Текст книги "Дотянуться до легенды. Трилогия (СИ)"

Автор книги: lanpirot

сообщить о нарушении

Текущая страница: 26 (всего у книги 43 страниц)

– Тогда как нам сделать так, чтобы Коля в нужный момент оказался прямо у него перед глазами? – произнёс Павел Анатольевич.

Иванов задумался, глядя на карту Рославля в районе улицы Коммунистической.

– Рыночная площадь… – пробормотал подполковник. – Окна квартиры выходят прямо на неё. На прилавки, на толчею… – Он внезапно поднял голову, и в его глазах блеснул огонёк идеи. – А что, если… – Иванов посмотрел на меня, потом на Судоплатова. – … если Николай постоит за прилавком.

– Что вы имеете в виду, товарищ подполковник? – уточнил я.

– Сделаем тебя барыгой на толкучке, – усмехнулся Иванов. – Рынок – это шум, гам, беженцы, спекулянты. Рано или поздно Вебер выглянет в окно этой проклятой квартиры и увидит знакомое лицо. Ну, по крайней мере, я на это надеюсь.

Судоплатов не сразу ответил.

Он медленно достал папиросу, постучал ею по пачке, но не закурил.

– Что‑то в этом есть… – наконец произнёс майор госбезопасности. – Не факт, что получится… Он хоть и будет на виду, но одновременно – среди других таких же торговцев и покупателей. Но если увидит…

– Павел Анатольевич, а давайте попробуем, – произнёс я. – Другого варианта у нас все равно нет. Судоплатов наконец закурил, выпустил дым и перевёл взгляд на Иванова:

– Хорошо, попробуем. Но только нужно поставить его не просто так, а продавцом от того, кого на рынке хорошо знают.

– Сделаем, – кивнул Иванов. – Возьмем за жабры какого‑нибудь спекулянта.

– Андрей Ильич, у тебя ведь остались те фиктивные документы, которые для нашего героя изготовил Профессор?

Иванов потянулся к сейфу, стоявшему в углу кабинета.

– Конечно, Павел Анатольевич. Вот, – Иванов протянул мне гражданский паспорт. – На имя Панкратова Ивана Степановича. И справка об эвакуации, и даже бронь с вагоноремонтного завода, которую они сами себе и нарисовали.

– Отлично, – кивнул Судоплатов. – Значит, так и порешили – с завтрашнего дня ты, Николай, станешь продавцом‑спекулянтом на рыночной площади.

Глава 20

Уже на следующее утро меня пристроили помощником к полной голосистой старухе, которую все называли, не иначе, как баба Настя. Эта пронырливая бабка торговала на рынке овощами со своего, как она всем рассказывала, огорода – картошка, огурцы, капуста, редиска, пучки укропа и лука – всё это было разложено на её дощатом прилавке, сколоченном из старых ящиков.

Ещё до рассвета меня высадили из неприметной «полуторки» в районе частного сектора, и к домику старухи я добирался уже на своих двоих. Улица была узкая, кривая, с покосившимися заборами и палисадниками, в которых буйствовала крапива да одичавшая малина.

Дом бабы Насти я нашёл без труда – крепкая ладная изба с резными наличниками, добротный двор с палисадником. Но никаких грядок с зеленью, ни парника, ни даже картофельных кустов не было и в помине.

Как меня пристроили к этой торговке, я не спрашивал – такие подробности были мне ни к чему. Вечер я потратил на баню и восстановление сил – утренний бой меня серьёзно измотал.

– Кто там шастает? – донёсся со двора недовольный женский голос, когда я подошёл к калитке.

– Баба Настя? – спросил я. – Я – Иван, от Сергеича. Вам в помощники.

Калитка со скрипом отворилась, и на улицу выглянула старуха. Седые волосы были собраны в тугой пучок под платком. Лицо – круглое, румяное, с хитринкой в маленьких, бегающих глазках. Она прищурилась, оглядела меня с ног до головы и недовольно фыркнула, оценив мою слегка потрёпанную физиономию – рукопашка с немцами не прошла для меня бесследно.

– Ну и видок у тебя, паря… Ладно, заходь, коли пришёл – не торчи в воротах!

Я шагнул во двор, старуха захлопнула за мной калитку и, кряхтя, повела меня к крыльцу. По дороге она не умолкала ни на секунду.

– Опять мне Сергеич своего нахлебника на шею посадил! – ворчала она, поднимаясь по ступенькам. – Помоги, баба Настя, да помоги… Развелось в последнее время дармоедов! Война, видите ли, голод, видите ли… А мне бы кто помог?

– Баба Настя, – тихо произнёс я, – я не дармоед. Как раз помогу! Работать я горазд!

– Ой, тоже мне, работник нашёлся! – всплеснула она руками. – Худой, как щепка, рожа побитая, глаза ввалились… Как работать‑то будешь?

– Хорошо буду, – ответил я.

Бабка скептически хмыкнула, но спорить не стала. Завела меня в избу, усадила за стол, накрытый чистой скатертью, и поставила передо мной миску с дымящейся картошкой, кусок сала и кружку парного молока.

– Ешь давай, – буркнула она.

Я не стал отказываться. Картошка была рассыпчатая, с укропом, сало таяло во рту, а молоко – просто бесподобно. Я уплетал за обе щёки, а бабка Настя, подперев подбородок рукой, наблюдала за мной с нескрываемым любопытством.

– Ладно, – вздохнула старуха, – помощь мне действительно нужна. Поешь – и за работу. Сергеич твой мне, конечно, родня, и я его уважаю, но если будешь плохо работать – выгоню!

Когда я доел и запил всё молоком, бабка Настя поднялась, крякнула и махнула рукой в сторону двора:

– Идём, работничек. Покажу тебе фронт работ…

Мы вышли во двор. У сарая, под навесом, стояла большая деревянная тачка на одном колесе – видавшая виды, с потемневшими от времени бортами. Рядом в сарае – гора мешков с картошкой, ящики с огурцами, капустой, редиской, пучки укропа и лука, перевязанные бечёвкой.

– Вот, – ткнула пальцем старуха. – Загрузишь в тачку пяток мешков картохи, по ящику помидорков и огурчиков! И зелени не забудь. Да смотри, не раструси её по дороге – она у меня нежная, с собственного огорода! – И старуха хитро ухмыльнулась.

Я тоже еле сдержал усмешку – «с собственного огорода», ага. Видел я её плантации.

– Понял, баб Настя. Сделаю в лучшем виде.

– То‑то же! – кивнула она, усаживаясь на завалинку и доставая из кармана фартука семечки. – А я посмотрю, как ты работать будешь. Не ленись, Ванюша!

Я скинул пиджак, засучил рукава рубахи и принялся за работу. Я сноровисто уложил мешки в тачку, складывая их аккуратно, сверху поставил ящики с овощами. Вскоре тачка была нагружена под завязку, а горка мешков и ящиков перевязана для пущей надёжности толстой бечёвкой. Я вытер едкий пот, заливающий глаза, рукавом и выпрямился.

– Ну, – протянула бабка Настя, – а ты, Ванька, оказывается, не совсем рукожоп.

Она поднялась с завалинки, отряхнула юбку и подошла к тачке.

Проверила, основательно ли все держится в телеге, затем подтянула бечёвку и довольно кивнула:

– Ну, поехали, что ль? Вези аккуратно – продукты нынче дороги!

Я ухватился за ручки, навалился всем весом на телегу, толкая её вперёд. Колесо противно заскрипело, но тачка послушно тронулась с места. Баба Настя зашагала рядом, поправляя на ходу платок.

– На рынке не болтай много! – наставительно произнесла она. – И покупателям не груби.

– Понял, баба Настя, – кивнул я. – Не привык я языком чесать, и вежливости учён.

И мы тронулись в путь – скрипучая тачка впереди, ворчливая старуха рядом, а впереди – рославльский рынок. Солнце только‑только взошло, окрашивая крыши домов в бледно‑розовый цвет, город уже просыпался – мычали коровы, лаяли собаки, орали петухи.

Я вёз тачку, а бабка Настя уже вовсю рассказывала, почём нынче картошка, как торговаться с покупателями и почему лучше брать за товар не деньгами, а «натурой».

Прифронтовой рославльский рынок – в простонародье «толкучка» – располагался на обширной площади и в эти дни напоминал скорее стихийный лагерь беженцев, чем обычные торговые ряды. Тысячи людей, что текли из захваченных немцами районов, стараясь как можно быстрее уехать подальше от фронта, пытались сбыть за бесценок какие‑то пожитки, чтобы элементарно разжиться едой.

Здесь все торговали всем, что могло хоть как‑то утолить голод, согреть или дать призрачную надежду на спасение. Площадь была набита гудящей толпой и пропитана запахом немытых тел, конского навоза, табачного дыма и кислой капусты.

По рядам ходили изможденные беженцы, меняющие на еду, что придётся: вышитые рушники, серебряные ложки, нательные кресты, попадались даже добротные дореволюционные самовары и зимние вещи. Рядом суетились спекулянты – шустрые подозрительные мужички в серых пиджаках, предлагающие дефицит: соль, спички, керосин, кусковое мыло.

– Здесь! – распорядилась баба Настя, указав на небольшой прилавок в первом ряду, сколоченный из досок.

Я сноровисто разгрузил телегу, помогая старухе, разложить товар на прилавке. Баба Настя тут же принялась торговаться с какой‑то женщиной, что пыталась выменять несколько килограммов картошки на старинный серебряный поднос.

Но всё моё внимание было приковано не к подносу, а к зданию напротив, где, по нашим сведениям, скрывался раненый резидент Абвера. Бабка тем временем с жаром доказывала покупателям, что весь её товар – с собственного огорода, что она, мол, с утра до ночи в земле копается, что у неё и картошка своя, и огурцы свои, и капуста своя.

Первый день на рынке пролетел в бесконечной суете. Я таскал мешки, разгонял воришек‑беспризорников, отпускал плоские шутки стоявшим рядом на лотках хабалистым тёткам. К вечеру, когда солнце скрылось за крышами, а на площадь легли длинные фиолетовые тени, мы с бабой Настей свернули торговлю. Ничего так и не произошло – Вебер не дал о себе знать.

Второй день начался так же, как и первый, только сегодня баба Настя, видимо, хорошо выспалась и потому меньше бухтела. Я молча таскал ящики, отгонял шуструю детвору, норовящую стянуть огурчик, и внимательно «сканировал» толпу, время от времени бросая взгляды в сторону нужных мне окон, но разглядеть что‑либо не представлялось возможным.

Ближе к обеду к нашему с бабкой прилавку подошёл какой‑то мужик. Ничем не примечательный – поношенный серый пиджак с поднятым воротником и кепка, надвинутая на самые глаза. Лицо – бледное, покрытое мелкой испариной, глаза нервно бегают по сторонам.

Он сделал вид, что рассматривает связки лука, перебирая их дрожащими пальцами, но что‑то в нём меня насторожило. Я сначала даже не понял, кто это – обычный покупатель, которых на рынке масса. Но потом мужик поднял голову, и я увидел его глаза – испуганные, лихорадочные, бегающие.

Я на секунду замер, пытаясь вспомнить, где я мог его видеть. Чёрт возьми, да это же Соколов! Только сейчас он был сам на себя не похож. Мотнув незаметно головой, предатель показал, чтобы я отошел с ним в сторону.

– Баба Настя, я отлучусь на минутку, – бросил я старухе, которая как раз увлечённо торговалась с каким‑то толстым мужиком за ведро картошки.

– Давай‑давай! Только быстро, не отлынивай от работы! – крикнула она мне в спину, продолжая увлеченно спорить с мужиком.

Соколов потащил меня сквозь толпу, петляя между тележками и лотками, пока мы не нырнули в узкий, тёмный переулок за рядами. Он резко остановился и впился в меня взглядом, полным ужаса и недоумения.

– Пушкарь⁈ – выдохнул он, и голос его предательски задрожал. – Ты же… Пушкарь, я не ошибся?

Я нахмурился, придал лицу максимально злобное выражение и тихо прошипел:

– Какой я тебе, нахрен, Пушкарь, дядя? Вали отсюда, ошибся ты!

Соколов нервно дёрнулся, оглядываясь на выход из переулка.

– Выход из окружения, трясина, совместный побег, Вебер жив… – горячо зашептал он.

– Заткнись! – оборвал я предателя, шагнув ближе и схватив его за грудки. – Ты что еще за хрен с горы? Откуда ты меня знаешь? И как на меня вышел? На чекистов работаешь? Говори, падла, а не то придушу!

Соколов нервно сглотнул, его вспотевшие пальцы вцепились в мои руки, пытаясь ослабить хватку, но тщетно.

– Я… я действительно тебя не знаю… Но не чекист, я свой! – зашептал он, часто моргая. – Я знаю Максима Константиновича… Вебера… Это он тебя увидел…

– Кто увидел? – рыкнул я, тряхнув предателя.

– Вебер! – выдохнул Соколов. – Он выглянул в окно… на рынок… Из дома напротив… Увидел тебя за прилавком, узнал.

Я слегка ослабил хватку, но не отпустил его воротник.

– А ты кто такой?

– Я… я тоже его человек, – затараторил Соколов. – Я тоже в группе. Именно я доставал в комендатуре чистые бланки, новые печати и пароли на пропуска.

Я кивнул, делая вид, что перевариваю информацию.

– Так вот ты какой, северный олень, – протянул я, немного смягчая тон, но всё ещё изображая настороженность.

– Какой олень? – округлил глаза Соколов, не понимая о чём это я.

– Ты – олень! – усмехнулся я, отпуская пиджак ублюдка. – Барон упоминал, что у него в комендатуре есть свой человек. Но я с тобой ни разу не пересекался. Соколов жадно глотнул воздуха, протирая шею:

– Да, мы с тобой не встречались – Вебер не хотел, чтобы меня знали в лицо.

– Ладно, допустим, – сказал я, внимательно глядя ему в глаза. – Раз ты его человек… А где сейчас сам Барон?

Соколов нервно поправил кепку, его руки всё ещё мелко дрожали.

– Барон здесь, – прошептал он, ткнув пальцем в сторону рыночной площади. – Прямо напротив рынка, в доме на втором этаже. Пошли, вам надо увидеться.

Я кивнул, отпуская воротник урода.

– Веди, – коротко бросил я. – Только предупреждаю… – Я демонстративно вытащил из кармана ТТ и передёрнул затвор. – Если что не так – первым ляжешь!

– Нет‑нет! – закивал Соколов, лихорадочно вытирая ладонью пот со лба. – Всё чисто!

Мы вышли из переулка, стараясь не привлекать внимания. Соколов шел впереди, сгорбившись и пряча лицо в поднятый воротник. Я держался чуть поодаль, изображая случайного прохожего, но правая рука лежала в кармане пиджака, сжимая рифлёную рукоять «ТТ».

Дом оказался старой дореволюционной постройки, с толстыми стенами и высоченными потолками. Мы поднялись на второй этаж. Соколов остановился перед дверью и постучал особым образом. Затем сам же открыл замок и жестом пригласил меня внутрь.

В квартире было темно – окна закрыты плотными бархатными шторами. Воздух был густым, тяжелым – в нос ударил резкий запах карболки. В глубине комнаты, в старом кожаном кресле, сидел Вебер. Он выглядел скверно. Лицо осунулось, покрылось серой бледностью, губы пересохли и потрескались.

Левая рука была перебинтована и прижата к груди косынкой – бинты уже успели пропитаться темными бурыми пятнами. Но глаза… Глаза у барона горели тем же хищным огнем, что и раньше. Он был ранен, измотан, загнан в угол, но не сломлен. Да, таких противников невозможно сломить, их можно только уничтожить.

Увидев меня, Вебер замер. Его пальцы, лежавшие на коленях рядом с «Вальтером», едва заметно напряглись.

– Точно Пушкарь… – тихо произнес он. Его голос был хриплым, срывающимся. – Так и знал, что ты уцелеешь в этой кровавой свистопляске.

– Уцелел, Максим Константинович, – ответил я. – Я думал, что вас вместе со всеми… того…

Вебер усмехнулся, но усмешка вышла кривой и болезненной.

– Меня сложнее убить, чем тебе кажется, Пушкарь. Садись.

Я отодвинул стул и сел напротив его кресла. Соколов юркнул на кухню.

– Как выбрался? – спросил Вебер, не сводя с меня тяжелого, оценивающего взгляда. – После перестрелки? Там оцепили весь квартал.

– Повезло, – неопределённо пожал я плечами. – А что вообще произошло?

– Айболит… – ответил гауптманн. – Он нашёл моё золото в тайнике… Жадная уголовная тварь! Вместе с Профессором они надумали меня убрать и смыться с наследством. Но убить меня им не удалось.

– Они оба сдохли? – уточнил я, хотя отлично об этом знал.

– А ты как думаешь?

– Туда им и дорога. На уголовников полагаться нельзя – подведут в самый ответственный момент.

Вебер замолчал, продолжая пронзительно сверлить меня взглядом.

– Как ты уцелел, Пушкарь? – вновь повторил он свой вопрос. – База на кожевенном заводе тоже уничтожена. Её кто‑то сдал чекистам…

– Ну, да, логично, – не стал я тут же отпираться, выбрав совершенно другую тактику, – если кто‑то уцелел – тот и навёл. Я бы сам так подумал. Вот только вы, Максим Константинович, до сих пор здесь, а не в подвалах НКВД.

– Ты прав, – тихо произнес он. – Если бы ты был чекистом, меня уже взяли. Прости, Пушкарь. Нервы…

Он помолчал, собираясь с мыслями.

– Ситуация сложилась критическая, – наконец продолжил гауптманн, немного отдышавшись. – Задание провалено, сеть уничтожена. Агенты мертвы, а я серьёзно ранен. Из всей группы остался только ты, да трусливая чернильная душонка, – он кивнул в сторону кухни, где скрылся Соколов. – Наша задача – продержаться несколько дней до взятия города войсками вермахта. Только боюсь, что без врача я не дотяну…

Я внутренне выругался, лихорадочно прикидывая варианты. Если этот говнюк сдохнет от заражения крови, моя легенда под именем «Пушкарь» пойдет лесом. Вебер мне нужен живым.

– Я пытался сам… но не смог… – тяжело дыша, продолжил гауптманн. – А этот… помощник… – Я понял, что он имеет ввиду Соколова. – Его штормит от одного вида крови… Врача мне надо, Пушкарь…

– С врачом проблема, Максим Константинович, – произнес я твердо, поднимаясь со стула. – В городе такой шухер стоит… Но рану действительно надо чистить. И пулю доставать. Если разрешите, я могу попробовать.

– Ты? Артиллерист? – Вебер скептически усмехнулся. – Не смеши меня… Хотя… – тихо произнес он, и в его голосе послышалось раздумье. – В болоте, когда мы с Дороховым шли… Костюк, да? Я видел. Как рану ему чистил, как порох жег… – Вебер сделал паузу, тяжело сглотнув. Он снова посмотрел мне в глаза, и на этот раз в его взгляде не было прежнего скепсиса. – Ладно… Попробуй. Хуже всё равно не станет.

– Соколов! – позвал я. – Спирт есть или водка? Еще кипяток нужен. Чистые тряпки… Живо!

Появившийся в дверях Соколов кивнул и снова юркнул на кухню, а я подошел к креслу.

– Терпеть придется, барон, – тихо произнес я. – Будет больно. Но если хотите дожить до прихода немцев – придётся потерпеть.

Гауптманн лишь стиснул зубы и кивнул. Я начал осторожно развязывать старую повязку – бинты намертво прилипли к краям раны, так что пришлось повозиться, чтобы от них избавиться. Когда я снял верхний слой, в нос ударил тяжелый, сладковатый запах начинающегося воспаления. Кровотечения уже не было, рана затянулась коркой, но ткани вокруг багрово вспухли, а из глубины сочилась мутная желтоватая жидкость.

Соколов вернулся, неся таз с кипятком, бутылку спирта, кухонный нож с тонким лезвием.

– Придется резать, герр гауптманн, – сообщил я немцу. – Пуля ушла глубоко, и сама не выйдет.

– Давай уже, не тяни! – произнёс Вебер и зажмурился.

Глава 21

Я внимательно осмотрел рану: входное отверстие было небольшим, края – рваные и воспалённые. Вспухшие ткани вокруг раны стали неестественно горячими и плотными на ощупь. Из отверстия сочилась мутная желтоватая жидкость – гной, смешанный с сукровицей.

Кожа по краям раны лоснилась, сильно натянутая воспалением. Пуля ушла глубоко – через неповреждённые ткани её не нащупать.

Я выпрямился и повернулся к Соколову, который стоял в дверях кухни, бледный и перепуганный.

– Слушай меня внимательно, – произнёс я. – Мне нужно еще несколько вещей…

Соколов кивнул, судорожно сглотывая слюну.

– Первое: перекись, если есть, либо соль обычная, поваренная, либо марганцовка. Второе – стрептоцид. Белый такой порошок в таблетках или в баночке.

Соколов замер, моргая.

– Стреп… что?

– Стрептоцид! – повторил я терпеливо. – Белый порошок. В аптечке должен быть. Есть здесь аптечка?

– Кажется… кажется, есть… – забормотал Соколов. – Я сейчас!

– Вот и принеси. И ещё – пинцет, чтобы пулю из раны вытащить можно было.

Соколов растерянно посмотрел на свои руки.

– Пинцет… Щипцы… Не знаю… Может, ножницы маленькие принести? Или…

– Ладно, неважно, – махнул я рукой. – Тащи всё, что есть! Разберёмся по ходу пьесы. И давай быстрее!

Соколов кивнул и вылетел из комнаты, едва не споткнувшись о порог.

Я повернулся к Веберу. Гауптманн смотрел на меня тяжёлым, оценивающим взглядом, и на этот раз в его взгляде не было прежнего скепсиса. Я поискал глазами что‑нибудь, что он мог бы закусить зубами. Нашёл на столе чистое полотенце, что притащил Соколов, и скрутил его в плотный жгут.

– Закусишь, как начнем…

Вебер взял полотенце и положил себе на колени.

– Хорошо.

Соколов вернулся минут через пять, запыхавшийся, с красными пятнами на щеках. Он принёс солонку с крупной солью, маленькую жестяную баночку с белым порошком и… маленькие узкие плоскогубцы с длинными тонкими губками.

– Стрептоцид нашёл… – пропыхтел Соколов, выставляя всё на стол. – И плоскогубцы… в ящичке с инструментами нашлись… Перекиси нет, как и марганцовки.

– Сойдёт, – кивнул я, беря плоскогубцы в руку и проверяя, как они смыкаются. Узкие губки – то, что нужно: войдут в раневой канал и ухватят скользкий свинец.

– Молодец. А теперь иди и как следует все это прокипяти. – И я всучил ему нож и плоскогубцы. И еще прокипяти полотенце!

Я взял одно из чистых полотенец, принесённых им ранее, и быстро разорвал его на несколько квадратных лоскутов. Медицинских тампонов у нас, естественно, не было, но их роль отлично выполняли куски ткани.

– Опустишь эти лоскуты в таз с крутым кипятком, – распорядился я, протягивая лоскуты предателю. – Пусть проварятся пару минут – это хоть как‑то заменит стерилизацию. – Затем достанешь, дашь ему немного остыть и тщательно выжмешь. Для впитывания крови нужна сухая… Но ждать, пока она высохнет, некогда – чуть влажная тоже пойдет. Только хорошо отожми! И руки спиртом протри!

Соколов хотел было возразить, но, встретив мой взгляд, лишь кивнул и юркнул в коридор.

Я налил в кружку спирт и протянул Веберу.

– Пейте, герр Вебер. Залпом. И не морщитесь – сейчас это лучшее обезболивающее, которое у нас есть.

Гауптманн взял кружку, понюхал – и одним движением опрокинул в рот. Сглотнул, поморщился, и по его щекам разлился болезненный румянец.

– Добавки дам перед самой операцией, – предупредил я. – Пусть эта доза немного подействует.

Он кивнул, а я снял пиджак и засучил рукава рубахи. Руки я заблаговременно помыл, а сейчас тщательно обработал спиртом.

– Придётся расширить вход, – сообщил я немцу, – иначе пулю не достанем. Но сначала подготовим всё необходимое.

Поскольку ни перекиси, ни марганцовки здесь не было, я быстро приготовил тёплый солевой раствор – насыпал в кружку с кипятком пару щедрых ложек соли, размешал до растворения и остудил до терпимой температуры. Пока я готовил раствор, Соколов прокипятил мои «хирургические инструменты» и принёс их назад, вместе с отжатыми стерилизованными лоскутами ткани.

Я налил Веберу еще спирта, дождался, когда он его осилит, и приступил к ране. Для начала я решил основательно промыть раневой канал, вымывая из него сгустки крови, остатки омертвевших тканей и мелкие инородные частицы. Вебер дёрнулся, когда я прикоснулся к ране, но сжал в зубах жгут и не издал ни звука.

Я взял в руки нож, перехватывая его поудобнее. Вебер зажмурился, а я аккуратно рассёк края раны, расширяя вход. Ткани поддавались с неприятным влажным чавканьем, попутно я осторожно старался отделить уже омертвевшие куски плоти. Кровь потекла опять – тёмная, густая, почти чёрная.

Я тут же взял прокипячённый лоскут и аккуратно прижал его к ране, промакивая выступившую кровь. Затем я обильно полил раневой канал солевым раствором, вымывая из него грязь. Вебер дёрнулся, но сжал зубы на полотенце и не издал ни звука.

Когда рана стала относительно чистой, я осторожно ввёл лезвие ножа в расширенный раневой канал. Ткани были рыхлыми, отёкшими, горячими. Глубже, под слоем отёкшей плоти, я наткнулся на что‑то твёрдое. Вот она – пуля! Я отложил нож, взял стерильные плоскогубцы и ввёл их узкие губки в рану. Нащупав пулю кончиком инструмента, я аккуратно раздвинул мышечные волокна, крепко ухватив край деформированной пули.

– Сейчас вытащу, – предупредил я. – Будет больно. Держитесь, герр Вебер.

Немец кивнул и судорожно вгрызся зубами в свёрнутое полотенце. Я потянул. Пуля не поддавалась – застряла в мышечных волокнах, зажатая поврежденной и опухшей плотью. Пришлось слегка провернуть плоскогубцы, расширяя путь, и резко потянуть на себя.

Вебер выгнулся дугой, из его горла вырвался глухой сдавленный хрип. Я вынул плоскогубцы из раны вместе с зажатой пулей. Расплющенный свинцовый «грибок», покрытый тёмной свернувшейся кровью, оказался у меня в руках. Тело барона обмякло – и я на секунду подумал, что он потерял сознание.

Но нет – Вебер открыл глаза, тяжело и хрипло дыша. Лицо – белое, как полотно, лоб покрыт крупными каплями липкого пота. Но взгляд – ясный.

– Вот, – произнёс я, показывая ему пулю. – Достал.

Гауптманн усмехнулся – криво и болезненно:

– Спасибо… Пушкарь…

Я бросил пулю на стол. Затем снова обильно промыл рану тёплым солевым раствором, вымывая остатки крови и мелкие частицы. Когда рана стала относительно чистой, я открыл жестяную баночку со стрептоцидом, густо присыпав им внутреннюю полость раны.

– Теперь главное, чтобы не началось нагноение, – произнёс я, сворачивая в плотный тампон чистый, прокипячённый лоскут. – Зашивать не будем – положим тампон для оттока, а сверху забинтуем.

Я аккуратно вложил тампон в рану, затем начал бинтовать. Вебер лежал в кресле, тяжело дыша. Глаза закрыты. Лицо – серое, землистое. Но, стоит признать, держался он молодцом.

– Рана серьёзная, Максим Константинович, – произнёс я, закончив бинтовать. – Сейчас я её обработал, как мог. Но воспаление уже пошло – это плохо. В ближайшие сутки‑двое будет видно, возьмёт верх организм или зараза.

– Хрен ей, этой заразе, а не Макс фон Вебер! – прокаркал немец, закрывая глаза.

– Повязку будем менять часто. Промывать рану… Но вам нужен настоящий врач, герр гауптманн. Я, увы, сделал всё, что мог…

Вебер медленно открыл глаза. Посмотрел на меня – долго, внимательно.

– Будем надеяться, что наши войска вскоре возьмут это чёртов город, – тихо прохрипел он. – Идти к врачу сейчас нельзя…

– Вот и я о том же, – кивнул я. – Так что молите бога, чтобы организм ваш крепким оказался.

И чтобы до прихода немцев вы дотянули.

Вебер лежал в кресле с закрытыми глазами, его грудь тяжело вздымалась. Спирт начал действовать – черты лица разгладились, дыхание стало ровнее. Я молча собирал со стола окровавленные лоскуты, использованные тампоны и грязные тряпки.

Запах в комнате стоял тяжёлый – смесь спирта, крови, пота и того сладковато‑тошнотворного аромата, который издаёт воспалённая, гниющая плоть. Соколов стоял в дверях, прижавшись спиной к косяку, и смотрел на меня широко раскрытыми глазами. В его взгляде читалась смесь ужаса и какого‑то болезненного восхищения.

– Убери всё это, – бросил я ему, кивнув на стол с окровавленными тряпками. – И постарайся, чтобы никаких следов. Понял?

– Сожгу в титане, – Соколов судорожно кивнул, подхватил таз с кровавой водой и рванул из комнаты. Слышно было, как он спотыкается в коридоре, роняет что‑то, матерится вполголоса.

Я повернулся к Веберу. Гауптманн приоткрыл один глаз, посмотрел на меня.

– Откуда ты такой взялся, Пушкарь? – хрипло произнёс он. – Всё‑то ты можешь, всё‑то ты умеешь…

Я пожал плечами:

– Жизнь научила, Максим Константинович.

Барон закрыл глаза, и я подумал, что он заснул. Но через минуту Вебер снова заговорил – тихо, почти шёпотом, словно боясь растратить последние силы.

– Слушай меня, Пушкарь… Ситуация – хуже некуда. Сеть уничтожена. Остались только мы с тобой, да эта чернильная душа на кухне… Связи с командованием нет…

– Есть связь, Максим Константинович, – ошарашил я Вебера. – Фичу мне удалось вытащить вместе с рацией. Что с остальными случилось – не знаю – перестрелка была жуткая.

– Что ты сказал? – Немец резко дернулся на кресле, что мне с трудом удалось его удержать. – Рация и радист уцелели?

– Уцелели, – подтвердил я, и Вебер обмяк в кресле.

– Рассказывай! – решительно потребовал он из последних сил.

– Может, отдохнёте сначала, герр Вебер? – спросил я. – Сейчас‑то я от вас никуда не денусь…

– Нет… Сейчас… – выдохнул он.

Я устало уселся на табурет рядом с креслом Вебера.

– Я услышал выстрелы в саду, – начал я, глядя ему в глаза. – Но я не побежал туда, сломя голову – нужно было осмотреться… Я осторожно подобрался к кустам и увидел Профессора. Он метался между яблонь и палил из «ТТ» в белый свет, как в копеечку. Но в кого он палил, я так и не рассмотрел.

– В меня, Пушкарь… – злобно оскалился немец. – Они хотели отнять мои фамильные драгоценности… И, черт, им удалось лишить их меня! Айболита я ликвидировал, а вот Профессор…

– Он тоже мертв, Максим Константинович – я видел, как его подстрелил милицейский патруль.

– Туда ему и дорога! А как ты уцелел? Повезло, как обычно?

– Как обычно, – не стал я спорить. – Мне удалось уйти, и пошёл к базе на старом кожевенном заводе – других мест, где отсидеться, у меня не было. А нашу базу, где мы жили…

Вебер слушал, тяжело дыша. Его лицо оставалось бесстрастным, но я видел, как ходуном желваки на его лице.

– Что потом?

– Пришёл на базу, – продолжил я, подбирая слова. – К Корявому, Фиче и остальным. Думал, там отсижусь, пока вы не появитесь… Но хрен там – я только зашел, как дверь на первом этаже вынесли к чертям! Чекисты. Много. И все с автоматами.

Вебер тяжело сглотнул.

– Положили почти всех… Не знаю, может, кто еще кроме нас с Фичей уцелел… Он молодец, не растерялся, и когда буча началась – рацию в охапку, и ноги сделал. Через канализацию, по старым дренажным штольням. Отбиваться резона не было – красных нагнали столько… Рацию я тащил на своём горбу – а она тяжеленная, зараза… – Я сделал паузу, глядя на Вебера.

Немец слушал внимательно, но пока молчал.

– Максим Константинович, – тихо произнёс я, – ты же понимаешь: если бы я не побежал сразу за Фичей – там бы со всеми и остался. Других вариантов вообще не было. А так и рацию спас, и радиста.

Вебер медленно кивнул, признавая мою правоту.

– Согласен, Пушкарь, вовремя сообразил, что уходить надо… – Он поморщился от боли в плече. – А без рации…

– Вот и я так подумал, – кивнул я. – Поэтому и тащил эту гробину на себе, да и Фичу тоже, хоть он и трусом изрядным оказался…

– Зато радист хороший, – проскрипел немец. – Дальше что было? – спросил он.

– В промзоне в какой‑то норе затаились, – ответил я. – Там потайных нор хватает. Сидели там сутки. Фича от страха и голода совсем раскис. Денег у нас – ноль, документов нормальных – тоже. Жратвы нет…

Я замолчал, вспоминая, как мы с Судоплатовым и Фичей придумывали это.

– На вторую ночь я понял: если мы не раздобудем деньги и жратву – сдохнем раньше, чем фрицы к Рославлю подойдут. В общем, ствол у меня имелся, патроны тоже.

Вебер приподнял бровь:

– И что? Получилось? Или опять повезло?

– Как говорится – хошь верь, а хошь проверь! Повезло, – я развёл руками. – Темно уже было – а на дороге машина легковая стоит – «ЗиС‑101». Заглохла, похоже. Водитель вышел, капот открыл – ему Фича по темечку кирпичом и приложил. А того, который в салоне сидел, я пристрелил. Но главное не это – при нём портфель был. И в этом портфеле – документы. Я открыл, а там такое…

Вебер широко раскрыл глаза. Даже сквозь боль и слабость я увидел, как в них вспыхнул профессиональный интерес.