Текст книги "Дотянуться до легенды. Трилогия (СИ)"

Автор книги: lanpirot

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 43 страниц)

– Одиннадцать танков… – повторил он. – Один человек. Одна пушка. – Бригадный комиссар покачал головой. – Я читал донесение комбата Кима. Дважды читал. Сначала думал – ошибка. Знаешь, сколько раз мне слали «подвиги», которых не было?

– Нет, товарищ бригадный комиссар, – ответил я, – мне таких отчётов не шлют. Даже представить себе этого не могу.

– Но разведка твои слова подтвердила полностью, и информация об этом ушла в Москву. И в Ставке решили, – продолжил Колесников, – что о твоем подвиге нужно обязательно рассказать людям. Для поднятия духа. И я с ними полностью согласен! Нам всем нужен пример настоящего героизма.

– И что от меня требуется, товарищ бригадный комиссар? – спросил я осторожно.

– Сегодня утром к нам прибыл корреспондент «Правды» специально для встречи с тобой. Будет статья. Большая. На первой полосе. С фотографией. Чтобы вся страна прочитала, как мы можем бить фрицев. Что даже один человек с одной пушкой способен остановить целую танковую колонну и остаться в живых! В общем, сейчас он придёт… Только почему герой у нас в таком затрапезном виде, я так и не понял? – вновь повернулся Колесников к Егору Фомичу.

[1] Наступление оперативной группы генерал‑лейтенанта В. Я. Качалова – это контрудар советских войск 28‑й армии под Рославлем в июле–августе 1941 года. Удар создал угрозу в тылу немецких войск, из‑за чего командование вермахта стянуло против качаловской группы до 10 дивизий. К концу июля наступление захлебнулось, и к началу августа войска оказались в полном кольце превосходящих сил врага.

Глава 11

– Почему он до сих пор в таком затрапезном виде? Он сейчас лицо нашей армии! А ты мне приводишь героя в… – он махнул рукой в мою сторону, не найдя подходящего слова. – В этом.

– Василий Тимофеевич, – спокойно ответил Егор Фомич, – я его забрал прямо с операции по уничтожению мощной группы диверсантов, окопавшейся в Рославле. Переодеться старший сержант не успевал просто физически. Спешил выполнить ваше приказание – доставить Сиротинина как можно скорее.

Колесников повернулся к Егору Фомичу:

– Похвально, Егор Фомич, что спешил. Но теперь это твоя забота: срочно найди ему форму! И чтобы помылся‑побрился и через час стоял передо мной в полном параде. Ясно?

– Ясно, – ответил полковой комиссар. – Через час всё будет! Только, Василий Тимофеевич, прежде чем я его уведу, вам нужно его выслушать. Прямо сейчас…

Колесников нахмурился. Его тяжёлый подбородок дёрнулся, глубоко посаженные глаза опасно сузились.

– Егор Фомич, ты мне указывать надумал? Ты же меня не первый год знаешь…

– Вот именно, Василий Тимофеевич, – продолжал стоять на своём полковой комиссар, – что не первый год! И именно поэтому и говорю: этот разговор не терпит отлагательств. Ни часа. Ни даже минуты! Очень важная информация добыта во время внедрения в группу диверсантов.

В блиндаже повисла тишина. Колесников медленно перевёл взгляд с Егора Фомича на меня. Потом обратно.

– Информацию тоже он добывал? – произнёс тихо Колесников. – Прямо и швец, и жнец… Что там у вас? Только быстро – и так времени нет!

Егор Фомич ободряюще мне кивнул, а я набрал воздуха в грудь и начал… По мере моего рассказа глаза бригадного комиссара, которые он поначалу щурил, начали расширяться. Такого, похоже, он никак не предполагал услышать от обычного старшего сержанта – артиллериста, пусть и героя.

Его реакция на мои сведения, в общем‑то, не сильно отличалась от реакции Егора Фомича, когда я ему об этом поведал в машине. Так что задуманная мной проверка, вышла на редкость действенной, хотя психолог и стратег из меня еще тот – я, так‑то, больше по силовым методам, а для убалтывания начальства у нас другие люди в подразделении имелись.

– Откуда? – тихо спросил бригадный комиссар. Его голос разительно изменился, как у человека, который неожиданно для себя услышал что‑то невероятное, но ещё не решил – верить или нет.

– Агент Абвера – гауптманн Вебер озвучил всё это при постановке задач своей диверсионной группе, уничтоженной несколько часов назад, товарищ бригадный комиссар, – повторил я. – За точность сведений ручаюсь головой!

Тишина стала абсолютной, когда Колесников замолчал. Молчал и Егор Фомич. Я же незаметно выдохнул – часть дела сделана! Так или иначе, а мне удалось донести имеющуюся у меня информацию до высокого начальства. А вот поверит он мне или нет – вот этого я пока не знал. Но был готов отстаивать своё заявление до последней капли крови, ведь это могло сохранить тысячи жизней наших солдат и саму 28‑ю армию.

– А если это дезинформация? – наконец хрипло произнёс Василий Тимофеевич. – Какой из артиллериста резидент‑разведчик? Его раскрыли, специально слили эту дезу, чтобы мы остановили наступление и дали немцам время собрать разгромленные части… – Колесников произнес это всё на одном дыхании, и когда он остановился, чтобы перевести дух, ответил Егор Фомич:

– Я готов поручиться, что Сиротинина не раскрыли. Иначе бы нам не удалось успешно ликвидировать эту весьма разветвленную диверсионную сеть в Рославле. Я тоже готов ответить по всей строгости…

– Ответят они! – фыркнул бригадный комиссар.

Он медленно обошёл стол. Подошёл к карте, висевшей на бревенчатой стене блиндажа и застыл перед ней. Я видел, как он смотрит на карту, пытаясь соотнести текущую ситуацию с моими сведениями. И если я прав, то ситуация складывалась весьма плачевно для всей армии. И он это прекрасно представлял.

– Егор Фомич, – глухо произнёс он, не оборачиваясь. – Ты действительно подтверждаешь?

– Подтверждаю, Василий Тимофеевич, – не дрогнув, ответил полковой комиссар. – У меня нет никаких оснований не доверять старшему сержанту Сиротинину.

Колесников развернулся и впился в меня взглядом, в котором сквозило неприкрытое сомнение. Сомнение человека, который понимает, что если поверит – и ошибётся, то погубит армию. А если не поверит – и я всё‑таки окажусь прав, то погубит её тоже.

– Но у вас ведь ничего, кроме слов старшего сержанта, – тяжело произнёс он. – Какие еще есть доказательства вашей правоты? Хотя бы косвенные?

– Изъята вся документация диверсионной группы, – ответил Полковой комиссар, – сейчас с ней разбираются люди подполковника Иванова. Если что‑то попадется…

– Рация! – произнёс я.

– Что? – резко переспросил бригадный комиссар.

– У нас есть рация диверсантов, – повторил я. – Целая, рабочая. Есть шифры, есть радист, которому я сохранил жизнь. Он готов работать на нас, если его не поставят к стенке. А рация – это прямая связь с Абвером…

– Так что же ты молчал, сукин ты сын! – рявкнул Колесников. – Всё, что изъяли у диверсантов – срочно сюда! И радиста тоже!

– Сделаем, Василий Тимофеевич, – ответил Егор Фомич.

– А мы пока обмозгуем, как нам так извернуться с радиограммой, чтобы подтвердить твою информацию, товарищ старший сержант. А сейчас – выполнять! Ты, – он указал на меня пальцем, – срочно мыться‑бриться‑одеваться, чтобы выглядеть как настоящий героический старший сержант Красной армии, а то там корреспонденты уже копытом бьют. А на тебе, Егор Фомич, рация и все, что к ней прилагается! Баевский! – рявкнул Колесников во всю глотку.

Дверь в блиндаж распахнулась, и на пороге возник младший политрук, похоже, ординарец Колесникова.

– Вызывали, товарищ бригадный комиссар?

– Возьми вот этого оборванца, – Василий Тимофеевич вновь ткнул в меня пальцем, – и через час… Нет, – он взглянул на часы, – через два, чтобы он у меня как будто с обложки журнала «Красноармеец»[1] сошел!

Егор Фомич козырнул и, не говоря больше ни слова, развернулся на каблуках. Его серо‑стальные глаза на мгновение встретились с моими – и в них я прочитал короткое, но явное: «Держись, Коля. Дальше без меня». После этого полковой комиссар исчез за дверью блиндажа.

– Следуйте за мной, товарищ старший сержант! – бодро скомандовал Баевский. – Будем приводить вас в порядок, чтобы как на обложке «Красноармейца», – повторил он слова Колесникова.

Я вышел за ним на улицу, успев заметить, как отъезжает автомобиль полкового комиссара. Младший политрук шагал уверенно, по‑хозяйски, видно, что все тропинки на этом полевом КП знал, как свои пять пальцев. Мы обогнули блиндаж, прошли мимо связистов, растянувших антенны между соснами, миновали полевую кухню, от которой тянуло дразнящим запахом каши, и углубились в лес.

Тропинка петляла между стволами, ныряла под низко нависшие колючие еловые лапы. За ёлками обнаружилась полянка, на которой стоял небольшой бревенчатый сруб. Рядом – навес, под которым на верёвке сушились полотенца и простыни. У входа стояла скамья, а на ней сидел довольно возрастной красноармеец, лет под шестьдесят, в закатанных по локоть рукавах гимнастёрки и сосредоточенно точил бритву о кожаный ремень.

– Полевая баня, – пояснил Баевский с гордостью в голосе, словно это лично он её срубил. – Для командования. Для остального личного состава всё немного проще, – немного стесняясь, пояснил он. – А это – красноармеец Матвеев, – он кивнул на мужика с бритвой. – Он и до войны в бане служил, таких товарищей парил, что и сказать страшно.

– Неужто самого товарища Сталина парил? – не удержавшись, подначил я политрука.

«Генеральский банщик» поднял на меня глаза – цепкие и оценивающие, словно у старого доктора.

– Ну, товарища Сталина не доводилось, – серьёзно произнёс он, однако глаза его смеялись – подначку политрука он оценил. – А вот товарища Ворошилова и Буденного – приходилось неоднократно. Ладно, не стой столбом – заходи, и тряпьё свое в предбаннике скидай.

Я скрылся в предбаннике, пахнущем берёзовым веником, мылом и дымком. Сбросил с себя пропахшие потом и порохом шмотки, потом потянул на себя дверь парной и шагнул в густой, обжигающий, пахнущий смолой и берёзовым листом жар.

– На верхнюю полку залазь! – крикнул Матвеев с улицы. – Там пар самый правильный!

Я залез. Полка была горячей, но лежать было можно.

Пар окутал меня плотным облаком со всех сторон, проникая в каждую пору на коже. Уставшее тело мгновенно откликнулось на банный жар. Я блаженно расслабился, расплывшись на полке бесформенной медузой. Матвеев появился в парной через несколько минут, неся в руках шайку с водой и замоченный в ней веник.

Устроившись рядом со мной на полке, он деловито произнёс:

– Слушай, а ведь мы с тобой толком и не познакомились. Я – Матвеев. Степан. Для своих – просто дядя Стёпа. А ты?

– Коля, – ответил я.

– Вот и славно, Коля. В бане, брат, ни сержантов нет, ни генералов. Тут все голые и все равные. Сам товарищ Качалов, когда ко мне заходит, просит: «Стёпа, давай без званий, я тут просто попариться пришёл».

Он плеснул на каменку ковш воды, и парная мгновенно наполнилась густым, обжигающим облаком. Я невольно охнул – пар ударил в лицо, в грудь, стало горячо до предела.

– Терпи, солдат, терпи! – приговаривал Матвеев, размахивая веником. – Сейчас я тебя как следует пропарю для начала…

И тут же веник обрушился мне на спину – горячий, хлёсткий, пахнущий берёзовым листом. Матвеев работал уверенно и сноровисто – сначала прошёлся по спине, потом по плечам, по рукам, по ногам. Веник шёл то мягко поглаживая, то вдруг хлестал коротко и жёстко, выбивая из мышц скопившуюся там усталость.

Матвеев гнал пар, поддавал воду на каменку, хлестал веником, потом отправлял меня окунуться в шайку с прохладной водой, и снова на полку, и снова веник. Тело гудело, кожа горела, но это была хорошая, правильная боль – та, после которой словно заново родишься.

Наконец, после четвёртого или пятого захода, Матвеев скомандовал:

– Всё, хватит. Отдохни немного, а затем я тебя побрею.

Пока я отсыхал на полке, чувствуя, как лицо горит от жара, Матвеев принёс шайку с мыльной пеной и кожаный ремень с бритвой.

– Ну‑с, начнём с лица. Голову запрокинь, подбородок вверх. И не дёргайся, бритва острая…

Он провёл горячим влажным полотенцем по моему подбородку и щекам, а затем основательно их намылил. После чего, не торопясь, принялся за работу. Еще не зажившую до конца разбитую губу он обошёл аккуратно, а ссадину на скуле обработал особо бережно.

– А стричь тоже ты будешь? – спросил я, когда он закончил меня брить.

– А то! У тебя, Коля, на голове такое, чего настоящему красноармейцу допускать никак нельзя. Сейчас мы эту беду поправим.

Он достал откуда‑то ножницы – обычные, парикмахерские – и принялся за работу. Стриг Стёпа быстро, уверенно, коротко – по‑армейски. Виски, затылок, чёлка.

– Ну вот, – произнёс он наконец, отступая на шаг и критически оглядывая результат. – Совсем другое дело. Красавѐц! Хоть сейчас на обложку «Красноармейца»!

– Это тебе младший политрук рассказал? Про корреспондентов?

– Он, – кивнул Матвеев.

– Спасибо, дядя Стёпа! – поблагодарил я его.

– Не за что! Носи на здоровье! Теперь – в парилку ещё на пять минут, потом под холодную воду – на улице. И будешь как новенький.

Выскочив из парилки, я подбежал к кадке с холодной водой. Зачерпнул ведром, которое стояло рядом, и вылил на себя. Кожа мгновенно покрылась пупырышками, дыхание перехватило, а потом – по телу разлилась такая волна бодрости и энергии, что захотелось бежать, прыгать и махать руками. Словно и не было никакой усталости.

Я вытерся грубым полотенцем, растёрся докрасна и почувствовал себя живым. По‑настоящему живым. На улице я встретился с Баевским, сидевшим на лавочке, а рядом с ним на лавке лежали: новенькая гимнастёрка защитного цвета с чёрными петлицами артиллерии и тремя треугольниками старшего сержанта, галифе, свежее исподнее – кальсоны и нательная рубаха, чистые портянки и пара сапог, блестящих, хоть используй вместо зеркала. Рядом – пилотка со звездой и брезентовый ремень.

– Вот, товарищ старший сержант, – с довольной улыбкой произнёс ординарец бригадного комиссара. – Форма, исподнее, сапоги. Всё новое, со склада. Правда, размер подбирал на глаз, но вроде должно сесть нормально.

Я натянул нательную рубаху, кальсоны, потом галифе и гимнастёрку. Форма села, как влитая – не иначе глаз у Баевского – алмаз. Сапоги оказались моего размера, но это он мог посмотреть и у моих старых сапог. Пилотка со звездой завершила превращение.

Матвеев показал мне оттопыренный большой палец:

– Прямо отличник строевой и политической подготовки!

– Согласен, – произнёс младший политрук, внимательно оглядывая меня с ног до головы и одобрительно кивая, – вот теперь совсем другое дело! Можно и корреспондентов звать. Товарищ бригадный комиссар будет доволен.

Я попрощался с Матвеевым, оказавшимся отличным дядькой, и мы двинулись обратно по той же тропинке, по которой пришли. Лес вокруг гудел от далёкой канонады, где‑то на севере ухала тяжёлая артиллерия, и этот звук напоминал грозу – глухую, размеренную, бесконечную.

В блиндаже так же, как и двумя часами ранее, было шумно. Телефонисты кричали в трубки, курьеры сновали с пакетами, кто‑то громко ругался.

– Товарищ бригадный комиссар, старший сержант Сиротинин доставлен! – доложил Баевский, приоткрыв дверь в «закуток» Колесникова.

– Заходи! – раздался голос Колесникова.

Я вошел. За столом, напротив Колесникова, сидели двое. Первый – мужчина лет тридцати пяти, худощавый, с острым подбородком и живыми, быстрыми глазами. На нём была гимнастёрка с суконными петлицами защитного цвета, в углу которых поблёскивали металлические эмблемы военно‑хозяйственного состава: круглый щит, наложенный на скрещённые топоры.

Сами петлицы украшали продолговатые «шпалы» интендантского типа, покрытые зелёной эмалью, по одной штуке на каждой – интендант 3‑го ранга, аналог армейского капитана. В руке он держал кружку с чаем, а на столе лежал раскрытый блокнот, уже исписанный наполовину.

Второй – коренастый, широкоплечий, лет сорока, с красным обветренным лицом и густыми рыжеватыми усами. На нём была такая же гимнастёрка, только петлицы с двумя зелёными кубами. На шее у него висела камера – оригинальная немецкая «Лейка». В руках он тоже держал кружку с чаем.

– А это, наверное, и есть наш герой? – воскликнул худощавый, вскакивая со стула и расплёскивая чай на стол. – Разрешите представиться – военный корреспондент газеты «Правда» Илья Ветров! – Он протянул мне руку. – А это мой коллега, фотокорреспондент, интендант третьего ранга Семён Круглов.

– Старший сержант Сиротинин Николай, – ответил я, пожимая руку. Ладонь у корреспондента была крепкой, мозолистой – видно, не только карандашом умел работать.

– Садись, Коля, садись! – махнул рукой Колесников, указывая на свободный табурет. – Чай будешь?

– Не откажусь, товарищ бригадный комиссар, – ответил я, усаживаясь.

Колесников сам налил мне кружку крепкого и тёмного, как дёготь, чая и пододвинул блюдце с колотым сахаром.

– Пей, ешь. А потом расскажешь товарищам из «Правды», как ты там, под Сокольничами, фрицев щёлкал.

[1]Основан в апреле 1919 года. Журнал назывался «Красноармеец» 1919–1928, 1938–1947. С 1938 г журнал назывался «Красноармеец (и) краснофлотец» 1929–1938, с 1947 и по 1992 год журнал выходил под названием «Советский воин».

Глава 12

Ветров раскрыл блокнот на чистой странице и взял карандаш на изготовку. Круглов отставил кружку и принялся разглядывать меня, прикидывая, с какого ракурса лучше меня снять.

– Николай, – начал Ветров, – давайте начнём с самого начала. Расскажите, как вы оказались у того моста? Почему вышли один против целой танковой колонны немцев?

Я отпил чай – горячий, крепкий, с лёгкой горчинкой, а после поставил кружку на стол. Собрался с мыслями.

– Не совсем один, товарищ корреспондент, – возразил я. Командованием была поставлена задача – задержать противника на мосту через реку Добрость, чтобы дать основным силам полка время на организованный отход. Я вызвался добровольцем, как и мой комбат – капитан Ким. Именно с ним вдвоём мы установили наше орудие – пушку‑сорокапятку на небольшом холме и замаскировали её во ржи. Именно с капитаном Кимом мы начали этот бой. Так что я был не один…

– Но в итоге вы всё же остались в одиночестве? – ввернул корреспондент.

– После того, как мы подбили головную машину, немцы начали обстреливать нашу позицию. Где точно она находилась, они узнать не смогли – пушка небольшая, рожь высокая – крыли по площадям. Но во время обстрела комбата серьёзно ранило осколком мины. Я его перевязал, как мог… Продолжать бой он был не в состоянии – я переживал, сможет ли он вообще добраться до своих…

– Добрался? – уточнил Ветров.

– Да, ему повезло, – кивнул я, – встретил отставшую полуторку, которая пробила колесо. А сейчас он так же героически командует нашим подразделением, – с гордостью произнёс я, – даже в лазарет не лёг.

– С ним тоже можно будет пообщаться, товарищ бригадный комиссар? – повернувшись к Колесникову, спросил Ветров.

– Конечно, – ответил тот, – как только закончите со старшим сержантом, я дам вам сопровождающего.

– Отлично! – воскликнул корреспондент. – Итак, отправив раненого комбата с поля боя, вы решили остаться один? – вернулся он к предыдущему вопросу, не отрывая карандаша от бумаги.

– Решил, – кивнул я. – Снарядов оставалось штук шестьдесят в ящиках. Да и пушка при вражеском обстреле не пострадала. А немцы – вот они, как на ладони. Уйду – оттянут в сторону подбитый танк, закупоривший мост – колонна пойдёт дальше. А оставшись – ещё хоть на сколько‑то, но задержу.

– И насколько задержали? – Ветров что‑то чиркнул в блокнот и поднял глаза.

– На два с половиной часа задержал! – громыхнул Круглов, до этого молчавший. – Я бы и подумать не мог, что можно таких дел натворить с обычной сорокопяткой!

– Два с половиной часа. Один. Против танковой колонны. – Ветров изумлённо покачал головой. – Просто в голове не укладывается… Но, продолжим: Николай, расскажите подробно, как вы вели бой, оставшись в одиночестве?

Я снова отпил чай – в горле немного пересохло. В голове лихорадочно крутились воспоминания – не мои, Колины. Те самые обрывки памяти, которые всплывали в самые неожиданные моменты. Я закрыл глаза на секунду, и передо мной возникла картина: ржаное поле, жара, пыль, гул моторов. И первая вспышка выстрела.

– Головной танк мы подбили с комбатом, – произнёс я, открывая глаза. – Он как раз на мост въезжал. Снаряд в борт, чуть выше гусеницы. Танк загорелся и встал поперёк дороги, создав пробку. Потом подбили замыкающий бронетранспортёр в хвосте колонны. Колонна встала – ни вперёд, ни назад. Фрицы начали палить в нашу сторону из пушек и миномётов. Затем рассредоточились, пытаясь съехать с дороги. А там по обеим сторонам – болото. Они в нём и застревали. Я по ним и бил. По тем, кто пытался вылезти. По тем, кто стоял на дороге. Вроде бы у меня получалось…

Круглов снова одобрительно хмыкнул.

– А сколько снарядов вы израсходовали? – спросил фотокорреспондент, впервые подавая голос.

– Пятьдесят семь, – ответил я. – Из шестидесяти. Три осталось – не успел в подарочек немцам отправить – меня «подбили»… Снаряд рядом разорвался… Повезло – осколками почти не зацепило, но контузило знатно. Фрицы меня за мёртвого приняли.

– Пятьдесят семь снарядов… – почесал в затылке корреспондент. – Одиннадцать танков, семь бронемашин… – произнёс Ветров, подсчитывая что‑то в уме. – Получается, на каждую подбитую машину – примерно по три снаряда.

– Не на каждую, – поправил я. – Некоторые танки я с одного попадания выводил. А некоторые – нет. Броня у «четвёрок» толстая, не всякий снаряд пробивает. Приходилось бить в уязвимые места – в борт, в корму, в смотровые щели.

Ветров быстро застрочил в блокнот. Круглов тем временем поднялся, отошёл к стене, снял с плеча камеру и принялся разглядывать меня через объектив, прищурив один глаз.

– Николай, повернитесь чуть влево, – попросил он. – Вот так. Хорошо. А теперь посмотрите на карту.

Я повернулся и посмотрел на карту, висевшую на стене. Круглов щёлкнул затвором. Потом ещё раз. И ещё.

– Товарищ бригадный комиссар, – отозвался Круглов, не отрываясь от камеры, – мне бы ещё пару кадров с пушкой сделать. Для первой полосы. Чтобы герой был виден. И чтобы пушка тоже…

– Когда к капитану Киму в батальон поедете – там и сфотографируете, – заверил его Колесников.

– Спасибо, – произнёс Круглов. – Ещё бы фото с орденом сделать…

– А вот орден пока ещё не вручили, – ответил Колесников. – Тут уж, – он виновато развёл руками, – ничем помочь не могу.

– Ладно, придумаем что‑нибудь на этот счёт, – Круглов неохотно убрал камеру в футляр и вернулся за стол.

Ветров тем временем не прекращал строчить в блокнот.

– Николай, – продолжил он, – а что вы чувствовали в тот момент? Когда поняли, что остались один? Страшно было?

– Страшно, – честно ответил я. – Ведь не боится только дурак. Но со страхом справиться можно.

– И вы не думали о смерти? – тихо спросил Ветров.

– Думал, – я кивнул. – Только не о своей. О том, что если я сейчас сдохну, то колонна пройдёт. И наши ребята попадут под её удар. А этого допустить нельзя. Но больше всего я думал о том, куда следующий снаряд послать.

– Знаете, Николай, – произнёс корреспондент, – я за эту войну уже повидал героев. Лётчиков, танкистов, пехотинцев. Но то, что сделали вы… – Он покачал головой. – Это что‑то немыслимое! Я напишу об этом так, чтобы каждый советский человек понял: мы можем бить фрицев. Что у нас даже один в поле воин, и способен одной пушкой остановить целую танковую колонну.

– Пишите, – кивнул я. – Пусть знают, что мы не сдадимся без боя, и не отдадим нашу родную землю! Наше дело правое! Мы победим!

Фотокорреспондент вновь взял свою камеру, поглядев на меня через видоискатель:

– Ещё один кадр. Крупно. На первую полосу… Улыбнитесь, товарищ старший сержант!

– Улыбнуться? – переспросил я.

– Да‑да, улыбнитесь! – настаивал Круглов. – Люди должны видеть, что наш герой никогда не унывает! Что он жив, здоров и готов успешно бить врага и дальше!

И я улыбнулся, а Круглов щёлкнул затвором.

– Отлично! – воскликнул он.

Ветров отложил карандаш и посмотрел на меня. В его глазах читалось профессиональное любопытство, не дающее покоя настоящему журналисту, пока история не рассказана до конца.

– Николай, – осторожно произнёс он, – бой – это одна сторона медали. Но меня не меньше интересует другое: как вам удалось выжить и уйти от немцев?

Я сделал ещё глоток чая. Кружка уже почти опустела, и чай на дне был холодным. В голове всплыли образы моего «появления» в этом времени – ржаное поле и темнота. Затем сырая нетопленая баня, запах прелой берёзы и дымка.

– Последние три снаряда я не успел расстрелять – немецкая мина разорвалась совсем рядом. Осколками почти не зацепило – так, немного подрало, да поцарапало, да ещё грязью с камнями обдало… А вот контузия была серьёзная. Я упал у орудия и, видимо, потерял сознание. Сколько пролежал – не знаю…

Я сделал паузу. Ветров замер, карандаш завис над блокнотом. Круглов перестал протирать объектив и тоже уставился на меня.

– Немцы меня за мёртвого приняли. Пушка разбита, я лежу у станины, весь в копоти и крови, не шевелюсь. Не знаю, может, меня немного и попинали, а затем решили – всё, отмучился артиллерист.

– И что дальше? – Ветров подался вперёд.

– А дальше… – Я усмехнулся, сам не веря, что произношу это вслух. – Дальше их командир – оберст Эбербах, тот самый, чья колонна на два с половиной часа застряла у Сокольничей из‑за моей маленькой сорокопятки, – лично подошёл к моему орудию. Посмотрел на пушку. На стреляные гильзы. На три оставшихся снаряда. И снял фуражку…

Ветров перестал писать, с удивлением подняв на меня глаза.

– Снял фуражку? – хрипло переспросил корреспондент.

– Снял, – подтвердил я. – А потом произнёс речь, в которой назвал меня героем и приказал похоронить с почестями. Я, правда, этого не слышал – лежал без сознания. Но мне потом рассказал один из местных жителей.

– Немцы… героем? – Ветров изумлённо покачал головой. – Врага? Солдата противника?

– Так и есть, товарищ Ветров, – подтвердил Колесников. – Разведчики докладывали, что оберст Эбербах лично распорядился похоронить нашего старшего сержанта с воинскими почестями. Он приказал местным жителям подготовить тело к погребению: вырыть могилу и обмыть тело.

– И как вы очнулись? – тихо спросил Ветров.

– Местный старик… дед Трофим. Из Сокольничей. Немцы ему приказали: обмыть тело – вот он меня в свою баню и отнёс. Начал обмывать, а я… взял и глаза открыл. Представляете его лицо?

Ветров хмыкнул, но карандаш не отложил. Строчил, строчил.

– Дальше – больше. Приходит немецкий унтер – проверить, как дела. А я в бане, живой, и деваться некуда. Пришлось его… обезвредить. Оглушил ковшом по голове. Тихо, без выстрела.

Забрал у него автомат, пистолет, гранаты, карту. Местные жители принесли одежду. Переоделся я в гражданское и ушёл. Через огороды, в лес. А дальше – вдоль Добрости, на юг, к своим.

– И долго добирались? – спросил Круглов.

– Пару дней. По лесам, да по оврагам. Карта, что я у того унтера взял, – она и помогла. Вышел на группу окруженцев, вместе к своим пробились. С ними и до наших добрался.

Ветров закрыл блокнот, сунул карандаш за ухо и долго смотрел на меня. Потом покачал головой.

– Знаете, Николай, – произнёс он наконец, – я много чего за эту войну слышал. Но чтобы немцы сами распорядились похоронить нашего бойца с почестями… Чтобы их командир фуражку перед мёртвым врагом снял… – Он помолчал. – Об этом надо обязательно написать.

Что наши бойцы воюют как настоящие герои, что даже враг это признает! А если это так, правда на нашей стороне! – Ветров закрыл блокнот и сунул карандаш в нагрудный карман.

– Николай, – произнёс он, – спасибо вам огромное! С такими героями, как вы, мы обязательно победим!

– Победим, – повторил я. – Обязательно победим!

Колесников поднялся из‑за стола.

– Ну что, товарищи корреспонденты, – произнёс он, – надеюсь, материала у вас достаточно?

– Хватает, Василий Тимофеевич, – кивнул Ветров, поднимаясь и одёргивая гимнастёрку. – Ещё хочу переговорить с комбатом…

– Капитаном Кимом? – спросил комиссар.

– Да с ним, – кивнул Ветров.

– И фото с пушкой! – резво напомнил фотокорреспондент.

– Вы сейчас перекусите, товарищи, – произнёс Колесников. – А после мы вас отвезём прямо в батальон капитана Кима! Баевский! – крикнул бригадный комиссар.

Ординарец появился и увёл корреспондентов с собой. Дверь за ними закрылась. В блиндаже стало тихо. Колесников сел обратно за стол, налил себе ещё чаю и посмотрел на меня тяжёлым, усталым взглядом.

– Ну что, товарищ старший сержант, – глухо произнёс он, – давай вернёмся к нашему разговору…

– Давайте, товарищ бригадный комиссар, – произнёс я.

Колесников молча кивнул. Потом взял со стола карандаш и повернулся к карте.

– Тогда давай, показывай, где, по‑твоему, немцы нанесут удар?

Я поднялся и подошёл к карте, висевшей на бревенчатой стене блиндажа. Мой взгляд скользнул по знакомым линиям дорог, рек и населённых пунктов. В голове чётко всплыли совсем другие карты – те, что я изучал в учебниках истории в своём будущем. Карты Смоленского сражения и Рославльского котла, трагедию которого я знал наизусть.

– Сейчас наша армия наступает на запад, к Смоленску, – начал я, ткнув пальцем в точку, где шли тяжелейшие бои. – Командование ставит задачу деблокировать наши окружённые части. Армия бьёт широким фронтом, коммуникации растянуты. У нас три дивизии? Так?

Колесников нахмурился, подавшись вперёд и вонзившись взглядом в карту:

– Так. Но мы проломим…

– Нет, – жёстко ответил я. – Мы уже увязли. Признайте, товарищ бригадный комиссар: наступление ведётся широким фронтом, связь между дивизиями слабая, тылы растянуты. А Гудериан просто дал нам выдохнуться.

Я провёл пальцем по карте, стараясь как можно точнее показать направление ударов.

– Вебер ставил задачи своей группе, опираясь на конкретный план командования вермахта. Первое августа – начало генерального наступления. Пока мы рвёмся на запад, Гудериан скрытно стягивает против нашей армии мощный кулак из девяти дивизий, товарищ бригадный комиссар!

– Девять дивизий против наших трёх… – выдохнул бригадный комиссар, медленно откидываясь на спинку стула. Его лицо окаменело.

– Именно. Первое августа – они переходят в наступление, нанося удары по нашим флангам. Двадцать четвёртый мотокорпус ударит с запада, из района Кричева – танками Моделя и Лангермана. Девятый армейский корпус пехоты пойдёт с севера, вдоль шоссе Смоленск – Рославль. Фронт будет прорван мгновенно. А связь штаба с дивизиями и с соседней тринадцатой армией окажется парализована немецкой авиацией и силами радиоподавления.

Я сделал паузу, наблюдая перед внутренним взором горящую технику и тысячи обречённых бойцов, которые никогда не вернутся домой.

– Затем танки четвёртой танковой дивизии устремятся к Рославлю, обходя нашу армию с юга. А наши части будут продолжать вести тяжёлые бои на передовой, не зная, что в их глубоком тылу уже хозяйничают немецкие танки. Попытки развернуть войска для обороны провалятся.