Текст книги "Дотянуться до легенды. Трилогия (СИ)"

Автор книги: lanpirot

сообщить о нарушении

Текущая страница: 33 (всего у книги 43 страниц)

Глава 7

Старик замер на пороге. Его губы неожиданно задрожали.

– Ваше превосходительство… – выдохнул Савелий. – Неужели… Неужели вы меня помните?

Генерал обошёл стол и приблизился к Савелию вплотную. Его пальцы впились в стариковские плечи с такой силой, что Савелий покачнулся.

– Помню ли я тебя? – Генерал громко рассмеялся. – Помню ли я тебя, старый чёрт? – Генерал тряхнул Савелия за плечи, словно проверяя, реален ли тот или нет. А потом отступил на шаг и покачал головой. – Я думал, ты давно на том свете. Как ты тут при коммунистах выжил?

– Так живучий я, ваше превосходительство, – Савелий виновато усмехнулся, но его улыбка утонула в густой бороде. – Меня просто так со свету не сжить. А коммунякам это тем более не под силу.

Генерал снова рассмеялся.

– И какими судьбами ко мне?

– Так Максим Карлович с просьбой к вашему превосходительству послали…

Савелий протянул сложенный тетрадный лист. Генерал развернул его и быстро пробежал глазами. Кивнул. Сложил обратно и сунул в карман мундира.

– Помогу, – произнёс он. – Если Макс хочет, чтобы особняк был готов к приезду отца… Что ж… – Он задумался на мгновение. – Хоть у меня сейчас и каждый солдат на счету – но вам я помогу. А то Карл не поймёт, ещё и обидится… Бауэр!

В кабинет тут же вошёл уже знакомый мне фриц.

– Лейтенант, выделите этим двоим отделение солдат из инженерной колонны снабжения и обеспечьте им помощь… – по‑немецки распорядился фон Лангерман. – Материалами и всем прочим. Понятно?

– Яволь, герр генерал! – послушно отозвался лейтенант.

Генерал повернулся к нам.

– Лейтенант Бауэр вас проводит. И вот ещё что: если что‑то понадобится дополнительно – люди, материалы, транспорт – обращайтесь напрямую ко мне. Для семьи Вебер я сделаю всё, что в моих силах. Лейтенант, – он вновь перешёл на немецкий, – приготовьте необходимые документы для этого старика за моей личной подписью.

– Спасибо, ваше превосходительство, – Савелий низко поклонился.

Генерал махнул рукой.

– Иди уже, Савелий. И… – Он помолчал, задумчиво пожевав губами. – Я рад, что ты живой. Преданных людей с каждым годом остаётся всё меньше и меньше.

Мы вышли из кабинета. Лейтенант уже ждал нас в коридоре.

– Прошу вас немного подождать, господа, – произнёс он. – Я подготовлю все необходимые документы.

– Мы будем на улице, – сказал я, беря старика под руку.

Лейтенант кивнул и ушёл в кабинет. Мы вышли во двор. Савелий стоял неподвижно, глядя куда‑то в пустоту.

– Ну что, старый, – тихо произнёс я. – Не думал, что всё так резко изменится в твоей жизни?

– Не думал, – согласился он. И усмехнулся. – Помирать уже собрался, а оно вона как повернулось… С хозяином увижусь…

Минут через двадцать лейтенант Бауэр вернулся с оформленными бумагами, которые отдал старику. После поинтересовался адресом особняка и предупредил, что солдаты прибудут к вечеру. А пока попросил оценить хотя бы приблизительный фронт работ.

Мы распрощались и двинулись к воротам. Старик шёл медленно, но ссутуленная ранее спина была абсолютно прямой. И с каждым пройденным по городу шагом Савелий словно молодел. Спина его выпрямилась окончательно, шаг стал увереннее, а подбородок поднялся так, будто он не старик с зачуханного хутора, а как минимум помещик, обходящий свои владения.

Город вокруг нас представлял собой печальное зрелище. Но жизнь уже понемногу возвращалась – не всем удалось уйти вместе с отступающими войсками. А кому‑то и вовсе было некуда идти. На улицах появились люди, кто‑то торопливо тащил какие‑то мешки и узлы, кто‑то разгребал обломки, кто‑то плакал навзрыд, стоя у развалин.

На каждом перекрёстке стояли немецкие патрули. Но нас с Савелием пропускали без вопросов – стоило только показать документы за личной подписью генерал‑майора фон Лангермана, как патрульные отступали в сторону, а некоторые даже брали «под козырёк».

– Сюда, паря, – Савелий резко свернул в узкий переулок, мощённый булыжником. – Тут срезать можно.

Я послушно свернул – старик знал город куда лучше меня, хоть и не был здесь несколько десятков лет. Мы прошли мимо разрушенной церкви. Рядом, у покосившегося забора, сидела старуха в чёрном платке и беззвучно плакала, покачиваясь и обхватив голову руками.

– Тут раньше торговые ряды были, – тихо произнёс Савелий, кивнув на груды кирпича по обеим сторонам улицы. – Батюшка Максима Карловича, Карл Фридрихович, сюда по субботам ездили. Говоривали: «Савелий, готовь коляску, едем за провизиёй»…

Мы шли дальше, и город постепенно менялся – разрушений становилось меньше, дома стояли целее, а на некоторых даже сохранились стёкла в окнах. Особняк Веберов стоял в конце широкой липовой аллеи, которая когда‑то, наверное, была главной улицей этого квартала.

Сейчас липы были обломаны, кое‑где повалены, но сам дом… Дом стоял как ни в чём не бывало. Каменное двухэтажное здание тёмно‑красного кирпича, с колоннами у крыльца, высоким цоколем и полукруглыми окнами подвала. Фасад украшала лепнина – потемневшая от времени, местами отбитая, но всё ещё различимая.

– Стоит, – выдохнул Савелий. И голос его дрогнул. – Стоит, родимый… Правда, вон там, над входом, – он указал на каменный козырёк на двух витых колоннах, над которым была вылеплена открытая книга, – герб имелся: щит, а на ём два перекрещенных меча в обрамлении дубовых листьев. Фамильный баронский герб рода фон Веберов.

Старик остановился посреди аллеи и долго смотрел на дом. Я видел, как дрожат его руки, как он сжимает и разжимает пальцы, словно до сих пор не мог поверить собственным глазам.

– Бомбёжки в городе были страшные, – тихо произнёс я, тоже разглядывая старый особняк. – Всё вокруг в руинах. А он стоит.

– Не иначе, Господь уберёг, – прошептал Савелий и перекрестился.

Дом действительно уцелел, только стёкла в нескольких окнах были выбиты. Двор особняка был обнесён высоким кирпичным забором, местами обвалившимся. Кованые ворота – массивные, с витыми прутьями – давно не закрывались. Это ведь уже давно не частное владение, а городская библиотека, поэтому створки годами стояли нараспашку. Нижним краем они вросли в землю, а огромные петли покрылись толстым слоем ржавчины. Рядом с воротами – калитка, тоже распахнутая и покосившаяся.

– Эх, совсем ограда развалилась без пригляда, – недовольно произнёс Савелий, глядя на открытые створки. – А ворота, похоже, с семнадцатого года и не закрывали, так и вросли, бедные, в землю.

– Зато пройти можно без проблем, – заметил я.

– Ну, ничего, – хрипло произнёс он, – починим. Заходи уже, паря.

Мы миновали ворота и вошли во двор, некогда мощённый булыжником. Сейчас когда‑то ровная поверхность шла волнами, камни местами вспучились, а местами их и вовсе не хватало. Между булыжниками пробивалась сорная трава.

Посреди двора стоял старый фонтан, давно высохший, с отбитыми краями чаши. В чаше скопились дождевая вода и грязь, плавали облетевшие листья. А за фонтаном открывался вид на сам дом, который вблизи казался ещё больше. Два этажа, высокий цоколь, полукруглые окна подвала, частично замурованные, а частично – забитые досками.

Колонны у крыльца – массивные, каменные, с выщербленными основаниями. Ступени – широкие, каменные, потрескавшиеся от времени. И парадная дверь – массивная дубовая, окованная железными полосами. На двери висела табличка, потемневшая и выгоревшая от времени: «Городская библиотека имени А. М. Горького». Рядом – вторая табличка, поменьше: «Вход со двора».

– Библиотека, – хмыкнул Савелий, прочитав табличку. – Вот оно, значит, как. В доме баронов фон Вебер – библиотека. Ну, хоть не казарму тут устроили, и на том спасибо.

Он подошёл к двери и потрогал её ладонью. Дубовые доски были тёплыми от солнца.

– Эта дверь ещё при прадедушке Максима Карловича стояла, – тихо произнёс он. – Сто шестьдесят лет ей, не меньше. А она всё стоит. Крепко в старину делали, на совесть, на века.

Он нажал на ручку – дверь не поддалась.

– Заперто, – констатировал я. – Библиотека‑то закрыта. И закрыта, судя по всему, уже давно… – пригляделся я к мусору на крыльце.

– Давно, – согласился со мной Савелий.

– А может, со двора попробуем? – предложил я, указав на табличку поменьше. – Эти столетние ворота только танком вышибать.

Мы обогнули особняк по узкой дорожке, заросшей одичавшей смородиной и лопухами в человеческий рост. Парадная сторона дома выходила на липовую аллею, а вот задняя часть – та, что смотрела на бывшие хозяйственные постройки, конюшню и сад – выглядела ещё более запущенной.

Здесь не было ни колонн, ни лепнины, ни каменного козырька. Стены из того же тёмно‑красного кирпича, но без украшений, с простыми прямоугольными окнами и водосточными трубами.

Ещё одна дверь, ведущая в особняк «со двора», тоже оказалась заперта на солидный замок, который просто так сковырнуть не получится.

– Засада, Савельич, – развёл я руками, – без инструмента нам внутрь не попасть. Будем обещанных генералом фрицев ждать – может, у них инструмент какой‑никакой найдётся.

– Пойдём, Колька, – поманил меня за собой старик. – Вот, – Савелий прошёл немного вдоль заросшей сорняками стены и остановился у неприметной дверцы, утопленной под самой лестницей, ведущей к чёрному крыльцу. – Здеся дворня раньше ходила. Кухарки, горничные, кучер, дворник – все через энтот вход. Парадным‑то крыльцом прислуге пользоваться не дозволялось. Барыня покойная, Элеонора Карловна, матушка Максима Карловича, за этим строго следила. У неё вообще порядок был во всём – не приведи Господь, если что не так…

Дверь была низкая, из грубо сколоченных досок, потемневших от времени и влаги. На ней висел замок – не тот массивный кованый, что на парадной двери, а простенький, жестяной, из тех, что вешают на сараи да подвалы.

– Хлипкий, – заметил я, дёрнув замок. Тот качнулся на ржавой дужке и жалобно скрипнул.

Я огляделся по сторонам: под ногами – булыжная мостовая, вернее, то, что от неё осталось. Я нагнулся, ухватился за камень и с усилием выдернул его из земли. Камень был тяжёлым, шершавым, с налипшей глиной.

– Настоящее орудие пролетариата, – хмыкнул я и размахнулся.

Удар пришёлся точно в намеченное место – там, где дужка соединяется с корпусом. Жестянка жалобно скрипнула, не выдержав подобного издевательства, и дужка освободилась. Открытый таким варварским способом замок закачался в проушине.

– Ну, всё, – я отбросил камень и дёрнул дверь – та подалась с натужным скрипом, открывая тёмный зев коридора, – заходим, Савельич.

Савелий переступил порог первым. Я – за ним. Внутри пахло сыростью, пылью, старой бумагой, едва уловимым запахом плесени и мышиного помёта. Мы оказались в узком коридоре с низким потолком, выложенном камнем. Слева – лестница, ведущая вверх, на первый этаж. Справа – ещё один коридор, уходящий вглубь, в подвал. Прямо перед нами – ещё одна дверь, ведущая, судя по всему, в хозяйственные помещения.

– Кухня там была, – Савелий указал на дверь справа. – Кухарка Матрёна, царствие ей небесное, такой борщ варила, что пальчики оближешь. Борщ на копчёной грудинке, со сметаной домашней… – он замолчал, и в глазах его мелькнула тень. – Тридцать лет не ел такого борща…

Он толкнул дверь. Та подалась со скрипом. За ней оказалась комната, заставленная от пола до потолка деревянными стеллажами. Но не с кастрюлями и не с припасами, как было при Матрёне. На полках тесными рядами стояли пыльные книги – толстые, тонкие, в потёртых корешках, в выцветших обложках, стопки старых журналов и подшивок газет.

– А тут теперь, вишь, книжки хранят, – Савелий обвёл рукой стеллажи. – Матрёна тут борщ варила, а теперь… – Он провёл пальцем по корешкам книг, и с них поднялось облачко пыли. – Матрёна бы этого не потерпела. У неё бы тут такая небесная чистота была – хоть с пола ешь. Э‑э‑э… – И он махнул рукой.

Я прошёл за ним дальше по коридору, к лестнице.

– Покажу тебе, Колька, как всё тут по уму устроено раньше было.

Лестница была каменной, с коваными перилами, покрытыми пылью и ржавчиной. Мы поднялись на первый этаж и оказались в просторном холле. Вернее, в том, что когда‑то было гостиным залом. Теперь же он был заставлен длинными рядами столов.

Тяжёлые, дубовые, на них – зелёные суконные скатерти. На каждом столе – массивная лампа под зелёным абажуром. За столами – стулья с высокими спинками, а вдоль стен – от пола до потолка – тянулись книжные шкафы. И на них – книги. Тысячи книг.

Толстые энциклопедии, тонкие брошюры, подшивки журналов. На корешках – выцветшие наклейки с библиотечными шифрами. А на каждом шкафу – жестяная табличка с надписью, выведенной от руки: «История», «Беллетристика», «Естественные науки», «Детский отдел».

А в центре зала, под самым потолком, висела на цепях огромная хрустальная люстра.

– Надо же, – произнёс Савелий, задрав голову, – уцелела. Тут зала была, гостевая. Карл Фридрихович тут свои приёмы устраивал. Помню, как в честь столетия победы над Бонапартом народу собралось – тьма. Музыка играла – цельный орхестр… – Он замолчал, и голос его дрогнул. Обвёл взглядом ряды библиотечных столов, заваленные пыльными книгами.

Он пошёл дальше по залу, между рядами столов. Его пальцы скользили по корешкам книг, и с каждого поднималось облачко пыли.

– А тут, – он указал на дверь слева, – кабинет баронский был. Карл Фридрихович тут обычно работали по утрам. Стол для него специальный для этого из самой Англии выписали. И кресло большое кожаное.

Старик толкнул дверь, и я увидел, что в бывшем кабинете стояли не простые сосновые стеллажи, а высокие, дубовые шкафы с резными накладками. Видно, что они стояли тут ещё при бароне – резные дубовые листья на карнизах, витые колонки по углам. Но содержимое полок было уже не баронским – простые книги в серых переплётах. Справочники, энциклопедии, словари. А на месте, где когда‑то стоял дубовый стол барона, теперь стоял простой канцелярский стол с ящиками.

– И стол‑то его, вишь, утащили, ироды… И кресло кожаное… – он обвёл взглядом комнату. – Поди ж теперь такое где достань…

Мы вышли из бывшего кабинета барона и пошли дальше.

– А вот туточки, – он указал на ещё одну дверь, – благородные дамы сидели, чаи гоняли, сплетничали. Куды ж бабам без этого? Хоть и благородные… А там, дальше, – он указал вглубь коридора, – столовая была. Большой стол, на двадцать персон. Скатерть белая, хрусталь, серебро. А как проходили обеды на всю семью… Батюшка во главе стола, матушка напротив. А мы, прислуга, тихо стоим у стеночки, и ждём‑с, пока господа откушают. А потом – и наша очередь. Матрёна накрывает на кухне, и мы едим то же самое, что и господа, только не с хрусталя и серебра.

Он замолчал, и в глазах его блеснули слёзы.

– А теперь… – он махнул рукой. – Пойдём дальше. Наверху, – продолжал просвещать меня старикан, – спальные покои были. Баронская спальня, детская… Как раз со стороны сада… А в саду – яблони, вишни, липы. Весной – цвет, запах… А осенью – яблоки… Матрёна пекла яблочные пироги – такие, что язык проглотишь. А теперь там, поди, тоже книжки хранят.

Он замолчал, а я видел, как он сглотнул, пытаясь протолкнуть вставший в горле ком.

– А теперь… – он махнул рукой. – А какой тут винный погреб был… – мечтательно закатил глаза старикан. – Вина французские, немецкие, венгерские, итальянские. Бутылок – не счесть! И нам иногда перепадало того счастья от барских щедрот. Пойдём, поглядим, что с подвалом сталось? – предложил он.

– Веди, Сусанин, – усмехнулся я.

Подвал был большим, с низким потолком, с каменными стенами, покрытыми влагой и плесенью. Очень похож на тот, в котором мы с Вебером нашли припрятанные драгоценности. И который грёбаный фриц просрал, не без моей, правда, помощи.

Но теперь в подвале стояли не бочки с вином и не висели окорока – вдоль стен громоздились стеллажи, покрытые пылью и паутиной. На них красовались надписи: «Архив городского вестника», «Подшивки газет 1918–1930 гг.». Видно, что библиотека использовала подвал как хранилище библиотечных фондов. А на стене красовался выцветший плакат, написанный ещё дореволюционным стилем: «Книга – лучшее оружіе въ борьбѣ за свѣтлое будущее». И никаким коллекционным вином тут нынче не пахло.

– Комиссары все запасы вылакали, – констатировал старик.

Он замолчал, и в подвале повисла тишина. Только где‑то в углу капала вода, мерно, как метроном.

Глава 8

Разобравшись с подвалом, мы двинулись обратно. Поднялись по каменной лестнице на первый этаж, миновали холл, где когда‑то гремели балы, а теперь пыльными рядами стояли библиотечные столы. Савелий на ходу оглядывал всё это хозяйство, сосредоточено прикидывая что‑то в голове. Наверное, с чего начать ремонт.

– Так, паря, – произнёс он, остановившись посреди читального зала. – Вот с этого места и начнём. Всё это добро – столы, стулья, шкафы с книжками – надобно вынести. Стеллажи разобрать с толком – материал хороший, будет куды пристроить. Книжки пока сложим в каретный сарай – я взглянул мельком, крыша целая. Мебель, что еще от хозяина осталась – подновим… А там видно будет.

Я внимательно слушал старика, кивая время от времени.

– Понял, Савельич, – ответил я. – Как фрицы приедут – переведу, что сделать надо.

Мы вышли из особняка на улицу через ту же низкую дверцу для прислуги и вернулись к парадному крыльцу. Воздух был тёплым, пахло липой и созревшими травами, которые забили все свободное пространство у забора.

Мы уселись на каменные ступени крыльца. Старик достал из кармана плаща кисет с табаком, свернул себе цигарку и закурил. Терпкий сизый дым крепкого самосада повис в воздухе сизой пеленой.

– Ты, паря, не думай, что я совсем бесполезный старик, – неожиданно произнёс он, не глядя на меня. – Я ещё ого‑го! Если надо, я еще как следует и вломить могу. Так что не списывай меня со счетов.

– А я разве что‑то против сказал, Савельич? – удивлённо приподнял я одну бровь. – Я тебя уважаю.

Старик усмехнулся и выпустил ещё одну струйку дыма:

– Уважение – это хорошо. Нам, как я понимаю, с тобой еще долго работать.

Мы помолчали. Где‑то вдалеке, за липовой аллеей, послышался гул мотора – тяжёлый и натужный. Савелий поднял голову, прищурился:

– Едут.

Из‑за поворота аллеи, ломая ветки низкорослых кустов, выехал «Опель‑Блиц» – стандартный трёхтонный грузовик вермахта, с брезентовым верхом на деревянных дугах. Машина остановилась у ворот особняка, и из кузова на мостовую спрыгнули восемь солдат в полевой форме и с инструментами в руках – ломами, топорами, верёвками.

Из кабины грузовика выбрался крепкий обер‑ефрейтор. Увидев нас, он козырнул и подошёл ближе.

– Obergefreiter Schulz! – по‑немецки произнёс он. – Прибыл по приказу генерал‑майора фон Лангермана. Моё отделение в полном вашем распоряжении. Что нужно сделать?

Я перевёл слова Шульца Савелию. Старик кивнул, докурил цигарку, аккуратно затушил её и поднялся. Спина у него была прямая, подбородок поднятый – точно такой же, каким я видел его, когда он шёл по городу к особняку. Словно он и не был стариком с захудалого хутора, а был управляющим баронского имения.

– Скажи им, паря, – тихо произнёс Савелий, – вот что: для начала пусть освободят все помещения от того, что тут понаставили комиссары. Книги, столы, шкафы – всё вынести. Книги – в каретный сарай, вон в тот, – указал старик пальцем. – Стеллажи разобрать – и туда же. Работать аккуратно, чтобы лишнего не ломали! Скажи им, чьё это имущество! Пусть знают…

Я перевёл речь старика немцам. Обер‑ефрейтор слушал внимательно. Когда я закончил, он кивнул и позвал солдат к запертой двери особняка.

– Они всё поняли, дед, – сообщил я старику.

Старик удовлетворённо хмыкнул:

– Сколь, интересно, будут с этим возиться?

– Думаю, сегодня точно не успеют, – пожал я плечами. – Книг в библиотеке – тысячи. Да и стеллажи разбирать, столы выносить. Как бы завтра к вечеру справились.

– Ну, так‑то да, – согласился со мной старик, почесав затылок. – Тады пущай работают.

– А мы с тобой пойдём, Савельич, – произнёс я.

– Куды? – спросил старик.

– Пока в особняке порядок не наведут, на квартире с архаровцами Максима Карловича поживешь… Да и пожрать бы нам с тобой не мешало.

Старик кивнул, и мы двинулись к воротам. На прощание он обернулся, посмотрел на особняк – на колонны, на лепнину, на выбитые стёкла в нескольких окнах – и опять прослезился.

Немцы, надо сказать, работали на совесть – видно было, что генерал фон Лангерман поставил им задачу весьма серьёзно. Уже на следующий день к вечеру они полностью освободили первый этаж особняка. Книги, которых оказалось действительно тысячи, были аккуратно перенесены в каретный сарай и сложены аккуратными стопками до самого потолка. Стеллажи разобрали и сложили там же.

Савелий всё это время ходил за немцами по пятам, как строгий надсмотрщик, и приглядывал за работой.

Едва немцы закончили с первым этажом, Савелий развил бурную деятельность – схватил меня за рукав и потащил в штаб фон Лангермана.

– Паря, – шептал он по дороге, – мне у генерала поговорить надо. Дело есть.

В штабе нас приняли сразу – генерал‑майор выслушал старика внимательно, а потом весело рассмеялся:

– Савелий, ты всё такой же! – произнёс он по‑русски, с лёгким акцентом. – Что задумал?

– Ваше превосходительство, – Савелий выпрямился, – дом‑то наш, барский, двадцать с лишним лет без хозяйского пригляду стоял. Комиссары всё растащили, что могли. Так вот, ваше превосходительство, разрешите реквизировать кой‑чего из музеев местных, да комиссионных магазинов мебели хорошей немного. Чтобы хоть как‑то обставить ихнее родовое гнездо. Можно ведь, а? Ваше превосходительство, поспособствуйте!

Фон Лангерман на секунду задумался, постукивая пальцами по столу. Потом кивнул:

– Хорошо, Савелий. Так и быть. Бауэр! – крикнул он лейтенанту. – Выделите для старика транспорт и сопровождение. Пусть ездит по городу, реквизирует что нужно. Документы подпишу.

Савелий аж просиял. Низко поклонился генералу:

– Спасибо, ваше превосходительство! Дай Бог вам здоровья!

«Чтоб ты сдох поскорее!» – мысленно добавил я.

И понеслось. Следующие два дня Савелий совершенно не знал покоя. Он ездил по городу на грузовике, который выделил фон Лангерман, в сопровождении двух солдат. Посетил все комиссионные магазины, антикварные лавки, даже музеи – где‑то договаривался, где‑то просто забирал, показывая документы за подписью генерала.

К вечеру второго дня особняк преобразился. Савелий привёз старинные дубовые столы, резные стулья с высокими спинками, кожаные кресла, зеркало в бронзовой раме, хрустальные люстры. Всё это было расставлено по залам и кабинетам – старик сам руководил расстановкой.

Конечно, весь особняк обставить не удалось – времени не хватило. Но первый этаж был приведён в какую‑никакую кондицию. Стены отмыли до блеска, побелку подновили, где надо – подмазали, подкрасили. Полы натёрли до блеска. Окна помыли, выбитые стёкла в нескольких комнатах заменили.

Веберу за эти дни стало существенно лучше. Он добился у доктора разрешения перевестись на амбулаторный режим и теперь всё своё время проводил в особняке. Ходил по залам вместе с Савелием, приглядывал за работой, давал указания.

Фича и Соколов тоже работали наряду с солдатами – мыли окна, натирали полы. Штемпель, надо сказать, прямо‑таки из кожи лез – видно, боялся потерять расположение Вебера и всеми силами старался угодить грёбаному гаду.

Мостовую во дворе тоже поправили – солдаты привезли булыжники, засыпали ямы, выровняли поверхность. Траву выкосили, дикие кусты, заполонившие двор, вырезали. Фонтан во дворе вычистили, осталось только воду пустить.

Единственное, что не удалось привести в порядок – это сад. Одичавший, заросший, он так и остался диким. Яблони, вишни, сливы переплелись между собой, в сплошные джунгли. Тропинки сплошь заросли крапивой и лопухами.

– Сад, паря, – вздыхал Савелий, глядя на это безобразие, – это дело долгое. Тут и за несколько дней не управиться.

– Ничего, старый, главное дом в порядок привести, – «утешил» я Савелия. – А сад со временем облагородим.

Наконец, вечером третьего дня, когда солнце уже клонилось к закату, особняк пребывал в относительной готовности. Так‑то работы еще было немеряно, но жить здесь уже было можно. Савелий лично обошёл все залы, потом остановился посреди бывшего читального зала, огляделся и тихо произнёс:

– Ну, всё, паря – завтра старого барина ждём…

Следующий день тянулся для старика мучительно долго. Савелий с самого утра ходил сам не свой. Он надел «парадную», хоть и основательно застиранную рубаху, начистил до зеркального блеска стоптанные сапоги, даже аккуратно расчесал свою густую бороду.

Вебер отчего‑то тоже нервничал, хотя и скрывал это за маской истинного аристократического спокойствия. Он расхаживал по холлу, придерживая подвешенную на косынке руку – рана в плече всё ещё давала о себе знать. А вот внешний вид у немца был безупречен: отутюженная полевая форма гауптманна с иголочки, начищенные до блеска сапоги, лента Железного креста 2‑го класса в петлице пуговицы, а на левом нагрудном кармане – Железный Крест 1‑го класса.

– Слышь, Пушкарь, как я выгляжу? – тихо спросил меня Савелий, когда мы стояли с ним на отремонтированном парадном крыльце. После появления в особняке Вебера, Савелий начал звать меня точно так же, как и его «молодой барин».

– Нормально выглядишь, дед, – ответил я. – Главное, не суетись – и всё будет нормуль.

Примерно к двум часам дня тишину одичавшего сада разрезал звук моторов – по липовой аллее к особняку двигались две легковые машины – пафосный тяжёлый «Хорьх» и открытый «Кюбельваген» сопровождения, набитый автоматчиками. Машины остановились у парадного крыльца. Из «Кюбельвагена» первым выпрыгнул знакомый мне лейтенант Бауэр, распахивая дверцу «Хорьха».

Дверь открылась, и первой из машины показалась лакированная трость с серебряным набалдашником в виде головы хищной птицы с резко загнутым мощным клювом и пронзительными глазами, в которые искусный ювелир вставил крошечные драгоценные камни – гранаты. А затем на мостовую ступил и сам хозяин трости.

Барон Карл Фридрих фон Вебер оказался высоким худощавым мужчиной. Назвать его стариком, а ему было явно за шестьдесят, не поворачивался язык – крепкий, с идеальной военной выправкой и холодным надменным выражением на костистом лице, словно высеченном из мрамора.

Но больше всего меня заинтересовала его форма – китель с совершенно особыми знаками различия зондерфюреров. Я вспомнил, что когда‑то читал в своём времени про этих военных чиновников и специалистов, которых брали на службу за уникальные навыки, невзирая на происхождение и биографию.

Обычные немецкие солдаты пренебрежительно‑иронично называли их Schmalspuroffiziere – «узкоколейными офицерами». Причина крылась в погонах: у зондерфюреров они были ровно в два раза уже, чем у кадровых офицеров вермахта.

Поскольку барон Вебер в Российской империи был генералом, в Абвере ему присвоили высшую из возможных категорий – Sonderführer®, что соответствовало чину оберста или полковника и должности руководителя крупного разведотдела или Абверштелле.

Его погоны сочетали элементы военных знаков отличия и гражданских специалистов: они были сплетены из серебряных жгутов, но сам погон оставался узким. В отличие от боевых офицеров вермахта, у которых звания обозначались четырёхконечными звёздами, на погоне зондерфюрера высшей категории звёзд не было вовсе, на погон зондерфюрера надевались два круглых плетёных кольца‑муфты из золотистого шнура.

А на груди у старого барона, на наградной планке, не было ни одной немецкой награды за Первую мировую. Ни Почётного креста, ни «Креста Гинденбурга» – тех самых, что выдавались всем ветеранам 1914–1918 годов, воевавшим за Рейх и его союзников. Карлу Фридриховичу они не полагались – потому что именно в ту войну он как раз воевал против Германии.

Вместо этого на его кителе гордо красовалась невероятно статусная линейка из дореволюционных российских лент. Чёрно‑оранжевые Георгиевские, рядом – красные с жёлтым – Святой Анны, Владимирские, Станиславские. И все с перекрещенными мечами. И этот человек, который когда‑то насмерть бился с немцами за Россию в Первую мировую, теперь носил мундир Третьего Рейха.

Да, фашистские побрякушки у него тоже имелись – Крест Военных заслуг с мечами 1‑й степени и Орден заслуг германского орла – за службу в Абвере.

Я смотрел на этого старика и понимал всю глубину его личной драмы. На его глазах Германия уничтожала его бывшую Родину – Российскую империю, которую он когда‑то защищал от тех же самых немцев.

Но ненависть к большевикам, разрушившим «до основанья» его прежний мир, не давала ему спокойно дышать. И поэтому он пошел на службу к врагам России. Старому барону, как я знал, покровительствовал сам шеф Абвера адмирал Канарис, ценивший профессионализм выше нацистской идеологии. И это единственное, что позволяло старику существовать в этой шкуре.

Для партийных фанатиков из СД и гестапо он был потенциальным предателем и «реакционером» – за ним наверняка велась скрытая слежка. Но старая прусская аристократия Вермахта относилась к нему с уважением. Офицеры старой школы понимали, что такое боевой генеральский чин в Российской армии, пусть даже и «бывший вражеский».

При виде барона Савелий дёрнулся едва ли не всем телом. Его губы задрожали, он сделал шаг вперёд, не в силах больше сдерживаться.

– Ваше благородие… – прохрипел старик, и слёзы покатились по его морщинистым щекам. – Батюшка Карл Фридрихович… дожил… дождался…

Старый барон тоже остановился, буквально остолбенев. Он посмотрел на седого старика, и даже его каменное лицо дрогнуло. Он медленно протянул руки к старику и крепко его обнял.

– Савелий… – произнёс барон, наконец отпуская старика. – Как же мне не хватало тебя все эти годы. Знаешь, как я себя клял, что не смог забрать тебя с собой… Но теперь всё – я вернулся.

Савелий всхлипнул и попытался, как в старые добрые времена, припасть к руке старого господина, но Карл Фридрихович мягко, но твёрдо остановил его, удержав за плечи.

– Полно, Савелий, – произнёс барон, и в его голосе, обычно таком холодном и отстранённом, прозвучали искренние, тёплые нотки. – Мы дома…

И в этот момент на крыльцо вышел Вебер. Он медленно спустился по ступеням и остановился в паре шагов от отца.

– Добро пожаловать домой, отец, – произнёс он.

Барон медленно повернул голову и его взгляд скользнул по сыну с ног до головы. Он задержался на перебинтованном плече, затем поднялся к лицу гауптманна. На мгновение его каменная маска треснула еще больше, чем при встрече со стариком, и в глазах старого барона мелькнуло что‑то похожее на облегчение и отцовскую гордость.

– Макс… – выдохнул он. – Вили говорил мне, что ты ранен, но видеть тебя живым – это лучшее, что могло случиться со мной за последнее время.