Текст книги "Дотянуться до легенды. Трилогия (СИ)"

Автор книги: lanpirot

сообщить о нарушении

Текущая страница: 35 (всего у книги 43 страниц)

И тогда Деникин, по свидетельству очевидцев, патетически воскликнул: «А может, не побежит! Нет, не побежит. Храбро отстоит русскую землю…» Я замер, перечитывая эти строки. Деникин – белогвардейский генерал, враг советской власти, человек, который воевал против красных в Гражданскую – и тот признавал стойкость Красной армии.

Он, как никто другой, понимал, что русский солдат, какой бы власти он ни служил, будет драться за свою землю до конца. Что он не побежит. Что он отстоит страну.

А я ведь сам был этим солдатом. Я стоял в том самом строю Красной армии, который Деникин предвидел ещё в тридцатые годы. Я уже видел, как наши ребята стояли насмерть… И я уже сам наряду с ними стоял в этом строю.

Я закрыл брошюру и отложил её на тумбочку рядом с лампой. И задумался: какая сложная эта штука – правда. Ведь у каждого она своя. И каждый считает свою правду – единственно верной.

Своя правда есть у Вебера, у Савелия и у Макса. В какой‑то мере они схожи. Это правда людей, которые в силу обстоятельств оказались «между двух огней». И я их вполне понимаю. И даже могу посочувствовать. Но их правда – это правда тупика. Они не могут понять, что мир весьма сильно изменился, и возврата к прошлому не будет.

А моя правда? Какая она? Я – человек из будущего. Я знаю, что через четыре года Красная армия даже без моей помощи возьмёт Берлин, что Гитлер застрелится в своём бункере, и что Советский Союз победит, ценой двадцати семи миллионов жизней.

Но я так же и знаю, что будет потом: холодная война, развал Союза, лихие девяностые, и что моя родная страна снова окажется на грани. Я знаю слишком много. И сейчас мне кажется, что это знание – не дар, а проклятие. Я знаю, что многие из тех, кто сейчас сражается с немцами плечом к плечу, не доживут до Победы.

Они лягут под Смоленском, под Вязьмой, под Москвой. Но они сами этого не знают. Они уже мертвы для меня… И что мне прикажете делать с этим знанием? Хотя, я уже сделал – вспомнил я про командарма Качалова, который тоже должен был умереть несколько дней назад. Но он был жив, как и большая часть его армии, не попавшей в котёл.

Так что я не имею права отстраниться, затаиться, предоставив истории идти, как ей заблагорассудится. Моя правда – она самая простая. И, может быть, поэтому самая трудная – я должен защитить свою землю, своих людей, своё будущее, которое ещё только должно случиться. И я постараюсь сделать всё, чтобы оно стало хоть чуточку светлее.

[1] Русская освободительная армия (РОА, нем. Russische Befreiungsarmee) – название большинства коллаборационистских русских антисоветских частей и подразделений вермахта, преимущественно использовавшихся на уровне отдельных батальонов и рот, созданных руководством нацистской Германии из числа советских военнопленных и белоэмигрантов в 1942–1944 годах, во время Второй мировой войны, с ноября 1944 года также использовавшееся по отношению к одному из крупнейших коллаборационистских вооружённых формирований, которое действовало как Вооружённые силы Комитета освобождения народов России (КОНР).

Глава 11

Жизнь в оккупированном фрицами Рославле, несмотря ни на какие потрясения, текла своим чередом. По улицам города, среди руин и развалин, вместо советских военных патрулей теперь важно вышагивали патрули в мышиной форме вермахта. На каждом перекрёстке были оборудованы стрелковые точки с пулемётами, защищённые пирамидами из мешков с песком. На стенах домов болтались свежие приказы на немецком и русском, с угрозами расстрела за малейшее неповиновение.

Обычные люди, так и не сумевшие или не пожелавшие покинуть город вместе с отступающими войсками, жили теперь по новым правилам, установленным захватчиками. Комендантский час – с девяти вечера до четырёх утра. Выходишь после означенного времени – получишь пулю. Хранение оружия, радиоприёмников, да что там – даже велосипедов, которые приказали сдать в кратчайшие сроки, – всё это под страхом расстрела.

Регистрация бывших партийных работников, комсомольцев, евреев, сотрудников НКВД – тоже под страхом смерти. Людей насильно сгоняли на работы: разбирать завалы, чистить улицы, хоронить погибших. Платили за это мизерными пайками – так, чтобы не поумирали с голоду. С продовольствием в Рославле было туго.

Но в особняке баронов фон Вебер жизнь текла совсем иначе. Здесь, за высоким каменным забором с приведёнными в порядок коваными воротами, текла совершенно другая жизнь. В столовой постоянно пахло готовящейся едой, а запах свежей выпечки постоянно витал в особняке. Здесь не голодали, скорее, наоборот.

Фича, тем временем, окончательно освоился в своей новой роли. Предатель‑радист, который ещё неделю назад дрожал от страха при каждом шорохе, теперь ходил по особняку спокойно, уверенно. Я видел, как он изменился: исчезли нервозность и дёрганность, Фича стал уравновешенным и собранным, превратившись в идеального напарника.

Штемпель, напротив, нашёл себе совершенно иное занятие – теперь он ходил хвостом за Савелием, перенимая у старика всё хозяйские премудрости. Я видел, как они вместе обходили особняк: Савелий вышагивал впереди с побрякивая связкой с ключами, а Штемпель семенил за ним с блокнотом в руках, записывая каждое слово старика.

– Вот это, паря, – Савелий указывал на люстру в холле, – хрусталь чешский. Его надо протирать раз в неделю, не чаще. И только мягкой ветошью, иначе потускнеет и царапины пойдут.

Штемпель кивал, записывал:

– Понял, Савелий Лукич. Мягкой тряпкой. Раз в неделю.

– А вот эту мебель надо натирать воском раз в месяц. И следить, чтобы прислуга воск основательно втирала!

– Понял, Савелий Лукич, специальным воском раз в месяц.

Меня, откровенно говоря, забавляла эта картина. Соколов, ещё недавно занимавший довольно высокий пост в советской комендатуре и имевший майорское звание, теперь решил срочно переквалифицироваться в управляющего поместьем. Предатель искал тёплое местечко и, похоже, его нашёл.

Вопрос, надолго ли? Ибо спускать ему с рук измену Родине я не собирался.

Савелий, надо сказать, относился к этому с одобрением – заниматься особняком ему было уже тяжело. Вот он и учил Штемпеля, как правильно надо прислуживать новым хозяевам, чтобы со временем стать абсолютно незаменимым.

Старый барон постепенно подготавливал нас с Вебером и Фичей к выполнению новой миссии – рана Макса постепенно беспокоила его всё меньше и меньше. Однажды за ужином, когда фон Лангерман, посещавший дом Веберов с завидной регулярностью, уже удалился, Карл Фридрихович неожиданно произнёс, обращаясь ко мне:

– Николай, – сказал он по‑немецки (в компании генерала разговор обычно вёлся на этом языке), – вот всё у тебя хорошо. Но есть одна вещь, которая меня весьма раздражает…

Я поднял глаза. Старый барон смотрел на меня внимательно, даже как‑то пронзительно – сквозь свои тонкие стёклышки пенсне, которые он надел после ужина.

– Твой немецкий, – продолжил он, – весьма хромает. И слушать его постоянно – это что‑то сродни зубной боли. С этим надо срочно что‑то делать.

Максим, сидевший напротив, кивнул:

– Отец прав, Пушкарь. Я тоже это заметил. Ты хорошо понимаешь по‑немецки, говоришь более‑менее бегло, но твоё произношение…

Старый барон задумчиво постучал пальцами по столу:

– Тебе много придётся общаться по‑немецки, мой друг. Иногда будет нужно, чтобы немцы принимали тебя за своего. Эту проблему надо срочно исправлять – нужен хороший учитель. Будешь заниматься с ним каждый день по несколько часов. Ну, и общение с нами теперь только по‑немецки… Твоё произношение должно быть безупречным. Однако заниматься с тобой языком нам недосуг. Макс, займись этим.

Младший Вебер кивнул:

– Хорошо, отец. Я подумаю, где найти учителя…

– Только не тяните с этим.

В зале повисла тишина. Учитель немецкого, говорите? Это же хороший шанс повстречаться с Зубовым – моим связным, работающим в Рославле под прикрытием. Он – настоящий учитель в местной школе, правда, математики. Но это идеальная возможность с ним встретиться, не вызывая никаких вопросов у старого барона! Ведь он сам распорядился найти учителя – вот я и ищу.

– Ваше благородие, если позволите… Я знаю одного учителя в местной школе. Правда, он учитель математики, – озвучил я свои мысли. – Но он говорил, что у них есть отличный учитель немецкого. Можно попробовать к нему обратиться.

Старый барон прищурился:

– Учитель настолько хорош?

– Не знаю, – пожал я плечами, – я с ним не знаком. Но могу разузнать.

– Разузнай, – распорядился старик. – Надо бы проверить его знания… Вот что, пригласи его ко мне в ближайшее время. Если язык он действительно знает, пусть поработает и с тобой, и с радистом – ему тоже будет полезно подтянуть произношение. Хотя у него будет получше…

– Понял, герр Вебер, – кивнул я. – А что предложить ему в качестве оплаты? Не будет же он за так…

– Наше расположение, – усмехнулся старик. – Но если немецкий язык у него действительно хорош, думаю, найдём, что ему предложить.

– Понял, герр Вебер, – кивнул я. – Займусь этим сегодня же.

– Вот что мне нравится в тебе, Николай, так это твоя исполнительность, – довольно произнёс Карл Фридрихович. – Ты никогда не откладываешь дела в долгий ящик. Скажи, в твоём роду не было немцев?

– Не знаю, ваше превосходительство, – пожал я плечами. – Долгой родословной у меня нет, а родители – русские.

– Ладно, действуй, – кивнул старик. – Если успеешь привести своего учителя до… – он бросил беглый взгляд на часы. – Успеешь до семи – семи тридцати вечера, я приму его сегодня. И лучше поспеши, чтобы успеть до комендантского часа.

Я облегчённо выдохнул, стараясь, чтобы этого никто не заметил. Всё получилось так, как я и рассчитывал. Теперь я смогу спокойно увидеться с Зубовым. Только бы в его школе нашёлся учитель немецкого, и тогда вообще ко мне хрен придерётся.

Я вышел из особняка, когда часы в столовой пробили шесть пополудни. Вечер в оккупированном Рославле был тихим и тревожным – по улицам шли редкие прохожие, стараясь не попадаться на глаза немецким патрулям. Я шёл быстро, но не суетясь: в кармане лежал пропуск, подписанный лично фон Лангерманом. С такой бумажкой меня не имели права задерживать даже самые ретивые патрульные, и даже в комендантский час.

До улицы Советской я добрался минут за пятнадцать. Забежал в тёмный подъезд с обшарпанными стенами и поднялся по скрипучей деревянной лестнице на второй этаж. Я огляделся – на лестничной клетке никого не было, а затем крутанул ручку механического звонка квартиры номер четырнадцать, где проживал Зубов. Где‑то внутри глухо тренькнуло.

Ждать пришлось недолго – буквально сразу за дверью послышались неторопливые шаги. Затем щёлкнул замок, и дверь приоткрылась. В щель выглянул Зубов. Увидев меня, он едва заметно кивнул и распахнул дверь пошире.

– Заходи, – тихо произнёс он, заглядывая в коридор. Убедившись, что там никого нет, быстро захлопнул за мной дверь и щёлкнул замком.

Я шагнул в небольшой коридорчик, всё так же заваленный всяким хламом, и прошёл в единственную комнату.

– Присаживайся, – тихо произнёс Зубов, указывая на стул. – Что нового? Как сам?

Я сел и глубоко вздохнул. Рассказывать пришлось долго – с того самого момента, как мы перебрались в особняк барона. Зубов слушал внимательно, не перебивая, лишь изредка уточняя некоторые детали. Особенно планы старого барона, его «третью силу» и намерение сначала использовать немцев, а потом повернуть оружие и против них. Когда я закончил, он долго молчал, поправляя пенсне.

– Понятно, – произнёс он наконец. – Значит, старый барон затевает собственную серьёзную игру.

– Именно, товарищ Зубов, – кивнул я. – И это нам на руку. Его ненависть к фрицам надо использовать в собственных целях.

– А что насчёт его сторонников? – спросил Зубов. – Ты ведь говорил, что у него есть список затаившейся в СССР белой сволочи?

– Говорил, – кивнул я. – У него есть тетрадь, в которую он двадцать лет собирал информацию о сотнях людей. Имена, адреса – всё, что можно… Они, по его мнению, могут стать костяком его будущей «освободительной армии».

– И ты знаешь, кто в этом списке? – Зубов посмотрел на меня внимательно.

Я покачал головой:

– Нет. Он не называл конкретных имён. Только обрисовал общую картину. Назвал только одного бывшего полковника лейб‑гвардии, который работает начальником цеха на заводе «Динамо» в Москве. Коммунист с двадцатилетним стажем. Представляешь? А на самом деле – «их человек».

– Вот это маскировка! – восхищённо произнёс разведчик, а затем задумался, постукивая пальцами по столу.

Я ждал, стараясь не сбивать его с мысли.

– Понятно… – произнёс он наконец. – Нам нужен этот список. Получив его, мы сможем вычислить всех предателей в тылу.

– Я это понимаю, – ответил я. – Но добыть этот список будет очень трудно. Барон не расстаётся с тетрадью ни на минуту. Она всегда при нём. Он собирал эти сведения двадцать лет. Это, можно сказать, вся его жизнь, его мечта.

– Значит, нужно найти такой момент, – Зубов посмотрел на меня решительно. – Считай, что это самое важное на данный момент.

– Постараюсь, – кивнул я. – Рискованно, но игра стоит свеч.

– Я тоже это понимаю, – Зубов кивнул. – Если мы получим этот список, мы обезвредим десятки, а может, и сотни агентов противника в нашем тылу. Я передам эту информацию в Центр.

Я молча кивнул, понимая, что риск в этом случае был оправдан. Но как именно добыть тетрадь – я пока не знал. Придётся хорошенько подумать, чтобы не подставиться самому.

– И ещё одно, Пётр Михайлович, – произнёс я. – Старый барон собирается отправить своего сына вместе со мной и Фичей в наш тыл. На встречу с кем‑то очень важным из его «белого сопротивления». Причём тайно от своих «работодателей» из Абвера.

Зубов нахмурился:

– Когда? И куда именно?

– Скоро. Рана гауптманна уже почти зажила, и барон торопит события. Но точное место мне пока неизвестно.

– Понятно, – Зубов снова задумался. – Если мы будем знать конечную точку назначения, сумеем предупредить наших товарищей, чтобы они смогли оказать вам посильную помощь… Аккуратно, не раскрывая вас перед Вебером.

– Как только информация о месте заброски станет известна, я сразу сообщу, – пообещал я. – Через тайник или явку – как получится…

– Хорошо. Это ценная информация. Я сегодня же передам её в Центр. А пока – продолжай играть свою роль.

– Понял, Пётр Михайлович. – Я помолчал, подбирая слова. – И ещё одно… Старый Вебер приказал мне найти учителя немецкого. Сказал, что моё произношение хромает, и мне нужно срочно подтянуть язык. Я сказал ему, что знаю одного учителя в местной школе – вас. А вы, мол, можете порекомендовать коллегу, который преподаёт немецкий.

Зубов приподнял бровь:

– И что он сказал?

– Сказал, если учитель действительно хорош, пусть поработает и со мной, и с радистом. И даже сказал, что примет его сегодня, только устроит проверку на профпригодность.

– Учитель немецкого, значит… – произнёс он, задумавшись. – Есть такой. Только с ним, наверное, не договориться… У нас в школе преподавал немецкий один человек – Барфус Генрих Робертович. Этнический немец, но родился в России. Человек тихий, незаметный. Живёт один, семьи нет.

– А в чём же проблема? – нахмурился я.

– А в том, что его на днях привлекли к работе в комендатуре. Переводчиком. Теперь он каждый день торчит в комендатуре. Не знаю, будет ли у него для вас время.

– А что он за человек? Был рад приходу немцев?

– Насколько я знаю – нет. Человек в годах – ему за шестьдесят. Беспартийный, к большевикам тоже особого тепла не испытывает: его брата в тридцать седьмом году забрали. Так что человек он… так скажем, нейтральный. Ни рыба, ни мясо.

– Понятно… Но попробовать стоит. Старый барон Вебер – большая величина в городе. Да и генерал‑майор фон Лангерман с ним дружбу водит. Думаю, можно попробовать договориться… Давайте его адрес.

Зубов взял листок бумаги и быстро написал адрес:

– Улица Пушкинская, дом семь. Квартира двенадцать.

– Понял, – кивнул я, пряча листок в карман. – Спасибо, Пётр Михайлович.

– Удачи. И… береги себя, – произнёс Зубов, крепко пожимая мне руку.

Я пожал ему руку и вышел из квартиры. До улицы Пушкинской я добрался минут за десять. Шёл переулками, стараясь не попадаться на глаза патрулям: хоть пропуск и был при мне, но лишний раз мозолить глаза фрицам не хотелось. Да и тратить время на всевозможные проверки не было желания.

Седьмой дом оказался типичной дореволюционной постройкой: два этажа, кирпичные стены, облупившаяся штукатурка, кованые решётки на окнах первого этажа. Подъезд – тёмный, с тяжёлой дубовой дверью и облупившейся краской на стенах. Квартира двенадцать оказалась в конце коридора, рядом с ней висел мятый почтовый ящик с номером квартиры.

Звонка рядом с дверью не было, пришлось стучать. Ждать пришлось долго – минуты три, не меньше. Я уже начал думать, что хозяина нет дома, когда за дверью послышались неторопливые, шаркающие шаги. Затем щёлкнул замок, и дверь приоткрылась.

В щель выглянул пожилой мужчина – худой, с редкими седыми волосами, аккуратно зачёсанными назад.

Лицо – бледное, с глубокими морщинами, глаза – серые, уставшие, за тонкими стёклами очков в металлической оправе. На нём был старый пиджак с аккуратной заплаткой на локте, но выглядевший вполне опрятно.

Пожилой учитель внимательно посмотрел на меня через стёклышки очков. Настороженность в его глазах я прочёл влет.

– Вам кого, молодой человек? – спросил он.

– Барфус Генрих Робертович? – вежливо поинтересовался я. – Меня зовут Николай. Я от Петра Михайловича Зубова.

Услышав имя Зубова, мужчина кивнул:

– А, от Петра Михайловича… Заходите, молодой человек, не стойте в дверях. Только не шумите, пожалуйста – соседи у меня в последнее время нервные.

Он распахнул дверь, и я шагнул в небольшой коридорчик – чистый, аккуратный. На вешалке висел видавший виды матерчатый плащ, у стены стояли старые калоши. Я прошёл в маленькую комнату – небольшую, но уютную. У стены стоял книжный шкаф, забитый книгами. Посреди комнаты – круглый стол, накрытый белой скатертью.

– Присаживайтесь, – Барфус указал на стул напротив стола, а сам сел в старое продавленное кресло. – Что же вы хотели от меня, молодой человек? От старого учителя немецкого языка?

– У меня к вам срочное дело, Генрих Робертович, – ответил я, присаживаясь на указанное место. – Мне нужен учитель немецкого – для меня и ещё для одного человека. Нужно поправить произношение, ну и всё остальное…

– Простите, молодой человек, но я уже занят – немцы привлекли меня переводчиком в комендатуру. Я бы и с радостью вам помог, но свободного времени у меня, увы, нет.

– А если я договорюсь с комендатурой?

– Боюсь, мой юный друг, у вас ничего не получится, – уныло произнёс Барфус.

– Я бы не стал делать столь скоропалительные выводы, Генрих Робертович. Я сейчас работаю на барона фон Вебера. Слышали о таком?

Барфус приподнял бровь:

– Господи, Карл Фридрихович что, вернулся из Германии?

– Уже неделю как здесь, – кивнул я. – Он вполне может договориться…

– Можете мне не объяснять, – усмехнулся учитель. – Я прекрасно знаю, кто такой фон Вебер. Я давно с ним знаком…

Глава 12

Барфус тяжело вздохнул и откинулся на спинку кресла. В его глазах появилась тоска.

– Я преподавал немецкий язык в Рославльской мужской гимназии. Ещё до революции. И сын Карла Фридриховича – тогда ещё молодой Максимилиан – был одним из моих учеников.

Я чуть не присвистнул от неожиданности. Вот это поворот! Значит, Барфус учил немецкому самого Макса Вебера! Такого учителя старый барон не мог не одобрить.

– Он был лучшим учеником, – продолжил Барфус, и в его голосе прозвучали тёплые нотки, – ведь немецкий – это его второй язык. Мы, этнические немцы, никогда не забывали своих корней, даже проживая в России не первым поколением… – Он помолчал, потом горько усмехнулся. – Жаль, что всё так вышло… И ведь хорошо жили до революции… А после всё наперекосяк пошло…

Я молчал, не перебивая старого учителя, давая ему выговориться. Видимо, нечасто он разговаривает на эти темы.

– У меня вот брата в тридцать седьмом забрали – ни за что, по доносу какого‑то завистника. Дали пять лет лагерей. Не пережил. Мне бы теперь радоваться приходу немцев… Но, нет, глядя, что они творят на нашей земле… Я перевожу много документации в комендатуре… И ужасаюсь… Советскую власть я после всего не могу. Но немцы… Я не ожидал такого… Я почти перестал спать, молодой человек… – грустно закончил он и замолчал.

– Понимаю вас, Генрих Робертович, – ответил я. – Я тоже не в восторге от всего происходящего. Но что по моему вопросу? Будете меня учить?

– Хорошо, – произнёс наконец учитель. – Я согласен. Если Карл Фридрихович сумеет договориться с комендатурой. Мои нервы больше не выдержат этого кошмара. Вы хоть знаете, что они намерены сделать с евреями?

– Что? – спросил я, хотя прекрасно это знал.

– Нет‑нет, я не буду вам этого говорить, – замотал головой старый учитель. – Но это чудовищно! Так люди не должны… Когда приступать?

– Для начала нам нужно переговорить с Карлом Фридриховичем. Мы к нему успеваем, если пойдём прямо сейчас.

Он поднялся из кресла, подошёл к шкафу и достал оттуда более приличный пиджак – тёмно‑синий, без заплаток. Надел его, поправил воротник рубашки, повязал старый, но чистый галстук. Он преобразился буквально на глазах – из уставшего старика превратился в уважаемого педагога.

– Пойдёмте, – произнёс он, беря с полки потёртый кожаный портфель. – Я готов к собеседованию.

Мы вышли из квартиры. Барфус запер дверь, мы спустились по лестнице и вышли на улицу. Барфус, несмотря на возраст, шагал бодро. По дороге он молчал, лишь изредка поглядывал по сторонам. До особняка Веберов дошли минут за десять. Ворота были открыты – у входа топтался Савелий, что‑то опять поясняя Штемпелю. Потом его взгляд упал на Барфуса, и в глазах старика мелькнуло узнавание.

– Генрих Робертович? Это вы? – удивлённо произнёс Савелий. – Я вас помню, вы ещё в гимназии преподавали!

Барфус слабо улыбнулся:

– Савелий Лукич? Я тоже вас узнал. Очень рад нашей встрече. – И учитель протянул руку старику.

Савелий просиял, пожав руку учителю – он был рад, что тот его вспомнил.

– Прошу, господин Барфус. Барин сейчас в кабинете, работают‑с.

– Я провожу. – Подхватив учителя под локоть, я повёл его к парадному крыльцу.

Мы прошли через холл – Барфус оглядывался по сторонам с плохо скрываемым волнением. Мы дошли до кабинета барона. Я постучал, услышал «войдите» и открыл дверь. Карл Фридрихович сидел за массивным дубовым столом. При виде нас на его лице мелькнуло удивление.

– Генрих Робертович? Вот это встреча! Признаюсь, я этого не ожидал.

Барфус поклонился:

– Добрый вечер, Карл Фридрихович. Тоже весьма рад вас видеть в добром здравии. И тоже не ожидал до сего дня, что вновь увижу вас.

– И не говорите – наступили поистине безумные времена. – Барон поднялся из кресла, подошёл к учителю и пожал ему руку. – Присаживайтесь, Генрих Робертович. Мы с вами еще поговорим… Николай, – довольно произнёс старый барон, – это лучший выбор, который только возможен. Высокий профессионализм Генриха Робертовича мне прекрасно известен – Макс до сих пор вспоминает ваши уроки.

Барфус слабо улыбнулся, присаживаясь на предложенный бароном стул:

– Спасибо, ваше превосходительство, за столь высокую оценку моего скромного труда.

– Не прибедняйтесь, Генрих Робертович. И вообще – такой человек, как вы, мне просто необходим. И не только в обучении немецкому моих людей… Будете работать у меня на постоянной основе? – спросил он. – Достойную оплату обещаю. А также защиту. Никто вас в этом городе не тронет и косо не посмотрит! Не будь я фон Вебером! Моё слово.

– Благодарю вас, Карл Фридрихович, за оказанную честь. Я и мечтать об этом не смел. Только…

– Только что? – нахмурился старый барон.

Барфус замялся, нервно теребя край пиджака:

– Дело в том, что я теперь в комендатуре… переводчиком… они так просто меня не отпустят. Майор Шнайдер… он не поймёт… расценит это как саботаж…

– А, вот оно что! – Лицо барона прояснилось, и он самоуверенно усмехнулся. – Генрих Робертович, вы, кажется, не поняли одного – вы теперь не просто учитель немецкого. Вы – человек барона фон Вебера. А барон фон Вебер имеет определённый вес и влияние в этом городе.

Он вернулся на своё место и снял трубку с массивного телефонного аппарата, стоявшего на столе.

– Соедините меня с генерал‑майором фон Лангерманом, – властно произнёс он по‑немецки. – Передайте, что это барон фон Вебер беспокоит.

Пока старик ждал соединения, Барфус смотрел на него с надеждой и страхом, что ничего не получится. Он всё ещё не мог поверить, что Вебер сможет вот так, одним звонком, решить его проблему.

Но я‑то знал, что сможет. Фон Лангерман и старый барон – они были не просто знакомы. Они были друзьями детства. Их семьи знали друг друга ещё до революции. И генерал‑майор, который сейчас командовал всем Рославлем, для Карла Фридриховича был не начальником, а старым приятелем.

– Вилибальд, дружище, это Карл. Прости, что беспокою в такое время… Да, всё хорошо… Слушай, у меня к тебе дело. Весьма важное для меня.

Он помолчал, слушая собеседника. Потом продолжил:

– Мне нужен один человек. Учитель немецкого – Генрих Робертович Барфус. Он сейчас работает в комендатуре, переводчиком. Так вот, Вилибальд, он мне нужен. На постоянной основе. Будет работать у меня… Да‑да…

Барон выслушал ответ, а позже продолжил:

– Понимаю‑понимаю… Знающих немецкий язык в городе мало… Но, Вили, ты же знаешь – я редко о чём‑то прошу… Пусть найдут себе другого переводчика. А Барфус – он мне нужен. Это моя личная просьба…

Ещё пауза. Потом барон усмехнулся – широко, удовлетворённо.

– Вот и отлично. Спасибо, Вилибальд. Ты – настоящий друг. Жду тебя у нас на ужин, как обычно.

Он повесил трубку и повернулся к нам с донельзя довольным видом человека, который только что получил желаемое.

– Всё, Генрих Робертович, – произнёс он. – Ваш вопрос решён. Завтра же вас освободят от обязанностей в комендатуре. Теперь вы работаете только у меня. Нам, русским немцам, нужно держаться вместе.

Барфус сидел неподвижно и ошеломлённо моргал. Он не мог поверить, что всё так просто. Что ему больше не нужно будет каждый день ходить в комендатуру, переводить допросы, читать документы о расстрелах, о депортациях, об «окончательном решении еврейского вопроса»…

– Ваше превосходительство… – прошептал он. – Я… я не знаю, как вас благодарить…

– Не надо благодарить, – махнул рукой барон. – Просто делайте хорошо свою работу. Вы человек образованный, с широким кругозором. Мне такие люди нужны.

Барфус кивнул, всё ещё не веря в происходящее. Потом поднялся, снова поклонился:

– Я готов служить вам, Карл Фридрихович. Верно и честно.

– Вот и отлично! Завтра начинаете занятия с моими людьми. И помните – вы теперь под моей защитой. Никто вас не тронет. А вообще, подумайте о переезде в мой особняк, если вас ничего не держит дома. Вы женаты? Есть семья, дети, внуки?

– Нет, – мотнул головой учитель. – Никого – один как перст.

– Тогда собирайте вещи, мои люди покажут вам вашу комнату. А теперь прошу меня извинить – мне еще нужно поработать… Но я с вами не прощаюсь, Генрих Робертович – увидимся за вечерним чаем, нам есть, что вспомнить. Николай, возьми машину и помоги уважаемому учителю собраться.

– Сделаю, Карл Фридрихович, – ответил я.

Мы вышли из особняка. Савелий, увидев, что я направляюсь к машине, стоявшей во дворе, тут же подскочил ко мне с вопросом:

– Ты куда это собрался, паря?

– За вещами Генриха Робертовича, – ответил я, указав на учителя. – Карл Фридрихович распорядился, чтобы учитель к нам переезжал.

Савелий одобрительно кивнул:

– Эт дело! Помощь нужна?

– Да какая помощь? – принялся отнекиваться Барфус. – У меня вещей – кот наплакал. Я бы и один справился. Зачем вообще машину гонять?

– Комендантский час скоро, – напомнил я. – А на машине мы мигом домчим. Садитесь, Генрих Робертович! – Я распахнул дверцу авто перед учителем.

Мы уселись в «Опель‑Блиц», который любезно предоставил нам фон Лангерман, пока барон не обзаведётся своей техникой, и выехали за ворота. Барфус сначала молчал, глядя в окно. Потом тихо произнёс:

– Странно всё это, Николай… Ещё вчера я был никем… Переводчиком, которого шпыняли немцы… Хотя я и сам чистокровный немец, пусть и выросший в России. А сегодня – человек барона фон Вебера. Под его личной защитой.

– Жизнь штука непредсказуемая, Генрих Робертович, – философски ответил я. – Особенно в наше тяжёлое время.

– Согласен, молодой человек. – Он кивнул, а затем тяжело вздохнул. – Интересно, а бывают ли вообще «лёгкие» времена? Или это на наш век выпало столько испытаний: революция, гражданская? Даже, казалось бы, в мирное время я брата потерял… Сейчас вот война… Сможет ли когда‑нибудь простой обычный человек жить и работать спокойно, без потрясений?

– Вот этого я вам сказать не могу, – пожал я плечами. – Но, как и вы, надеюсь, что это благословенное время когда‑нибудь да придёт.

– Вот и я всё надеюсь… – печально вздохнул Барфус.

– Генрих Робертович, а как там в комендатуре? – осторожно поинтересовался я у старого учителя. – Действительно всё так плохо?

Барфус долго молчал, глядя в окно. Потом произнёс севшим голосом:

– Я видел много страшного, Николай. Очень много. Они планируют… – он запнулся, судорожно сглотнув вставший в горле ком. – Они планируют массовые акции против евреев. Не просто депортации – уничтожение. Целыми семьями… Старики, женщины, дети… Я держал вот в этих руках распоряжения из Берлина… Я видел, как составляют списки… Но это люди! Живые люди! Это чудовищно, Коля! Бесчеловечно… Понимаете?

У меня по спине пробежал холодок – я‑то знал, что планируют нацисты в отношении евреев. Да и не только…

– Они их соберут в одном месте… – продолжил он. – А потом… – Барфус опять судорожно сглотнул. – Потом расстреляют… Всех…

Он замолчал, а я увидел, как дрожат его руки, сжимающие портфель.

– Когда?

– Через две недели. Может, чуть больше. Шнайдер получил приказ из Берлина – провести акцию до конца месяца.

Чёрт возьми, мне нужно опять срочно встретиться с Зубовым, чтобы передать ему эту информацию. Чтобы наши успели предупредить людей, чтобы успеть спасти хоть кого‑то.

– Николай, я старый больной учитель немецкого, – произнёс он шёпотом. – Но я должен хоть что‑то сделать… Хоть как‑то помочь… Это же люди, Коля! Нельзя так с людьми!

– Успокойтесь, Генрих Робертович! Я вас прекрасно понимаю… Но лучше забудьте об этом! Это может и вам выйти боком.

Барфус замолчал, а через минуту мы уже подкатили к его дому.

– Идите, собирайтесь. А я смотаюсь буквально на десять минут – хочу поблагодарить Петра Михайловича за то, что он мне вас посоветовал. А после вернусь за вами.