушкарь! Фича! Ко мне.

Я переглянулся с радистом и кивнул ему на дверь. Мы вошли в полутёмную спальню. Вебер сидел, прислонившись к изголовью кровати. В здоровой руке он держал исписанный простым карандашом листок.

– Вот, – он протянул бумагу Фиче. – Набросал текст. Зашифруешь.

Фича взял листок, пробежал глазами по строчкам:

– Сделаю, герр Вебер.

– Там еще не переданные сведения из портфеля фельдъегеря, – тихо прокомментировал он, стараясь, чтобы голос не дрожал. – Плюс доклад о разгроме нашей группы и срочная просьба о подкреплении с указанием точки встречи. Передать нужно срочно – этой же ночью. Вдруг еще успеют с поддержкой… И время выхода на связь указал… Понятно?

– Понял, герр гауптманн, – отозвался Фича, аккуратно складывая листок и пряча его в карман.

– Рацию тащить сюда, в квартиру, не будем, – отрезал Вебер, перехватив мой взгляд. – Слишком велик риск пеленгации. Чекисты сейчас прочёсывают каждый квартал, ищут любой источник сигнала. Будем работать оттуда, где она спрятана. Место надёжное?

– Вполне, Максим Константинович.

Он помолчал, тяжело дыша, а затем продолжил:

– Будьте начеку! Нас теперь слишком мало, чтобы рисковать попусту. Одна ошибка – и мы все трупы. Фича, запомни: сеанс связи – короткий. Передал‑принял, свернул аппаратуру и сразу назад. Ясно?

– Ясно, – кивнул радист.

– Пушкарь, на тебе прикрытие, – Вебер посмотрел на меня. – Твоя задача – обеспечить безопасный путь туда и обратно.

– Будет сделано, Максим Константинович, – спокойно ответил я.

Мы вернулись на кухню. Штемпель ушел во вторую комнату, оставив нас одних. Фича достал из внутреннего кармана потрёпанную тетрадь с шифровальными таблицами и огрызок карандаша. Работал он долго, сосредоточенно, и я старался его не отвлекать понапрасну. – Готово, – тихо произнёс Фича, откладывая карандаш и вытирая пот со лба тыльной стороной ладони. – Текст зашифрован. Можно выходить на связь.

Я посмотрел на старые ходики, висевшие на стене. Стрелки показывали без четверти два.

– Выдвигаемся, – скомандовал я, поднимаясь и заглядывая в спальню Вебера. Барон спал, измотанный раной. – Штемпель! – тихо окликнул я предателя. – Мы ушли! Закройся.

– Удачи, Пушкарь… – произнёс Соколов.

– К чёрту! – привычно произнёс я, выходя за дверь.

Рославль ночью казался огромным – темнота, которую не разгонял ни один уличный фонарь – светомаскировка была строгой. Где‑то вдалеке, на западе, небо периодически вспыхивало тусклыми зарницами – это била тяжёлая артиллерия. Фронт неумолимо приближался.

Мы двигались перебежками, от тени к тени, стараясь не светить на открытых пространствах, не попадаясь на глаза многочисленным патрулям. Я шёл чуть впереди, постоянно сканируя пространство – привычка, выработанная годами службы, не позволяла расслабляться ни на секунду.

Наконец мы добрались до промзоны, разрушенной бомбёжкой. Обойдя стороной часть развалин, мы забрались в один из цехов. Попетляв среди ржавых остовов станков и кирпичных завалов, мы пробрались к старому бетонному бункеру – бывшему трансформатору. Именно там, в нише за ржавым щитом, мы и спрятали рацию.

Я откинул тяжёлую, обшитую железом дверь и жестом велел Фиче заходить внутрь. Сам же остался на входе, следя за окрестностями. Радист скользнул в темноту, и через пару минут появился с рацией. Включив карманный фонарик, он быстро проверил аппаратуру.

– Всё в порядке, – произнёс Фича.

– Тогда работай, а я покараулю, – ответил я.

Фича ловко подключил антенну и щёлкнул тумблерами. Лампы тихо загудели, прогреваясь до рабочего состояния, тускло засветившись оранжевым светом в полумраке бетонной постройки. Радист быстро настроил необходимую частоту, крутя ручку рации.

– Включаюсь, – шёпотом бросил он.

– Давай! – кивнул я, продолжая наблюдать за окрестностями.

Фича начал ловко отстукивать зашифрованное накануне сообщение ключом. Тихое, ритмичное цоканье заполнило тесное пространство бункера. Дрожь в руках радиста окончательно сошла на нет – его тонкие пальцы двигались быстро и уверенно. Страх, который он еще недавно испытывал, куда‑то исчез. Передача шла минут пять, не больше. Фича отбил последние знаки, послушал эфир в наушниках, затем выключил передатчик. Лампы погасли, погрузив нас в кромешную темноту.

– Приняли? – тихо спросил я.

– Приняли, – кивнул Фича, вытирая вспотевшее лицо рукавом рубахи. – Дали подтверждение приема: немцы на связи, центр Абвера шифровку принял. Сворачиваемся?

– Сворачиваемся, – согласился я. – Молодец, старичок.

Мы быстро свернули аппаратуру, уложили её обратно в нишу за ржавым щитом и задвинули тяжёлую железную дверь. Обратный путь прошёл без приключений. Город спал, затаившись в ночном мраке.

Вернувшись в квартиру, мы застали Вебера бодрствующим. Он лежал на той же кровати, что‑то записывая в блокнот. Услышав наши шаги, он поднял голову. Лицо его уже не было землисто‑серым, как в нашу первую встречу – я увидел даже некое подобие здорового румянца на его лице.

– Отработали? – спросил он.

– Да, герр Вебер, – ответил я. – Фича отстучал. Сеанс был коротким, нас не должны были успеть запеленговать. На той стороне подтвердили приём.

Вебер довольно кивнул.

– Отлично! – Он слегка прикоснулся к раненому плечу и болезненно поморщился. – И чувствую я себя не в пример вчерашнему.

– Рад за вас, Максим Константинович, – произнёс я, придвигая стул ближе к кровати. – Но «чувствую себя не в пример лучше» и «здоровая рана» – это, как говорится, две большие разницы. Разрешите взглянуть? Рана требует внимания, особенно после такой… экзотической хирургии с таким криворуким хирургом.

Вебер усмехнулся, криво дёрнув уголком рта, но кивнул. Я аккуратно разматывал бинты, стараясь не тянуть присохшую к краям ткань. Когда повязка была снята, я внимательно осмотрел плечо. Моя «варварская» операция, проведённая с помощью ножа, плоскогубцев, солёной воды и стрептоцида, дала отличный результат. Воспаление спало. Если вчера края раны были багровыми, опухшими и сочились гноем, то сейчас они выглядели гораздо лучше. Не было того зловещего багрового отёка, который грозил сепсисом. Сама рана представляла собой глубокий, но уже подсыхающий канал, из которого лишь немного сочилась вполне себе чистая от гноя сукровица.

– Неплохо, – констатировал я, приступая к перевязке. – Заживает, – накладывая свежую повязку, сообщил я. – На первый взгляд вы вне опасности. Но руку беречь: никаких резких движений!

– Я и не собираюсь геройствовать, Пушкарь, – тихо ответил Вебер. – Ты сделал больше, чем я мог ожидать. Много больше…

– Не стоит благодарностей, Максим Константинович, – кивнул я, поднимаясь со стула. – Отдыхайте, вам нужно набираться сил.

Вебер кивнул и закрыл глаза, расслабленно откидываясь на подушку. Я вышел из спальни, плотно прикрыв за собой дверь.

– Ну что? – Едва я появился на кухне, ко мне кинулся Соколов. – Как он?

Этот гад, как никто другой понимал, что без живого Вебера ему придётся туго при взятии города войсками вермахта. Поверят нам на слово или нет – это бабка надвое сказала. И если Фича был у фрицев «на карандаше», как закончивший диверсионную школу, то мы с Соколовым… Ну, сами понимаете.

– Лучше, – ответил я, усаживаясь за стол. – Похоже, по самому краю прошел. Выдыхай, Штемпель – будет жить наш гауптманн! – И я криво ухмыльнулся.

– А то вы не понимаете, что с нами будет, если он того… – неожиданно в ответ на мою ухмылку, взвился предатель, повторив мои мысли практически слово в слово.

– Понимаем, – не стал я с ним спорить, – но всё будет тип‑топ, Штемпель! Расслабься – тебя же сейчас никто никуда не гонит. Сиди себе на жопе ровно, да вари барону супчики – ему выздоравливать надо. А мы с Фичей сделаем всё пучком! И Рейх нас не забудет и обязательно поощрит. Даже тебя поощрит, Штемпель! Следующей ночью очередной сеанс связи, на нем получим дальнейшие указания. А сейчас давай пожрём уже, и в люлю – мы с Фичей вымотались до невменяемого состояния.

– Да, пожрать бы и поспать, – радист демонстративно зевнул, выражая полное согласие с моей позицией.

– Так что, Штемпель, всё, что есть в печи, всё на стол мечи! – И я в предвкушении еды потер ладони друг о дружку. – А налей нам с устатку по стописят для улучшения сна, – распорядился я.

– Так Вебер пить запретил, – косясь на закрытую дверь, прошептал Соколов.

– Ну так мы ему не скажем, – широко улыбнувшись, так же тихо прошептал я. – Давай уже, Штемпель, метнись кабанчиком!

Соколов юркнул в кладовку, откуда через минуту вернулся с большой запылённой бутылкой, почти полной какой‑то зеленой настойки. На столе появились три гранёных стакана.

– Где разжился такой бурдой? – подозрительно прищурившись, спросил я, понюхав содержимое открытой бутылки. Пахло чем‑то терпким, горьковатым, с нотками полыни и мёда.