Текст книги "Дотянуться до легенды. Трилогия (СИ)"

Автор книги: lanpirot

сообщить о нарушении

Текущая страница: 29 (всего у книги 43 страниц)

Дым, как я и рассчитывал, почти не поднимался – сосновые ветви, раскинувшиеся над головой, задерживали его, и дым рассеивался, не поднимаясь высоко. Я нашёл две подходящие рогатки, раздвоенные на конце палочки, и воткнул их в землю по бокам от костра, а между ними, уже на прямой ветке, подвесил котелок с водой из ручья. Вода быстро начала прогреваться – пузырьки один за другим начали подниматься со дна. Вскоре она весело забулькала.

– Ну, вот, – произнёс я, протягивая к огню руки, – теперь и чайку можно заварить.

Фича сидел напротив, обхватив колени руками, и смотрел на огонь. Затем он глубоко вздохнул и тихо произнёс:

– Знаешь, Пушкарь… Я много думал о том, что со мной произошло… Говорят, две жизни не прожить. А я, выходит, прожил…

Он поворошил угли веткой, и из ямки взметнулись оранжевые искры.

– Первая‑то моя жизнь знаешь, какой была? Контрабандист, зек, агент Абвера… И трус. Трус, Пушкарь! С самого детства – трус. В школе меня пацаны били – я драться не умел, да и не хотел. В диверсионной школе тоже старался быть незаметным. В тюрьме – прятался за спинами серьёзных, типа Айболита. А когда в Рославле на нелегалке осел – так вообще думал, что с ума сойду от страха. Каждую ночь просыпался в холодном поту. Каждого прохожего принимал за чекиста. Каждой тени шарахался. И знаешь, что я понял?

– Что?

– Трусость – она ведь в том, что ты соглашаешься жить со своим страхом. Принимаешь его, делаешь его своим хозяином. Все время до нашей встречи, Пушкарь, я был рабом собственного страха…

Фича поднял на меня глаза – и в них я заметил что‑то новое, чего там раньше не было – решительность и твердость.

– И знаешь, на что моя первая жизнь была похожа? – Он кивнул в сторону покосившейся телеги. – На ту телегу. Гнилую, перекошённую, с отвалившимся колесом. Она стоит лишь только потому, что никто её не трогает. А попробуй тронь – развалится в труху.

Он помолчал, потом тихо добавил:

– А вторая… Я впервые в жизни выбираю сам, как её прожить… Не из страха. Не за подачку. А потому что понял – есть вещи пострашнее смерти. Например – жить и знать, что ты последняя мразь на земле.

Он посмотрел на меня прямо, и понял, что этот монолог для него что‑то вроде исповеди. Наболело, похоже, серьёзно.

– А ты мне первый руку протянул. Не кочевряжился, товарищем назвал, несмотря на моё прошлое. Я этого никогда не забуду…

Я молча кивнул, протянув ему кусок хлеба с салом.

– Жуй, старичок. Мы из тебя еще настоящего героя сделаем.

Фича взял хлеб, и я увидел, что его руки больше не дрожат. Я ловко вскрыл банку тушёнки штык‑ножом – жир застыл белым слоем, под ним темнело мясо в густом желе. Поставив банку у самого костра, я подождал, пока растает жир, а мясо нагреется.

Я достал из вещмешка пачку чаю и щедро насыпал полную горсть прямо в кипяток. Вода мгновенно потемнела, став густо‑янтарной. Я подхватил рогатку и снял котелок с огня, тут же плотно накрыл его жестяной крышкой.

– Постоит минут пять, – сказал я. – Заварится как надо.

Фича кивнул, не сводя глаз с банки тушёнки, которая уже начала аппетитно побулькивать у самого края углей. Жир полностью растаял, превратившись в прозрачную золотистую плёнку, а мясо – тёмное, волокнистое, с прожилками застывшего желе – запузырилось, распространяя вокруг тот самый неповторимый запах, от которого у голодного человека слюнки текут.

– Готово, – произнёс я, поддев банку штык‑ножом и стягивая её с углей. – Давай, старичок, налетай!

Радист не стал церемониться, он ловко отмахнул ножом от буханки два больших куска чёрного хлеба (куски с салом мы уже проглотили) и протянул один мне. Затем, спрятав ладонь в рукав, взял банку и перевернул её над его куском хлеба, вываливая часть содержимого прямо на отрезанный ломоть.

Куски мяса плюхнулись на хлеб, а растаявший жир тут же начал впитываться в хлебный мякиш. Фича впился зубами в хлеб, обжёгся и задышал открытым ртом, пытаясь остудить тушёнку. Я тоже не стал медлить и поступил точно так же – вывалил содержимое банки на хлеб.

Мы жадно уплетали каждый свой кусок, стараясь не уронить ни крошки. Фича даже пальцы облизывал, собирая стекающий с них жир. Закинув в рот последний кусок, он довольно выдохнул:

– Ну вот… Теперь и жить можно.

Я усмехнулся и потянулся к котелку – чаёк как раз настоялся.

– Чу! – Я насторожился – хрустнуло совсем рядом, словно кто‑то неосторожно наступил на сухую ветку.

Мы с Фичей замерли одновременно, словно по команде.

Я медленно, стараясь не издать ни звука, опустил котелок обратно на камень и выдернул из‑за пояса «ТТ». Хруст повторился. Ближе. Кто‑то шёл по лесу, и шёл, не таясь – громко ломая валежник. Я прижал палец к губам, показывая – молчать. И, пригнувшись, бесшумно скользнул в густые заросли, увлекая за собой напарника.

Глава 26

Мы бесшумно нырнули в густые заросли, обступавшие старую торфяную выработку с восточной стороны посёлка. Колючие ветки хлёстко били по лицу, но я не обращал внимания – главное было уйти с открытого места. Фича, спотыкаясь, рванул за мной – принцип – «делай как я» – он усвоил на отлично.

Хруст валежника повторился – уже совсем близко, метрах в тридцати от развалин. Кто‑то, совершенно не скрываясь, пёр по лесу. И это явно не один человек, а целый отряд – слышался приглушённый говор и бряцанье металла.

Я резко остановился – что‑то зацепило мой «расфокусированный» взгляд. Впереди, между двумя кривыми березками, чернел какой‑то узкий провал в земле. Подойдя ближе, я опознал в нём старую дренажную канаву, которой когда‑то пользовались торфорезы для отведения воды от места добычи.

– Фича, сюда! – шёпотом скомандовал я, подтаскивая радиста к засыпанной прелыми листьями яме. – Закопайся в листву. Глубже! И сиди тихо, как мышь. Ни звука, ни шороха. Понял?

Фича испуганно посмотрел на канаву, но спорить не стал. Он ловко спрыгнул в нее, утонув в сухих листьях. Я быстро завалил его всяким мусором и присыпал свежей листвой – с ходу и не заметишь.

– Сиди тихо, – повторил я, – и не высовывайся.

– Понял, Пушкарь, – донёсся из глубины канавы едва слышный шёпот.

Я бесшумно отполз назад, в густые заросли, и выбрал незаметное местечко, откуда просматривалась поляна и подходы к посёлку, и затаился. Хруст сухого валежника и веток становился всё ближе.

И вот из‑за деревьев, с юго‑восточной стороны, начали проступать силуэты. Сначала один, потом второй, третий… Они двигались цепочкой, охватывая заброшенный поселок торфоразработчиков полукругом. Я облегченно выдохнул – это были не диверсанты, это были свои.

Я прищурился, всматриваясь в полумрак предрассветного леса. Бойцы были в форме НКВД, вооруженные ППД. Все, без исключения! И это о многом говорило.

Чуть в стороне я разглядел знакомую худощавую фигуру подполковника Иванова. Похоже, что он сам решил возглавить группу захвата.

Бойцы вышли на край поляны и замерли. Иванов жестом приказал бойцам быть настороже и начал внимательно разглядывать посёлок торфоразработчиков. Я видел, как он внимательно смотрит на покосившиеся бараки, на полусгнившую телегу, на поляну, где мы с Фичей только что готовили место для сигнальных костров.

Но мне нужно было как‑то дать о себе знать, пока свои же меня и не подстрелили, приняв за диверсанта. Хотя до сброса абверовцев был еще целый день. Я спрятался за толстое дерево и негромко, но отчётливо крикнул:

– Андрей Ильич! Товарищ подполковник! Не стреляйте! Это я…

Голос мой прозвучал неожиданно громко в предрассветной тишине. Бойцы Иванова мгновенно вскинули автоматы, разворачиваясь на мой голос. Ещё секунда – и они долбанут по мне очередями.

– Стоять! Не стрелять! – резко воскликнул Иванов. – Оружие опустить!

Бойцы застыли, но стволы так и смотрели в мою сторону.

– Выходи медленно, руки на виду!

Я усмехнулся про себя: вот же чёртов перестраховщик! Ведь он явно узнал мой голос.

– Андрей Ильич, это я – «Мастер огня»! – обозвался я, но из кустов не вылез. Так, на всякий случай.

Иванов коротко хмыкнул:

– Да вылезай уже, Мастер! Бойцы, отбой тревоги – наши!

Он махнул рукой, и бойцы неохотно опустили стволы, но с кустов не сводили глаз. Подполковник сделал несколько шагов в мою сторону, вглядываясь в заросли. Я медленно, стараясь не делать резких движений, обозначил себя, выйдя из‑за дерева. Руки держал на виду, а «ТТ» заранее сунул за пояс, а то не выдержать у кого‑нибудь нервишки… Хотя ребятки у подполковника матёрые.

– Здорово, Николай, – произнёс Иванов, подходя ко мне. – Смотрю, заблаговременно прибыл. Один или с напарником?

– С напарником, – кивнул я, и громко крикнул:

– Фича, свои! Можешь выползать!

Подполковник коротко рассмеялся и повернулся к бойцам.

– Толоконников! – бросил он командиру группы захвата. – Что делать знаешь?

– Да, товарищ подполковник! – чётко отозвался коренастый мужик с лицом, похожим на ноздреватый кирпич. Я помнил его еще по штурму кожевенного завода.

Когда бойцы бесшумно растворились в лесу, Иванов снова повернулся ко мне.

– Ну что, Николай, – тихо произнёс он, – как настроение?

– Боевое, Андрей Ильич! – улыбнулся я, пожимая подполковнику руку.

– Здравия желаю, товарищ подполковник, – тихо произнёс Фича, подходя к нам.

Иванов усмехнулся и радушно кивнул бывшему диверсанту, как будто он изначально был своим и не оступался никогда.

– Здравствуй, Фича. А ты изменился… – пристально взглянув на радиста, произнёс Иванов. – Даже глаза другими стали – не бегают совсем. Взгляд стал тверже, и страха в нем больше нет.

Надо же, а Иванов отметил в моем напарнике те же изменения, которые я заметил еще раньше. Значит, я точно не ошибся, и Фича кардинально изменился.

– Я понял, товарищ подполковник, что жить по‑старому я больше не могу.

Иванов одобрительно кивнул.

– Молодец! Я рад, что мы в тебе не ошиблись. Ну, а теперь к делу – нам нужно подготовить хороший приём для наших дорогих гостей. И чтобы ни один гад не ушел! Людей у нас достаточно, но… сами знаете, случайности всякие случаются…

Я кивнул:

– Пока что нам и делать особо нечего – костры сложить и ждать до темноты.

– Правильно мыслишь, – одобрил Иванов.

– А как брать будем? – поинтересовался я. – Может, мы их с Фичей встретим, подождем, пока соберутся, чтобы по лесу за ними не скакать, а затем одним махом и накроем?

– Нет, – мотнул головой подполковник, – посылать вас на встречу – неоправданный риск. Какая‑нибудь случайность – и вы оба трупы, а мы потеряем ценных агентов. Повторить ваше внедрение не сможет уже никто. Поэтому берём их сразу, тепленькими. Как только они коснутся земли – вяжем или ликвидируем. Думаю, что в любом случае просто не будет.

– Матёрые волки? – догадался я.

– Если наша разведка права, – произнёс Иванов, – еще какие! Но вы не волнуйтесь – Толоконников взял лучших. Настоящие волкодавы. Ну, и учитывай нашу превосходящую численность, эффект неожиданности… Хотя эти твари будут ко всему готовы. Ваша же задача – сидеть тихо и не мешать нам делать свою работу!

– Понятно, Андрей Ильич.

– Тогда ждём ночи, – коротко бросил Иванов. – Можете пока подремать – парни и без вас всё приготовят. Время до вечера еще есть.

– Ну, тогда мы доедим, что не доели, товарищ подполковник, – предупредил я Иванова. – А то мы как услышали, что кто‑то идёт, так и подорвались.

Иванов усмехнулся:

– Идите, мешать не будем. Парни пока подготовят площадку для встречи.

Мы с Фичей побрели обратно к своей поляне. Маленький костерок ещё тлел – в ямке под сосновой кроной угли поблёскивали тускло‑оранжевым, а котелок с чаем стоял рядом, прикрытый жестяной крышкой.

Я подбросил в ямку пару сухих веток. Угли разгорелись веселее, огонёк снова затрещал. Мы принялись за еду. Тушёнка уже остыла, жир застыл белыми комочками, пришлось заново разогревать банку у огня. А на поляне уже вовсю суетились бойцы Иванова.

– Человек может смотреть вечно на три вещи, – глубокомысленно изрёк я, – как горит огонь, как течёт вода, и как кто‑то работает.

– Ага, – хохотнул Фича, – главное, чтобы это был не ты.

Мы доели хлеб с тушёнкой, попили чаю.

– А что мы сейчас будем делать? – зевнув, поинтересовался Фича.

– А мы, старичок, сейчас будем спать, – я тоже зевнул, отставляя пустую кружку. – Ночь будет бессонной… – Я растянулся на мягком сосновом опаде, усыпавшем землю толстым слоем.

Усталость навалилась внезапно – после ночного перехода по болотам, после всех приключений силы были на исходе. А уж у Фичи и подавно.

– Спи, Фича, – пробормотал я, устраиваясь поудобнее. Стоило мне закрыть глаза, как меня вырубило.

Разбудил меня запах дыма. Я открыл глаза, зевая и потягиваясь. Фича спал рядом, свернувшись калачиком. Солнце клонилось к западу – мы проспали почти весь день. Я приподнялся на локте и посмотрел на поляну. Костры были готовы – четыре аккуратные пирамиды из сухого валежника стояли по её углам.

Я потянулся, разминая затёкшую спину, и поднялся на ноги. Фичу решил не будить – пусть спит, потом будет не до этого.

День медленно клонился к вечеру. Солнце село, и небо начало темнеть – сначала на западе, потом всё выше и выше. Звёзды зажглись одна за другой, яркие и холодные. Бойцы Иванова тоже готовились к ночи. Они рассредоточились по периметру поляны, занимая позиции в кустах и за стволами деревьев.

Фича тоже проснулся и теперь с удовольствием потягивал горячий чай.

– Ну что, – тихо произнёс Иванов, подходя ко мне, – готовы?

– Всегда готовы, товарищ подполковник.

– Пора зажигать костры, – произнёс Иванов, бросив взгляд на часы. – А вы идите и на рожон не лезьте – специалистов у меня хватает без вас.

Он подал сигнал Толоконникову, и тот подошёл к ближайшему костру. Вскоре первую пирамиду охватило пламя. Затем он разжег второй костёр, потом третий, четвёртый. Поляна осветилась ярким трескучим огнём. Мы с Фичей отошли в сторону, укрывшись в густых зарослях, из которых открывался отличный обзор.

Минуты тянулись мучительно медленно. И вдруг – гул. Сначала тихий, еле различимый. Потом громче и ближе – рёв авиационных моторов разрезал ночную тишину.

– Идут! – шёпотом бросил я Фиче.

И вот он появился – силуэт самолёта вынырнул из темноты – тёмный и угловатый. Я отчетливо видел, как самолёт сделал круг над поляной, потом еще один, и из его чрева начали выпадать тёмные фигуры. На фоне безоблачного ночного неба, луны и ярких звёзд раскрывались парашюты. Один. Второй. Третий… Шелковые купола, казалось, неподвижно зависли в воздухе.