Текст книги "Дотянуться до легенды. Трилогия (СИ)"

Автор книги: lanpirot

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 43 страниц)

Глава 5

Я взмахнул дедовским свиноколом, наметившись ударить под лопатку упавшему ничком фрицу. Удар должен был выйти точным, коротким и резким – я знал, что делаю это не впервые в своей жизни.

– Не надо, Коля!

Лезвие уже почти пробило китель унтера, когда моя рука замерла в воздухе. Я обернулся – и увидел Ольгу Борисовну. Она стояла рядом со мной, дрожа всем телом. Платок на её голове сбился набок, а глаза были полными слёз. Когда она успела забежать в баню, я не заметил. Но она уже была здесь. И именно её крик остановил мою руку, подарив жизнь этому ублюдку в ненавистной форме фельдграу.

– Не бери грех на душу, Коля! – прошептала она, и голос её сорвался на всхлип. – Пощади... Он же без сознания... Нельзя так… Не по-человечески это!

Я посмотрел на неё – и понял, что не смогу ударить этого гада. И не потому, что пожалел ублюдка. А потому, что в её глазах было столько боли и столько мольбы – я бы просто не смог бы смотреть ей в лицо, если бы хладнокровно прирезал этого фрица прямо у неё на глазах.

– Ольга Борисовна... – начал я, пытаясь держать себя в руках. – Вы не понимаете. Не надо жалеть врага – они безжалостные убийцы! Сегодня я его отпущу, а завтра он отыграется на наших... А насчёт греха… таких вот тварей у меня на душе – уже не счесть. Думаю, что и он не последний. Нелюди они, Ольга Борисовна... Вы сами скоро в этом убедитесь.

Но внутри у меня спокойствия не было. Потому что я знал – она тоже права. С моральной точки зрения. С христианской. С человеческой, в конце концов.

Убить беззащитного врага – это было выше её понимания. И она не хотела слушать моих доводов. Она плакала, тихо и беззвучно, и её подрагивающая рука легла на мою, державшую нож – не давая ударить.

– Пощади, Коля... – шептала она. – Ради меня... Прошу...

И я решил не убивать этого гада, и не только из-за просьбы Ольги Борисовны, хотя и из-за неё тоже – не буду кривить душой. Но подумал я и еще кое о чем – если я сейчас убью этого унтера – немцы могут озвереть. И тогда невиновные деревенские жители могут пострадать. Я читал о таких случаях в своём времени.

А если оставлю живым – фрицы не будут озлоблены до такой степени, чтобы сжечь деревню или расстреливать её жителей. К тому же они очень спешат и просто уйдут дальше – на Кричев.

Я медленно опустил свинокол, а после положил его на лавку.

– Хорошо, Ольга Борисовна, – сказал я тихо. – Повезло этому фрицу сегодня. Просто несказанно повезло. Видеть он меня, вроде бы, не должен был. Значит, и вспомнить ничего не сможет.

Она выдохнула – так облегчённо, словно у неё целая гора с плеч свалилась. И тут же зашаталась. Я поймал её под руку и усадил на лавку. Женщина горько заплакала, вытирая слёзы платком.

– Спасибо тебе, Коля... За всё спасибо!

Но я уже её не слушал – немца перед уходом надо было еще обстоятельно «обработать». Поэтому я попросил её посматривать, не появится ли кто следом, а сам принялся за фрица. Мне повезло, что в баню пришел не обычный боец с громоздким карабином, а целый унтер с MP-40 – в просторечии «Шмайсером».

Хотя на самом деле никакой он и не «Шмайсер» – просто его контора владела патентами на устройство коробчатого магазина и систему подачи патронов. И именно его патенты была обязана использовать фирма «Erma» – настоящий производитель МР-38 и МР-40. Вот и стояло его патентное клеймо – «Patent Schmeisser» – на всех без исключения магазинах этих пистолетов-пулемётов.

И что все без исключения немцы были вооружены автоматами, нас приучили в многочисленных советских фильмах про войну. На деле же MP-40 был оружием дефицитным, и выдавали его строго командирам – от унтер-офицеров и выше. Итак, первым делом – автомат.

Я сдёрнул широкую брезентовую лямку с шеи немца, и MP-40 со сложенным металлическим прикладом оказался у меня в руках. Тяжёлый, воронёный, с характерным магазином снизу, и с тем самым приметным клеймом патента Гуго Шмайсера.

Я бросил взгляд на затвор – в заднем положении – отлично – автомат взведен! Хоть сейчас в бой, только рукоять затвора из специального паза ствольной коробки вывести! Затем стянул с фрица подсумки. Два брезентовых, слева и справа на поясном ремне. Я отстегнул их, проверив на ощупь – в каждом по три отделения, то есть шесть коробчатых магазинов по 32 патрона.

Отличная находка – почти двести патронов к автомату. Забрал всё – еще как сгодится. На левом подсумке имелся маленький кармашек с приспособлением для быстрого набивания магазинов. Я порадовался – очень удобная штуковина, весьма облегчающая жизнь.

Дальше я забрал у унтера пистолет, он болтался слева на поясе, в жёсткой закрытой кобуре из толстой чёрной кожи. Я расстегнул кобуру и вытащил «Вальтер» P-38 – новенький, чуть не в заводской смазке. Проверил магазин – полный. Ещё один магазин торчал в специальном кармашке на кобуре.

Магазин я сунул в карман штанов, а пистолет заткнул за пояс.

Туда же отправились и гранаты, две «колотушки» – знаменитые M-24 на деревянных ручках. Ну, и наконец ко мне перекочевал штык-нож. Забрал я у фрица и полевую сумку, и флягу, и даже портсигар с зажигалкой. Осталось только связать этого гада как следует.

Немец лежал на полу и не шевелился, оглушённый, но живой. Я снял с него ремни, скрутил унтеру руки за спиной, а потом и ноги. Рот заткнул кляпом, отхватив ножом кусок ткани от моей дырявой гимнастёрки. Когда я закончил, немец всё ещё лежал без сознания.

Дышал фриц тяжело и хрипло – основательный сотряс, скорее всего, он точно заработал. Очнётся часа через два-три, не раньше. А к тому времени меня тут уже и след простынет. Я поднялся, отряхнув колени.

– Ну, всё, – сказал я. – Теперь он не опасен. Когда очнётся – расскажет, что его связали какие-то неизвестные. Меня он не видел. Дед на тот момент уже был связан, так что к нему вопросов быть не должно. А вы Ольга Борисовна, можете сделать вид, что зашли сюда, увидели всё это и побежали за помощью к немцам. Тоже от себя подозрение отведёте.

Женщина подошла ко мне и снова обняла.

– Береги себя, сынок... – прошептала она. – А теперь беги...

Я кивнул, не в силах ответить – горло сжало. Потом повернулся к деду Трофиму, который всё это время лежал на лавке связанным, молча наблюдая за моими действиями.

– Дед Трофим, бывай! Спасибо за помощь! Век вас всех не забуду!

Старик кивнул, и я увидел, что у него тоже глаза на мокром месте. Он замычал что-то, и я вытащил кляп из его рта.

– Иди, соколик, – сказал он тихо. – Господь тебя не оставит, раз уж даже из мёртвых поднял. А я уж тут... я уж тут за всеми присмотрю...

Я ещё раз кивнул и незаметно выскользнул из бани. Затем в кусты, где пряталась Ольга Борисовна. Там имелась тропка, ведущая в огород. Кусты за баней оказались густыми и колючими – похожие на одичавшую без ухода малину. Я пробирался через них, стараясь не шуметь.

Сердце колотилось – не от страха, а от захлестнувшего меня с головой адреналина. Но опять же, это была не моя реакция на опасность, а Колина – меня такими приключениями давно уже не пронять. Но что-то с этими несвойственными мне реакциями нужно было делать – иначе в тот момент, когда мне нужна будет абсолютная хладнокровность, чужие чувства и ощущения могут меня подвести.

Через огороды я добрался до ржаного поля, а через него вышел к лесу. Здесь уже поймать меня немцам не удастся, даже если им сильно приспичит. Специальных ягд-команд, по крайней мере у этих танкистов, нет. Да и вообще, они, по-моему, еще не созданы.

Я выбрался из кустов и остановился на опушке, чтобы сориентироваться. Солнце уже клонилось к западу – значит, времени на раздумья оставалось немного. До темноты часа три-четыре, не больше. Я осторожно раздвинул ветки и выглянул на дорогу, ведущую к мосту через Добрость.

До переправы было километра полтора, но в закатном свете всё просматривалось отменно. И то, что я увидел, меня отнюдь не порадовало – немцы работали быстро и организованно – надо отдать им должное. От затора, который Коля устроил сегодня, практически ничего не осталось.

Подбитые «тройки» и «четвёрки», которые ещё несколько часов назад стояли на мосту, создавая глухую пробку, теперь были с него сдёрнуты и вытолкнуты на топкую обочину. Неподлежащие ремонту – сгоревшие, с оторванными колесами и гусеницами, пробитыми бортами и развороченными башнями, отправились прямиком в то же болото.

Уцелевшая техника и та, что ещё могла двигаться, уже выстроилась в колонну на проезжей части. Двигатели ревели, выплёвывая сизый дым в вечернее небо – больше терять времени немцы были не намерены. Колонна уже приготовилась к маршу. Ещё немного и они опять попрут на максимальной скорости к Кричеву. Обогнать их у меня не получится при всём желании.

И самое печальное, что Кричев они возьмут и как бы не сегодня. Точно я этого не знал, не зря же Коля старался остановить танковую колонну фрицев. Важен был каждый час. На первый взгляд, вариантов у меня, по большому счёту, всего два. Первый – уйти в глухие белорусские леса, найти партизан и воевать в их рядах.

Но партизан в июле сорок первого здесь ещё нет. Они только-только формируются, и появятся несколько позже, когда немцы окончательно оккупируют эту территорию.

Вариант номер два – прорываться к своим. Я присел на поваленное ветром трухлявое дерево и развернул карту, которую реквизировал вместе с планшетом унтера. Кричев – крупнейший железнодорожный узел на этом направлении. Через него проходят железные дороги на Оршу, Могилёв, Рославль. Значит, именно туда и отступили наши части, и полк Николая, соответственно.

Я провёл пальцем по карте, прикидывая дальнейший возможный маршрут. Деревня Сокольничи, где я сейчас находился, располагалась на западном берегу реки Сож, а Кричев – на восточном. Между ними – река, которую нужно будет преодолеть.

Исходя из логики событий, и обладая кое-какой информацией из будущего, я понимал, что соваться в город смысла никакого не было – танки 4-й танковой дивизии вермахта уже на подходе, и скоро войдут в Кричев. Наши части оставят город и, вероятнее всего, займут оборону восточнее. Вот туда-то мне и надо попасть.

Я еще раз внимательно изучил карту, водя по ней пальцем. Вот она – речка Добрость – «Dobrost-Bach» по-немецки – фрицы её даже за речку не посчитали, а на деле это правый приток Сожа. Сама же река Сож протекает чуть дальше на восток от Сокольничей. Значит, мне нужно добраться до Сожа., переправиться через него и двигаться дальше – на восток, к своим.

Но как незаметно добраться до Сожа?

Я прикинул варианты. Первый – идти напрямую, вдоль дороги. Но слишком высок риск попасться немцам на глаза, а в одного, как Коля, я сейчас немного навоюю. Второй вариант – двигаться вдоль русла самой Добрости. На север или на юг, подальше от шоссе – там болотистая долина, лес и кустарники – местность пересечённая, весьма неудобная для техники.

А значит, и немецких патрулей там будет на порядок меньше. Добрость впадает в Сож южнее Кричева – вот туда-то мне и нужно выйти. А уже там и переправляться. Но переправа через Сож – это тоже отдельная песня. Вдоль берегов немцы точно выставят дозоры – они же не дураки, понимают, что именно через эту реку будут переправляться окруженцы для соединения со своими.

Мосты уже под контролем немцев, либо взорваны отходящими частями Красной Армии. Броды будут простреливаться. Значит, нужно переправляться в стороне от населённых пунктов. И, желательно, в тёмное время суток. Вода в июле тёплая, не замёрзну.

Я свернул карту и сунул её в полевую сумку унтера. Идти я решил подальше от дорог – только по «зелёнке»: по лесам, по оврагам, по руслам ручьёв. Конечно, времени на движение в обход Кричева, судя по карте, уйдёт дня два-три дня. Может, и больше.

Зависит от местности, от погоды, от того, насколько часто будут попадаться по дороге немецкие патрули – по факту, я уже нахожусь в немецком тылу. А сейчас, в июле, фронт так стремительно движется на восток, что удержать его у наших бойцов не получится при всём желании.

История этих дней уже была «написана» в моём времени, и сам факт моего попадания в прошлое ничего в этой истории глобально не изменит. Уж слишком мелок я и незначителен для такого глобального механизма. Но, бывает и так, что одна мелкая песчинка, может сломать самый крепкий и точный механизм.

Так и я – приложу все силы, чтобы наша победа наступила хоть на день, да хотя бы и на час раньше. И если мои действия сохранят хотя бы одну жизнь и приблизят нашу победу – значит, я здесь появился совсем не зря.

Я двинулся на юг, вдоль русла Добрости, стараясь держаться подальше от дорог. Идти по лесу было приятно: воздух пах свежестью, прелой листвой и грибами. Даже нестерпимая июльская жара отступила в густой лесной тени, так что я наслаждался благословенной прохладой.

Я шёл быстро, уверенно – Добрость петляла между холмов, и я держался её русла, но не вылезал на открытые пространства – так было безопаснее. Вода в речке была мутная, и пить из водоёма я не рисковал – только поноса мне сейчас не хватало.

Пил воду из затрофеенной фляги фрица – тёплую, противную, с отчётливым привкусом алюминия, но хотя бы чистую. Для пополнения запаса надо было найти что-то получше мутной речной воды – идеально какой-нибудь лесной родник. Но пока по пути мне ничего не попадалось.

К вечеру я сделал привал в густом ельнике, подальше от речки. Устроил лежбище прямо на мягком опаде под самыми корнями шикарной ели с раскидистыми ветками, опускающимися до самой земли. Лег с автоматом под рукой, гранаты – рядом.

Но заснуть мне так и не удалось – адреналин всё ещё бурлил в моей молодой крови. Организм Коли после такого напряженного дня успокоиться так и не мог, мне никак не удавалось взять его под свой полный контроль. Но хотя бы полежать в тишине и спокойствии – и то дело.

Но не только бурлящий в крови адреналин мешал мне заснуть – желудку уже целые сутки ничего не перепадало. Так что жрать хотелось неимоверно, чудовищный метаболизм молодого тела только подстёгивал голод. С утра нужно было озаботиться поиском хоть какой-то пищи, чтобы через несколько дней не протянуть ноги. Думаю, что здесь, в белорусских лесах, это было вполне реально – лес кормил людей испокон веков.

Наутро, едва я тронулся в путь и прошёл всего-ничего, как наткнулся на первые признаки того, что по этим местам недавно прошли люди. Маленькая лесная дорога несла на себе многочисленные следы.

Следов было много – я присел на корточки, внимательно их разглядывая. Вот эти отпечатки, оставившие характерную ровную дорожку из мелких точек в два ряда по всему периметру подошвы – юфтевые сапоги – неожиданно опять проснулась во мне память Коли, ведь я об этом точно не знал. Такие носили младшие командиры. И именно такие сапоги были сейчас на мне.

Рядом – другие следы, кажущиеся короткими и широкими. Отпечаток выглядел более массивным и «неуклюжим». На земле остался четкий рисунок из плотных рядов выпуклых круглых «пупырышек» небольшого диаметра. В отпечатке каблука – круглая лунка ровно по центру.

Это армейские ботинки, подсказала память моего реципиента – самый массовый вид обуви для рядового состава в начале войны. А выше щиколотки нога плотно заматывалась длинной суконной лентой. Каблук и мысок такой обуви часто подковывался маленькими стальными подковками.

Я провёл пальцем по отпечатку – и нащупал глубокие чёткие полукруглые вдавленные следы от стальных подковок на носке и на каблуке. Не так давно здесь прошли наши бойцы. Сколько точно, сказать было трудно, но не больше десятка. Я поднялся и пошёл дальше, вдоль лесной дороги, внимательно вглядываясь в землю.

И вдруг я заметил кое-что странное в этой веренице следов – на влажной глине у самого края лесной дороги виднелся ещё один отпечаток. На первый взгляд обычный сапог, такой же, как у меня, с характерным узором по периметру. Но что-то в нём было не так. Что-то, что заставило меня нахмуриться и присесть на корточки, нависнув над отпечатком.

Я внимательно его рассмотрел – форма вроде бы та же – сапог и сапог. Но вот что-то не давало мне покоя. Я стянул сапог с ноги и сопоставил его с отпечатком. Есть контакт! И тут опять подключилось «Колино наследство» – и я неожиданно узнал, что подошва настоящих советских сапог крепилась к кромке деревянными шпильками.

Но деревянные гвозди держат кожу хуже металлических, поэтому их забивали очень часто и плотно – буквально «стежком» к стежку, на расстоянии трёх-пяти миллиметров друг от друга, часто в два или три параллельных ряда по всему краю подмётки. Вот и в подошве моего сапога использовалась именно эта технология крепления подмётки.

А след, случайно попавшийся мне на глаза, имел отпечаток гвоздей редкий, размашистый – они стояли раза в два шире друг от друга, чем у меня, да еще и в один ряд. Так-то всё просто – железные гвозди прочнее и лучше держат, но они дороже и их экономили.

Я пригляделся: на дне мелких лунок, оставленных гвоздями, проступал характерный рыжевато-бурый оттенок – ржавчина. Металл вступил в реакцию с влажной почвой, вот и появились эти ржавые «точки». Похоже, что не наши это сапожки…

И тут уже я вспомнил о существовании популярного кинематографического мифа о «квадратных гвоздях» на немецких подошвах против «круглых» советских. Что именно таким способ НКВД вычисляли немецких диверсантов, заброшенных в наш тыл. Однако, в реальности диверсантов, переодетых в форму РККА, выдавали совершенно другие технические и бытовые нюансы обуви. Вот прямо как сейчас.

Похоже, что в ряды наших окруженцев, идущих по лесу, внедрилась какая-то фашистская сволочь. И если не обезвредить его сейчас, в будущем это может обернуться куда большими жертвами. Я поправил ремень автомата на плече, проверил пистолет за поясом и двинулся дальше вдоль лесной грунтовки в том же направлении, куда вели найденные следы.

Глава 6

Я пошёл дальше, осторожнее и ещё внимательнее поглядывая по сторонам. Живот от голода громко урчал. Если бы я в этот момент сидел в засаде, он сразу выдавал бы меня с головой. И лес, словно почуяв мою нужду, начал подкидывать добряки.

Наткнувшись на кусты черники, я съел несколько пригоршней крупных тёмно-фиолетовых ягод, тёплых от летнего солнца. Кисловатые, но сочные – хорошо пошли. На нормальную еду они, конечно, не тянули, но желудок на какое-то время успокоился и перестал урчать.

Чуть дальше, на полянке, нашлась целая семейка белых грибов – крепкие, молодые, ещё не тронутые червями. Я знал, что в принципе, боровики можно есть и сырыми, но пока решил с этим не спешить. Я собрал их, и распихал по большим карманам своих широких штанов. Может быть, удастся их нормально приготовить на костре, зажигалка у меня имелась.

К обеду второго дня я вышел к небольшой лесной полянке, на которой виднелись примятые места – кто-то здесь ночевал. Похоже, это были именно те бойцы, по следам которых я шёл. Я быстро осмотрелся, отметив, что костров окруженцы не разводили, понимая, что находятся в тылу врага. Из находок – несколько брошенных окурков, свёрнутых из газетки с махрой, да пара смятых консервных банок из-под тушёнки, выскобленных едва ли не до блеска.

Я продолжил свой путь, двигаясь вдоль лесной дороги, постепенно превращающейся в заброшенную лесную просеку. Выходить на неё я до сих пор не планировал. А вот уже почти под вечер мне просто несказанно повезло – я наткнулся на маленькое охотничье зимовье, лежащее немного в стороне от дороги.

Маленькое, бревенчатое, со слегка покосившейся дверью и крошечным оконцем. Крыша – дранка, поросшая густым зелёным мхом. Рядом – аккуратная поленница сухих берёзовых дров, укрытых от дождя небольшим навесом. А чуть поодаль, прямо из-под корявого пня, бил родник – чистый, холодный.

Вода с тихим журчанием сбегала по камням, формируя небольшой ручеёк. И она была такая прозрачная, что видно было каждое зёрнышко песка и каждый камешек на дне. В пень был вбит большой гвоздь, на котором болтался ковшик из оцинкованного железа.

Недолго думая, я взял ковшик, зачерпнул из родника воды и с удовольствием напился. После дневной жары и скудного запаса воды в немецкой фляжке, который я экономил, как мог, ледяная жидкость показалась мне удивительно сладкой. Но она была такой студёной, что от неё сразу же заломило зубы.

Напившись вволю, я пошел проверить избушку. Толкнул дверь – та скрипнула, и отворилась. Внутри было темно, пахло старым дымом, прелой листвой и мышами. Пол – земляной, хорошо утрамбованный. В углу – печь-каменка, маленькая, но целая. На печке – чугунный котелок, с чёрными от копоти боками, и с крышкой и такой же закопченный чайник.

В углу охотничьей хижины в закрытом ящике, типа небольшого сундука с обитыми металлом углами, я нашел деревянную миску и ложку, простой самодельный нож и оловянную кружку. И – о чудо! – еще три банки консервов. Тушёнка! Настоящая, советская, с этикетками, на которых было написано «Свинина тушёная», «Наркомпищепром СССР», «Оршанский мясоконсервный комбинат».

В холщовом мешочке, обнаруженном там же, в ящике, хранилась перловка. Так-то оно понятно – перловка не боится перепадов температур, не обзаводится жучком так быстро, как другие крупы, и может храниться в сухом зимовье годами, совершенно не теряя вкусовых качеств. И ещё – пачка сухарей, завёрнутая в промасленную бумагу. Также там нашёлся большой желтый кусок сахара-рафинада, твёрдый как камень, и жестяная коробка из-под монпансье с солью и еще одна жестянка, но уже с чаем.

Я замер, глядя на это богатство. Это был не просто подарок судьбы – это сказка какая-то. Я выскочил наружу, сбегал к роднику и набрал полный котелок воды. Развёл огонь в печи – дрова были сухие, берёзовые, горели хорошо и почти без дыма.

Забросил перловку и поставил котелок на огонь. Ячменное зерно крепкое, не разварится быстро, но я не унывал – спешить мне было некуда. Сегодняшнюю ночь я решил провести здесь, в этом зимовье. Присев на корточки у печи, я подбросил пару поленьев – огонь весело потрескивал и дыма почти не давал.

Когда котелок начал тихонько побулькивать и над ним поднялся пар – белый, с лёгким хлебным запахом, я поворошил кашу деревянной ложкой, чтобы не прилипла ко дну, и снова закрыл крышкой. Пока перловка варилась, я решил заняться грибами. А что? Неплохая выйдет добавка к каше.

Вытряхнув белые грибы из карманов на стол, я даже залюбовался ими – крепкие, коренастые, с бархатными коричневыми шляпками и толстыми белыми ножками. Они были такие крепкие, что даже не помялись в карманах. А запах от них шёл такой, что у меня снова громко заурчало в животе.

Я протер каждый гриб чистой ветошью, найденной в ящике, а потом крупно нарезал – шляпки ломтями, ножки кружочками. Перловка уже начала разбухать. Зерно потяжелело, посветлело, стало мягким, но в котелке ещё плескалась кипящая вода. Самое время для грибов.

Я тут же вывалил их в котелок – и сразу по избушке пошёл такой запах, что я аж зажмурился и буквально захлебнулся слюной. Грибы тут же осели, пустили сок, и вода в котелке потемнела, стала янтарной. Я сдвинул котелок на край печки, где было не так жарко, и вновь накрыл крышкой. Теперь нужно подождать минут пятнадцать-двадцать, чтобы грибы полностью сварились и отдали перловке весь свой аромат.

Пока каша томилась, я открыл банку тушёнки, из которой пахнуло настоящим мясным духом – густым, жирным, с ароматом перца и лаврового листа. Сверху – белый слой застывшего жира, под ним – тёмное мясо в густом желе. Пустой желудок нетерпеливо рявкнул, но я ждал – грибы с перловкой должны были дойти «до нужной кондиции».

И вот когда воды в каше практически не осталось, а перловка стала мягкой, я вывалил в кашу содержимое банки. Жир и желе мгновенно растаяли от жара, пропитав каждую крупинку. Я аккуратно перемешал – запах непередаваемый! Я чуть не захлебнулся слюной от предвкушения.

Но на еду не накинулся – снял котелок с огня, плотно закрыл крышкой и сдвинул на самый край плиты – пусть постоит, настоится. Минут десять-пятнадцать душевных и физических терзаний, пока каша «дошла», а затем… Затем на какое-то время я стал самым счастливым человеком на свете.

Каша вышла – как на картинке, хоть сейчас её фотку в книгу «О вкусной и здоровой пище». Золотисто-коричневая, густая, с крупными кусками мяса, тёмными ломтиками белых грибов и разваристой, но не слипшейся перловкой. От каши шёл такой умопомрачительный аромат, что у меня на глаза навернулись слёзы.

Навалив полную деревянную миску каши – с горкой, я плюхнулся на нары, прислонившись спиной к бревенчатой стене и «снял пробу». Горячо, просто обжигающе горячо. Но я не обратил на это никакого внимания – каша просто таяла во рту, пропитана мясным бульоном и грибным соком.

Грибочки были упругими, ароматными, с тем самым неповторимым вкусом белого гриба, который ни с чем не спутаешь. Мясо – нежное, с лёгкой остротой перца и терпкостью лаврового листа. Я ел жадно, глотая не жуя. Обжигался, матерился, но никак не мог остановиться. Миска опустела за минуту. Вторая тоже залетела как по маслу, и третья, которую я ел уже медленно, смакуя каждую ложку.

Наконец я притормозил – живот уже был полон, а в котелке оставалось ещё немного каши – как раз подкрепиться с утра. Я закрыл котелок крышкой и поставил в угол – до утра не испортится. Пока я наслаждался кашей, вскипел чайник.

Я достал из сундука жестянку с чаем, и заварил его прямо в кружке – крепкий, до черноты, с кусочком отбитого сахара-рафинада – просто чудо! Я сидел у потрескивающей угольками печи, потягивая горячий напиток и глядя на огонь. В животе приятно тянуло от сытости.

Немного «помедитировав» с кружкой чая, кусочком сахара и сухариком, я вымыл миску песком из родника, вытер тряпкой и поставил сушиться. Потом нарвал основательную охапку травы и расстелил её на нарах – постель была готова. Но прежде чем лечь спать, я решил подстраховаться.

Всё-таки, как-никак, я нахожусь в тылу врага, и кто знает, кого может принести сюда ночью: заблудившегося окруженца, немцев или просто голодного медведя? Я вышел на улицу и огляделся. Солнце уже почти коснулось горизонта, но было ещё достаточно светло – летние сумерки в Белоруссии длинные. Времени на устройство простейшей «тревожной системы» у меня хватало.

Первым делом я обшарил округу и собрал все пустые консервные банки из-под тушёнки. Одна у меня была – её я обжег в печке, чтобы запах пищи не привлекал хищников, а еще пяток, уже основательно проржавевших, я нашёл возле поленницы.

Потом набрал у родника горсть камней – чтобы при ударе получилась громкая погремуха. Прихватив из зимовья моток тонкой бечёвки – видимо, охотник её для каких-то хозяйственных нужд хранил, я обошёл избушку по кругу. Начал с «ближнего рубежа» – прямо вокруг зимовья, в метрах десяти от стен.

Я вбил в землю колышки – просто заострённые палки, срезанные ножом у ближайшего куста. Между колышками натянул бечёвку – невысоко и из травы не торчит, сантиметров пятнадцать-двадцать от земли, чтобы незваный гость их точно зацепил. А к бечёвке привязал те самые консервные банки – так, чтобы при малейшем касании они загремели. Способ простой, как три копейки, но весьма эффективный.

Еще один рубеж я устроил в метрах в двадцати-тридцати от избушки – насобирал сухого хвороста – ломкого сухостоя, который, если на него наступить хрустнет так, что слышно за сто метров. Завалил им все подходы к зимовью – не пройдёшь тихо, обязательно затрещит.

Уже в сумерках я ещё раз обошёл весь периметр, проверяя свою работу. Если кто-то подойдёт ночью к зимовью, я услышу его заранее – сначала хруст сухостоя на дальнем подходе, потом звон консервных банок точно поднимут меня на ноги.

Обойдя зимовье, я зашёл внутрь, приготовив крепкий деревянный кол, которым подопру дверь, чтобы никто резко не вломился в избушку. Экстренных путей отхода у меня было два – из единственной комнатки имелся лаз на невысокий чердак, откуда я легко соскочу на землю. Ну и небольшое окошко, которое можно высадить одним ударом.

Подперев дверь, я подошёл к оконцу и выглянул наружу. Темнело быстро – июльские ночи короткие, но в лесу смеркается раньше, чем на открытом месте. Деревья стояли тёмными силуэтами, рядом тихо журчал родник, и тишина стояла такая, что слышно было, как где-то далеко в лесу ухает филин, вышедший на охоту.

Я выпил чаю и улёгся на нары, погрузившись с головой в аромат свежей травы. Автомат прислонил к нарам, чтобы был под рукой, и пистолет положил рядом на нары. Закрыл глаза – сон пришёл быстро, успокаивающий, исцеляющий, дарующий новые силы, которые мне потребуются для дальнейшей борьбы с ненавистным врагом.

Проснулся я с первыми лучами солнца. Бодрый, отдохнувший, хоть и спать я старался вполглаза и вполуха. За прошедшую ночь меня никто не потревожил, ни люди, ни звери. Так что я встал, потянулся, доел холодную кашу, заморачиваться с разогревом времени не было.

Попил чаю, наполнил флягу кипяченой водой, оставшейся в чайнике. Остаток продуктов, да простит меня хозяин зимовья, я собрал в ветхий дырявый сидор, который обнаружил в избушке. Остатки крупы, две банки тушёнки, сахар, соль и чай – все сейчас сгодится. Спасибо тебе, неведомый охотник! Если доведётся мне когда-нибудь еще побывать в этих местах, обязательно пополню твои запасы с лихвой.

Я вышел из зимовья, чувствуя себя совершенно другим человеком – сытым, отдохнувшим, даже немного продуктов в сидоре имелось. Солнце только-только поднялось над лесом, пробиваясь сквозь листву золотистыми лучами, а воздух был прохладным, пахнущим росой и утренней свежестью.

Я двинулся по тому же курсу, стараясь идти по следам красноармейцев. Лес постепенно менялся – становился гуще, темнее. Деревья стояли плотной стеной, и солнце пробивалось сквозь листву лишь редкими пятнами. Просека совсем сузилась, превратившись в узкую лесную тропу, вдоль которой я и шёл. Она была хорошо заметна – и следы на ней никуда не исчезли.

Я шёл быстро, уверенно, но осторожно – постоянно оглядываясь и прислушиваясь. Через пару часов я вышел к небольшой поляне, где они явно останавливались на ночной привал. Потухшее кострище было тщательно замаскировано – сверху набросаны ветки, листья, но я его сразу заприметил. «Сопутка» стоянки красноармейцев осталась неизменной – несколько окурков из газеты, три пустых банки из-под тушёнки и мелкий бытовой мусор. Всё это было неглубоко прикопано в земле. Следы вели дальше, и я пошёл по ним, прибавив ходу. По моим расчетам, я должен был догнать эту группу окруженцев и, предположительно, затесавшегося в их ряды диверсанта (а то и не одного), после обеда, либо ближе к вечеру.

Так и произошло – к вечеру второго дня пути я услышал впереди голоса. Тихие, приглушённые, но весьма отчётливые. Говорили по-русски, я точно уловил. Голоса звучали близко, я прибавил скорость, двигаясь по лесу и нагнал этот небольшой отряд.