Текст книги "Дотянуться до легенды. Трилогия (СИ)"

Автор книги: lanpirot

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 43 страниц)

Старшина привычно поморщился:

– Сварить, говоришь? А костёр как разводить будем? Дым столбом – все фрицы из деревни мигом сюда сбегутся.

Жмуркин осёкся, мгновенно растеряв весь свой энтузиазм:

– Так это… можно же как-то... чтобы без дыма? На углях, а, братцы?

– А ты умеешь, чтобы без дыма? – поинтересовался старшина. – Перловка-то она упрямая, её долго варить надо.

Бойцы снова приуныли, а Жмуркин с тоской посмотрел на мешок с продуктами, словно прощаясь с мечтой о горячей каше, да и вообще с возможностью перекусить. Он хоть и ныл всё время, но хомячить в одного, в отрыве от коллектива не решился.

И тут из-за спин бойцов поднялся один из красноармейцев – невысокий, крепкий, с узкими глазами и скуластым лицом.

– Товарищ старшина, – произнёс он с лёгким азиатским акцентом. – Разрешите?

– Давай, Джумангалиев, – кивнул старшина.

– Я могу такой костёр развести, – произнёс он, – что с пяти метров ни одна собака не учует. Ни дыма не будет, ни огня.

– Это как же так, Джумангалиев? – Покачал головой старшина. – Ты чего-то совсем на волшебника не похож. Не бывает дыма без огня.

Джумангалиев едва заметно усмехнулся:

– Нет, товарищ старшина. Не волшебник. Я из Джамбула, товарищ старшина, а у нас в степи костры разводить – это большая наука. Дед меня учил, а его – его дед. Можно так сделать, что огонь в ямке горит, а дым «в землю» уходит. А сверху – совсем ничего не видно и запаха нет.

Старшина задумался, внимательно посмотрел на Джумангалиева. Было заметно, что он взвешивает все за и против. Но пустое брюхо громко урчало и у него, даже если он сам и не показывал, что голоден.

– Точно сможешь? – спросил он наконец.

– Метров сто в лес отойду, – ответил Джумангалиев, – на всякий случай – никто и не заметит – мамой клянусь!

Старшина ещё немного помолчал, потом кивнул:

– Ладно. Попробуем. Джумангалиев, бери продукты. Жмуркин, ты с ним пойдёшь – поможешь.

Жмуркин аж подпрыгнул от радости:

– Есть, товарищ старшина!

Джумангалиев молча кивнул, принял от Жмуркина сидор с продуктами, и собрал остатки провизии, какие еще оставались у самих красноармейцев. А оставалось у них немного – тоже две банки тушёнки и кусок сильно просоленного сала, завернутого в серую бумагу, которые старшина не представлял, как делить на всех.

– Только аккуратно, хлопцы! – предупредил старшина. – Если что не выйдет – срочно тушите костер и возвращайтесь!

– Не волнуйтесь, товарищ старшина, – ответил казах. – Всё будет хорошо!

Они со Жмуркиным бесшумно скользнули в лес. Джумангалиев шёл впереди, а Жмуркин семенил за ним, прижимая к груди, словно величайшую ценность, закопчённый котелок. Я проводил их взглядом: ну, хоть каши горячей поедят ребятки. А там, глядишь, и силы появятся. Потому что силы нам ночью понадобятся – ой, как понадобятся.

– Что скажешь, товарищ старший сержант? – тихо окликнул меня старшина, вновь присев рядом. – Как думаешь, стоит нам рисковать и идти вброд?

Я увидел, как Вебер, сидящий со своим напарником неподалёку, навострил уши, а затем медленно повернул голову ко мне. Его взгляд был спокойным, даже доброжелательным, но я чувствовал, как он сверлит меня насквозь.

Но возражать диверсанту у меня сейчас никакого резона не было, ведь по его приказу немцы беспрепятственно пропустят наш немногочисленный отряд на ту сторону реки. Пошумят, постреляют, но только для вида – я это слышал своими собственными ушами. И для всех нас это был единственный шанс.

– Товарищ старшина, – произнёс я, – боец Еремеев прав: если немцев действительно немного, и они расслабились, то у нас должно получиться.

Я увидел краем глаза, как Вебер едва заметно выдохнул, а его напряженные плечи расслабились. Я не помешал его планам – этот ублюдок считал, что всё идёт как по нотам. Вот и пусть пока идёт, но только до поры, до времени, пока нам это тоже выгодно.

Прошло около часа, солнце уже почти село, окрашивая верхушки деревьев в золотисто-багряные тона и вытягивая тени на земле. Бойцы дремали, кто во что горазд: кто-то сидел, прислонившись к деревьям, кто-то просто лежал на траве, положив под голову скатку.

И вот, наконец-то, из леса вышел Джумангалиев, а за ним – довольный Жмуркин, несший в руках исходящий паром котелок, от которого шёл такой аромат, что буквально у всех красноармейцев забурчало в животах.

– Товарищ старшина, – доложил Джумангалиев, – каша готова!

Жмуркин поставил котелок на землю, а старшина поднял крышку.

– Ну, Джумангалиев, – произнёс Дорохов, – ну, молодец! И что характерно, ребятки – действительно никакого дыма и огня!

Казах едва заметно усмехнулся:

– Так дед учил, товарищ старшина.

Матвеич начал раскладывать кашу по подставленным котелкам бойцов. Досталось каждому, хоть и не по полной пайке, но утолить голод – хватило. Да еще и по кусочку сухаря из моего сидора.

Бойцы молча принялись за еду, а сам Жмуркин уплетал так, что за ушами трещало. Когда все поели, старшина распорядился:

– Всем отдыхать. Кроме часовых. Прорываться будем ближе к утру.

Бойцы рассредоточились по лесной ложбинке, устраиваясь на ночлег. Кто-то сразу провалился в сон, кто-то ещё немного посидел, глядя на загорающиеся огоньки звёзд, пробивающиеся сквозь листву, и думая о семье и доме.

Я пристроился у ствола дуба, положив «шмайсер» рядом. Вебер с напарником расположились неподалёку – я старался не выпускать их из поля зрения. Мало ли, какую они еще пакость задумают. Но они вели себя тише воды, ниже травы. Они и не догадывались, что я знаю о них всё, и что на том берегу их ждёт огромный сюрприз.

Я закрыл глаза, делая вид, что сплю, и на самом деле задремал. Обычно я сплю чутко, вполглаза – но, видимо, слишком много всего навалилось за предыдущие дни. И молодой Колин организм просто вырубило наповал. В караул старшина меня на ночь не назначил. То ли не доверял Матвеич мне до конца, то ли были у него на этот счёт еще какие-то свои соображения.

Как бы то ни было, но я хотя бы выспался. Разбудил меня сам старшина. Он тихо, но настойчиво тряхнул меня за плечо.

– Коля, подъём!

Я мгновенно открыл глаза и сел, хватаясь за «шмайсер».

– Когда выходим? – спросил я, протирая глаза кулаками.

– Сейчас – до рассвета ещё часа полтора, – ответил Матвеич, взглянув на часы. – Самое время!

Он лично обошёл всех красноармейцев, бойцы зашевелились, зевая и потягиваясь. Кто-то матерился вполголоса, кто-то клял ненавистных фрицев, а кто-то просто угрюмо молчал.

– Перед выходом – всем справить нужду! – распорядился старшина. – И быстро! Чтобы потом не обделались, когда припрёт. Понятно?

Бойцы закивали и разбрелись по близлежащим кустам – что припрёт, никто не сомневался.

– Оружие проверить ещё раз! – когда все вновь собрались, произнёс старшина. – Ну что, Еремеев, веди.

– Есть, товарищ старшина, – отчеканил «сапёр», теперь уже ответив точно по уставу. Похоже, он и сам заметил свою предыдущую оплошность, а теперь исправился – Брод в полукилометре, ниже по течению.

И мы двинулись в путь. Старшина шёл в голове колонны, рядом с Вебером. Савелий замыкал, держа «Дегтярёва» наизготовку. Остальные бойцы шли гуськом, стараясь не шуметь. Я шёл в середине колонны, внимательно оглядываясь по сторонам. Ночь была тёмной, но глаза постепенно привыкли, и я спокойно мог различать силуэты деревьев и кустов.

Минут через двадцать мы вышли к реке. Она здесь была не слишком широкой – метров сто, может, чуть больше. Течение медленное, вода тёмная, спокойная. На противоположном берегу виднелись густые камыши.

– Похоже, здесь, – тихо произнёс гауптманн, указывая на реку. – Глубина небольшая, должны перебраться.

Старшина остановился и внимательно осмотрелся. Было тихо – слишком тихо. Только плеск воды и шуршание камыша на том берегу.

– Немцев не видно, – прошептал Матвеич. – Можно переправляться.

Вебер с напарником первыми вошли в воду. Я следил за ними – гауптманн шёл уверенно, его напарник держался чуть позади, подняв винтовку над головой, чтобы не замочить.

За ними в воду вошли я и Савелий. Вода была приятной и тёплой – июль, как-никак. Дно оказалось песчаным, ровным, без ям и коряг. Глубина – постепенно дошла до груди и больше не увеличивалась. Мы шли медленно, стараясь не плескаться и не шуметь.

Но едва мы преодолели треть пути, в воздух взлетела сигнальная ракета. Ярко-красная, она повисла над рекой, осветив всё вокруг мертвенным светом. За ней – вторая, третья. Река, берега, камыши и мы – всё для фрицев было как на ладони.

– Ложись! – заорал старшина, но было уже поздно.

С берега, который мы только что покинули, застрекотал пулемёт. Трассирующая очередь прошла над нашими головами, взметнув впереди фонтанчики воды. За ним – еще одна и еще, перерубив безжалостными пулями тела Жмуркина и еще одного худосочного красноармейца в очках. И сразу же за этим нам в спину слаженно ударили автоматы…

[1]Скатка (или шинельная скатка) – это уставной, традиционный для Красной армии способ переноски суконной шинели в теплое время года. Бойцы скатывали шинель в длинный, плотный валик-колбасу, который потом сгибали в дугу, а концы шинели прочно связывали специальным матерчатым ремешком или обычной бечевкой. Скатку надевали через левое плечо на правый бок. Концы связанной шинели сходились у правого бедра, прямо над патронными подсумками.

Глава 9

После того, как в воздух взлетела первая сигнальная ракета, я не успел даже толком осознать, что происходит – я был уверен, что нам ничего не грозит – ведь гауптманн и его напарник с нами, и сейчас тоже брели в воде под пулями… Неужели эти твари что-то переиграли после моего ухода?

Ярко-красная ракета, зависшая над рекой, залила всё вокруг мертвенным, дёргающимся светом. За ней взлетела вторая, третья. Четвёртая. Небо над рекой превратилось в адское зарево, в котором был виден как на ладони каждый стебелёк камыша, каждый камешек на берегу и весь отряд Дорохова тоже.

– Ныряйте! – заорал старшина, но было уже поздно – с берега застрекотал пулемёт.

Первая очередь прошла над нашими головами, взметнув впереди фонтанчики воды. Пули, вонзаясь в воду, поднимали мелкие брызги, и пространство вокруг мгновенно наполнилось этим тошнотворным свистящим звуком – будто стая разъярённых ос на чудовищной скорости проносилась мимо.

Я всё еще надеялся, что всё это – показуха. Но немцы похоронили все мои надежды на корню: они не стреляли поверх голов, не стреляли просто для вида, не «создавали шум и суету», как договаривались с Вебером. Они стреляли на поражение. Методично и прицельно утюжа водную гладь длинными трассирующими очередями.

Воздух над рекой буквально стонал и рвался от летящих пуль, и этот адский концерт сливался в одну сплошную какофонию, болезненно давящую на виски. Где-то справа, совсем рядом, пуля ударила в воду – и брызги хлестнули мне в лицо, острые, как битое стекло.

– Ложись! В воду ложись! – благим матом орал старшина. Но вечно ведь под водой не высидишь – бойцы ныряли и выныривали, стараясь уйти от свистящей в воздухе смерти.

Слева от меня взвизгнули пули – и бежавший рядом Жмуркин дёрнулся всем телом несколько раз – его одновременно прошило несколькими пулями, одна из которых пробила голову, вышибив глаз из орбиты. Он обмяк, словно марионетка, у которой обрезали ниточки, и медленно и беззвучно повалился в воду.

Вода вокруг его головы мгновенно окрасилась густым чёрным цветом. Рядом с ним так же нелепо дёрнулся и повалился на бок какой-то худосочный красноармеец в очках – пуля попала ему в шею, перебив трахею, и он, хрипя, ушёл под воду, оставив на поверхности лишь медленно расплывающееся багровое пятно.

– Братцы! – заорал кто-то не своим голосом. – Не поминайте лихом...

А вот Вебер-Еремеев и его напарник не ныряли, не метались и не пытались укрыться – они уверенно пёрли вперёд прямо под градом пуль и по грудь в воде. И что меня поразило ещё больше – пули будто обходили их стороной.

Нет, конечно, пули их специально не обходили – просто фрицы стреляли... как бы это сказать... избирательно? Или они знали, куда надо бить, а куда – нет? Только на что они ориентировались?

И тут мой взгляд зацепился за одну деталь, от которой у меня внутри всё похолодело ещё сильнее. Фрицы-диверсанты держали оружие над головой, но не так, как все остальные. Красноармейцы несли винтовки как попало – кто над головой, сжимая обеими руками, перед собой на вытянутых вперёд руках, лишь бы не замочить.

А эти двое – они держали свои трёхлинейки... по-другому, но одинаково. В одной руке, левой, но со стволом – не вертикально вверх, а под углом градусов в сорок пять. И ещё – они не кричали, не ругались матом, как остальные, не паниковали, не звали на помощь. Диверсанты шли молча и сосредоточенно, с полным пониманием того, что делают. И те из бойцов, кто шёл рядом с ними, или позади, тоже оказались в относительной безопасности.

А эти твари знали! Точно знали, что немцы будут стрелять не поверх голов. Значит после моего ухода Вебер изменил план, договорившись с лейтенантом об условном знаке и «коридоре», который для них оставили свободным. Да, диверсанты тоже сильнее рисковали, никто не исключал «шальную пулю».

Но при удачном переправе, достоверность форсирования реки повышалась для них многократно.

Я не переставал себя корить за поспешный уход из-под окон бывшего сельсовета. Ведь знай я об изменившихся условиях – приложил все усилия, чтобы все наши красноармейцы шли четко за спинами диверсантов. И тогда немцы вообще не посмели бы стрелять. А сейчас дьявольский план гауптманна был исполнен на сто процентов.

Как же мне хотелось пристрелить их прямо сейчас! Утопить, разорвать, задушить собственными руками. Но тогда вышло бы, что наши парни погибли сегодня зря. Я сжал зубы так, что скулы свело. Но палец так и тянулся нажать на гашетку «шмайсера».

До берега оставалось всего-ничего – я рванул к уцелевшим бойцам, пытаясь вытолкать их в кильватер псевдо-сапёрам:

– Братцы, за мной! Не разбредайтесь!

Я схватил за ремень ближайшего красноармейца – молодого парнишку с перебинтованной головой, который, запаниковав, метался в воде, потеряв направление и рванул его за собой, стараясь поставить четко за спиной Вебера.

– Сюда! Сюда, сукины дети! – орал я, таща за собой то одного, то другого. – Поднажмите, братцы! Берег рядом!

Не скажу, услышал ли меня кто-то из бойцов в этом аду, в котором смешались свист пуль, треск пулемётных очередей, крики раненых и плеск воды. Но те из бойцов, кто последовал моему примеру, бросившись за мной – спасли свои жизни. Наконец мы добрались до спасительных камышей на противоположном берегу. Едва мы скрылись в густой растительности, немцы перестали стрелять, пустив последние очереди уже четко поверх голов – боялись зацепить диверсантов.

Я вывалился из камышей на мокрый песок, хватая ртом воздух. Рядом плюхнулся Савелий, за ним – ещё несколько бойцов. Кто-то полз, кто-то шёл, согнувшись пополам, кто-то просто лежал, не в силах пошевелиться, а кого-то выворачивало наизнанку речной водой.

– Сколько? – хрипло бросил старшина, тоже выживший в этой мясоруке. – Кого не хватает?!

– Четверых нет, товарищ старшина, – наконец выдавил Савелий, голос которого предательски дрогнул. – Жмуркин, Ефимчук, Джумангалиев, Сапрыкин...

Старшина закрыл глаза:

– А раненые есть? – хрипло спросил он.

– Двое, – ответил Савелий, вытаскивая из камышей красноармейца, зажимающего ладонью пробитое пулей плечо. – Прудникова зацепило в плечо – похоже навылет, а Костюку – в руку попало. Кость, кажется, не задета, но кровищи много, товарищ старшина.

– Перетяните чем-нибудь! – распорядился старшина. – И быстро уходим от реки в лес. С фрицев станется – они нас миномётами накроют!

Я поискал глазами диверсантов – Вебер с напарником первыми выбрались на берег. Гауптманн невозмутимо выливал воду из сапог и отжимал гимнастёрку. Встретившись со мной взглядом, чертов ублюдок незаметно усмехнулся, дернув уголком рта, а потом презрительно отвернулся.

Конечно, кроме меня этого никто не заметил, да и я вида не подал. Чтобы не наделать глупостей, я сжал кулаки с такой силой, что ногти впились в ладони. Ведь один выстрел из «шмайсера» – и гауптманн Вебер с подельником закончат свою так и не начавшуюся диверсионную деятельность в этих камышах.

Но нет! Нельзя! Да и старшина с бойцами не поймут подобной выходки. Ведь для них он такой же свой – сапёр Еремеев, с которым они несколько дней выходили из окружения, ели из одного котелка, перебирались через реку. А вот со мной они были знакомы всего-то несколько часов, большую часть из которых я проспал.

Так что мне нужно было держаться и «играть» дальше. И пока по их правилам.

Наспех остановив кровь у раненных, мы выдвинулись к темнеющему впереди лесу. Шли молча, только тяжёлое, хриплое дыхание, да хлюпанье воды в сапогах, нарушало тишину предрассветного леса. Старшина шёл впереди, хромая и поминутно оглядываясь – боялся, что фрицы тоже переправятся на эту сторону и будут нас преследовать.

Но он не знал того, что было известно мне – немцы, выполнив задачу, поставленную абверовским гауптманном, не будут нас преследовать. Я шёл рядом с Костюком – тем самым пареньком с уже перебинтованной ранее головой, которому сегодня ранили еще и в руку. Со вторым бойцом – Прудниковым – всё оказалось куда легче: пуля задела его лишь по касательной, не причинив особого вреда.

Паренёк с пробитой рукой держался из последних сил, стиснув зубы и не издавая ни звука, но я видел, как с каждой минутой он становится всё бледнее и бледнее. С пробитого пулей левого рукава мокрой гимнастерки стекала на землю тёмно-бурая кровь, перемешанная с речной водой.

– Держись, браток, – тихо сказал я, поддерживая его под здоровый локоть. – Скоро привал сделаем и тебя как следует перевяжем...

Красноармеец слабо кивнул, но я видел, что его глаза уже начинают закрываться. Он споткнулся, дёрнулся всем телом и рухнул бы на землю, если бы я его не удержал.

– Товарищ старшина! – крикнул я. – Костюку поплохело! Он сознание теряет!

Дорохов обернулся, его лицо в утреннем лесном полумраке казалось ещё более измождённым.

– Берем его на закорки! – распорядился Матвеич.

Здоровяк Савелий мигом подставил спину, и взгромоздил на неё потерявшего сознание пацана, продолжая его страховать. Мы продолжали двигаться дальше. Костюк висел на спине младшего сержанта как тряпичная кукла, а его голова безвольно моталась из стороны в сторону. Наконец старшина скомандовал привал, остановившись на небольшой полянке в густом ельнике, когда солнце уже осветило лес.

– Так, – хрипло произнёс Дорохов, опускаясь на мягкий опад хвои. – Костюка сюда кладите – надо внимательно посмотреть, что с ним!

Я, аккуратно придерживая безвольное тело, помог Савелию уложить его на землю. Молодой боец был без сознания, лицо – белое, как полотно, губы – синеватого цвета. Дыхание было поверхностным, частым.

– Санинструктор есть? – Я обвёл взглядом бойцов старшины.

Дорохов молча мотнул головой.

– Бинты хоть остались? Хоть что-то есть?

Снова мне никто не ответил – бойцы виновато опускали глаза. Похоже, что в отряде уже не осталось ни медикаментов, ни перевязочных пакетов – всё потратили раньше.

– Исподнее есть у кого? Запасное, чистое? – Я присел рядом с Костюком и осторожно осмотрел его левую руку, стараясь определить степень повреждения.

– У меня рубаха еще осталась, – отозвался один из бойцов, залезая в заплечный мешок. Только мокрая… – Виновато развёл он руками.

– Рви на ленты! – распорядился я. – Только аккуратно – в грязи не извозите!

– Кость хоть цела? – спросил старшина, внимательно наблюдая за моими действиями.

– Вроде бы цела, – ответил я, осторожно прощупывая предплечье. – Только жгут надо бы снять, да перебинтовать по-человечьи, иначе он тут точно загнётся…

В лесу уже основательно посветлело – первые лучи солнца пробивались сквозь еловые лапы, и можно было теперь хорошо разглядеть рану. Я выдернул из сапога немецкий штук-нож, который отнял в бане у фрица, и аккуратно, чтобы не причинить лишней боли, разрезал рукав гимнастёрки Костюка.

Рана была на предплечье, чуть ниже локтя – рваная, неправильной формы, размером примерно в два пальца. Края раны неровные, словно пуля, пройдя насквозь, вырвала кусок мяса. Из раны медленно сочилась тёмная кровь, а не била струёй – жгут из солдатского ремня, затянутый на руке Костюка выше раны, со своей задачей справлялся.

– Венозное, – пробормотал я, больше для себя, чем для Дорохова. – Значит нужно давящую повязку.

– Чего? – не расслышал старшина.

– Давящую повязку надо, товарищ старшина, – громче повторил я. – Кровь из вены идёт. Жгут долго держать нельзя – руку можно потерять. Надо плотно прижать.

Я огляделся, лихорадочно соображая, а затем вытащил флягу из своего вещмешка. Отвинтив крышку, я плеснул немного воды на рану – смыть кровь, чтобы рассмотреть внимательней повреждения, а также грязь и песок, что могли попасть туда при переправе. Пацан слабо застонал, но не очнулся.

– Спирта, йода, да хотя бы водки ни у кого нет? – озадачил я Дорохова.

– Да откуда бы им взяться? – качнул головой старшина.

– Дезинфекция нужна... – задумался я. – Есть один способ… Ну уж очень болезненный…

– Но лучше уж боль, чем гангрена, – произнёс Матвеич. – Давай, артиллерия – действуй!

– Сейчас будет больно, – пробормотал я, хотя Костюк и был без сознания. – Прости уж, братишка...

Я свернул чистый кусок нарезанной лоскутами ткани в плотный комок – получилась самодельная «вехоть». В деревнях такие вихотки из грубого льняного или конопляного холста использовали вместо мочалок в бане. Сейчас эта «вехоть» тоже мне послужит.

Я осторожно, но твёрдо ввёл край тампона в рваные края раны и начал вычищать. Остатки одежды, речной ил, мелкие песчинки, сгустки грязной, потемневшей крови – всё это нужно было убрать насколько возможно – рана должна быть чистой. Костюк даже без сознания дёрнулся, его лицо исказилось, а из горла вырвался тихий, жалобный стон.

– Держите его! – бросил я Дорохову и Савелию, стоявшему рядом.

Здоровяк со старшиной навалились на пацана, прижимая его к земле. Я продолжал работать вехотью, методично вычищая рану слой за слоем. Ткань мгновенно пропиталась тёмной жижей, я отбрасывал её и брал новый кусок. Кровь пошла снова, несильно – жгут я еще не снимал, но это было даже хорошо: часть грязи вымоется вместе с ней.

– Держись, браток, держись... – шептал я, чувствуя, как у самого дрожат руки. – Ещё чуть-чуть...

Наконец рана стала относительно чистой. Ну, насколько можно в подобных условиях. Теперь – самое главное.

– Патрон! – бросил я, не поднимая головы. – Винтовочный!

Один из бойцов протянул мне патрон от трёхлинейки. Я взял его в левую руку, а в правую – немецкий штык-нож. Поддел остриём край пули, ухватил покрепче и, поворачивая из стороны в сторону, потянул. Наконец, после нескольких секунд возни она вышла из дульца гильзы.

Я высыпал серовато-чёрный порошок бездымного пироксилинового пороха прямо в рану Костюка.

– А вот сейчас точно будет худо, – предупредил я старшину. – Держите парня покрепче!

Дорохов нахмурился, но послушно навалился на ноги парня, а Савелий удерживал плечи. Я достал из кармана зажигалку и крутанул колёсиком. Порох вспыхнул мгновенно. Сухой, резкий хлопок, ослепительная жёлто-белая вспышка – и едкий запах палёного мяса ударил в нос.

Порох моментально спек сосуды, прижёг рваные края, выжигая остатки бактерий в ране. Метод варварский, дикарский, «окопный» – но именно так спасались бойцы, когда медиков и даже простейших обеззараживающих препаратов рядом не было. Костюк дёрнулся так, что Савелий и старшина едва его удержали.

Даже без сознания его тело отреагировало на адскую боль – мышцы раненой руки резко дёрнулись в судороге, пальцы сжались в кулак, предплечье напряглось так, что проступили вены. Но на этом тело не успокоилось – судорога пошла дальше, охватив плечо, грудь, ноги. Костюк выгнул спину, оторвав лопатки от земли, его пятки застучали по мягкому опаду хвои.

Голова запрокинулась назад, а челюсти сомкнулись с такой силой, что, казалось, ещё немного – и эмаль зубов не выдержит – треснет. И всё это молча, с лицом, искаженным гримасой боли.

Вспышка погасла так же быстро, как и вспыхнула. От раны еще тянулся тонкий сизый дымок, и запах палёного мяса стал ещё гуще, ударяя в нос, вызывая тошноту. Тело бойца расслабилось, обмякло, и он снова провалился в беспамятство.

– Всё, – выдохнул я, – теперь перевязка…