Текст книги "Дотянуться до легенды. Трилогия (СИ)"

Автор книги: lanpirot

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 43 страниц)

Глава 19

Савелий торопливо захлопнул за нами тяжелую дубовую дверь и закрыл её на задвижку. В избе было чисто, но бедно и не очень уютно – не чувствовалось здесь женской руки. Побеленная печь, широкая лавка вдоль стены, покрытая домотканой дорожкой, и большой стол из массивных струганных досок.

Вообще вся небогатая мебель в избе была такой же массивной и тяжеловесной, как и сам старик Савелий, словно вырубленной на века. В углу, несмотря на советский строй, теплилась лампада перед потемневшей иконой. Пахло сушеными травами, печным дымом и запахом одиночества и старости.

– Проходите, садитесь за стол, гости дорогие... – засуетился старик, бросаясь к печи. – Извините, ваше благородие, что не по-барски встречаю, время такое... – Виновато развёл он руками. – Но не побрезгуйте – заметно же, что давненько крошки во рту не было.

Вскоре на столе появились краюха ржаного хлеба, миска с вареной картошкой, присыпанной укропом, квашеная капуста, добрый кусок соленого сала и большой глиняный кувшин с молоком.

– Кушайте, Максим Карлович... И товарищ ваш, тоже… Видно, что досталось вам по пути сюда… – Старик неутешительно покачал головой – рожи у нас с Вебером действительно были нетоварными.

– Всякое было, Савелий, – ответил немец, приступая к угощению, выставленному стариком.

Я тоже не стал тянуть – желудок предательски урчал, срочно требуя пищи. Хлеб был грубым и слегка зачерствевшим, а вот картошечка с укропом – выше всяких похвал. Сало вообще таяло во рту – Савелий «нарубил» его тонкими прозрачными ломтиками.

Когда первый голод был утолен, Савелий налил нам молока и, опершись локтями на стол, с нежностью посмотрел на Вебера.

– Помнишь, Максим Карлович, как вы с батюшкой лошадей в шешнадцатом годе объезжали? – тихо спросил старик.

– Еще бы такое забыть! – воскликнул Вебер. – Жеребец там был, Гром, норовистый, всех кусал.

– А вы его усмирили…

Вебер замер с кружкой в руке. В его глазах, холодных и стальных, на мгновение мелькнула какая-то тень.

– Помню, Савелий, – тихо произнес он. – Помню запах цветущих яблонь... Помню маму на крыльце в белом платье... И её очаровательную улыбку...

Старик тяжело вздохнул.

– Как они сейчас, ваше благородие? Батюшка с матушкой-то? Живы-здоровы ли?

– Живы, Савелий. В Мюнхене сейчас…

– А как же вы здесь, Максим Карлович?

– А я поклялся, что вернусь, – глухо ответил Вебер. – И никакие красные комиссары меня больше не остановят!

Старик вытер слезу грязным рукавом рубахи. Потом он с тревогой и непониманием посмотрел на Вебера, потом на меня.

– Да что ж вы-то здесь делаете, ваше благородие? – произнёс старик. – В этой форме? В этом красном аду? Если попадётесь сейчас комиссарам…

– Успокойся, Савелий, скоро красным придет конец, – уверенно произнес Макс фон Вебер. – Форма – это так – маскировка, на самом деле я – офицер военной разведки Третьего Рейха. Через несколько недель Москва падет, а комиссаров уже мы будем вешать на столбах вдоль каждой дороги. А я... Я здесь не просто так – я возвращаюсь на землю своих предков!

Вебер обвел взглядом убогую избу Савелия, его губы искривила презрительная усмешка.

– Те, кто отнял у нас всё – имения, земли, заводы – они думали, что победили навсегда. И те, кто был за это в ответе, будут молить о смерти...

Савелий, нервно теребя густую бороду, произнёс:

– Максим Карлович, а что делать-то дальше собираетесь? Неужто прямо в город пойдете? Там же красными всё кишмя кишит – фронт уже близко.

– Мне ли не знать, что он уже близко, – Вебер усмехнулся, отставляя пустую кружку. В его глазах снова зажегся тот самый фанатичный, холодный огонь. – Я прибыл сюда именно для того, чтобы приблизить их конец, Савелий. И я его приближу. – Утром я уйду в город. Один. А за моим... помощником, – он кивнул в мою сторону, – нужно будет приглядеть. Пусть посидит у тебя – сил наберётся, а то его побитая рожа слишком много внимания к себе привлекает. У меня физиономия тоже, конечно не фонтан, но поприличнее выглядит.

– Пригляжу, Максим Карлович, как не приглядеть, – ответил старик. – Только, может, и вы пересидите? А там, глядишь, немцы сами город возьмут и без вашей помощи…

– Помолчи, Савелий, если не понимаешь, – устало произнёс Вебер. – Я сам этого хочу! Понял, Коля, что от тебя завтра требуется? Чтобы сидел в избе и носу на улицу не совал! НЕ должны тебя чужие видеть, а то еще донесут.

Я молча кивнул, изображая покорность и усталость

– Чужих у нас нету, – скрипуче произнёс старик, – все друг дружку как облупленных знают. Ежели кто чужой на околице покажется – так его быстро увидят. Так что ничего с парнем не случится, можете не волноваться, ваше благородие.

Вебер одобрительно кивнул и пододвинул к себе тарелку с остатками картошки. – Благодарю, Савелий – я знал, что на тебя можно положиться.

Мы снова принялись за нехитрую трапезу. В избе повисла более спокойная, почти домашняя атмосфера. Старик подливал нам молока, подкладывал сала и зелени и с жадностью ловил каждое слово Макса, словно пытаясь восполнить годы вынужденной разлуки.

– А скажите-ка, Максим Карлович, – спросил старик, – а как же ваш батюшка? Карл Фридрихович? Кем он теперь стал-то в ихней Германии?

– В нашей Германии, Савелий! – поправил его немец. – Привыкай! Не будет больше ни России, ни Советов, а будут только восточные провинции Третьего Рейха!

– Ох, ты ж! – покачал головой старик. – В рейхе, значит, доведётся помереть.

– Ты еще крепкий старик! – Вебер по барски похлопал Савелия по плечу. – Успеешь еще увидеть, как вернётся величие рода баронов Вебер. А батюшка мой теперь тоже в высоких чинах, Савелий. Тоже в Абвере – в управлении военной разведки. Он – мой непосредственный начальник.

– Как служили Веберы, так и служат, – понятливо произнёс старик.

Макс отломил кусок хлеба и задумчиво посмотрел на пламя керосиновой лампы. – Служба у нас в крови, старый. Кто, как не мы, знает эту страну изнутри? Знает эти русские нравы и что творится в головах русских людей? Эта же была и моя страна, Савелий… А наши знания и наша ненависть к большевикам – это тот самый ключ, который поможет быстрее открыть ворота Москвы и растоптать навсегда эту «красную заразу», пока она не отравила весь мир!

– Прости, Господи! – старик перекрестился, глядя на образа. – И церкви, поди, вернут?

– Конечно! Немцы – это не красные безбожники, – уверенно заявил Максим, – тоже под Богом ходят и Крест Святой почитают!

«Ну-ну, – мысленно произнёс я, – этим «почитающим Крест Святой» ничего не стоило сжигать людей заживо и морить их голодом в концлагерях, вешать и расстреливать женщин, стариков и детей. А после всего совершенного утверждать – «С нами Бог», это как написано на пряжке ремня каждого солдата вермахта».

– А с батюшкой моим, даст Бог, свидишься еще, – произнёс он. – Как только вычистим красных – тут же приехать обещался. На имение родное поглядеть…

– Так разграбили имение-то ваше, Максим Карлович, – отмахнулся старик, – еще в семнадцатом и разграбили. Ничего там окромя здания, в котором сейчас сельсовет заседает, и не осталось.

– Ничего, старина – всё с лихвой вернём! Благодарю, Савелий, – Вебер отодвинул пустую тарелку и тяжело поднялся с лавки. – Устал я с дороги – сил никаких не осталось.

– Конечно, ваше благородие, конечно! – засуетился старик. – Сейчас постелю вам на кровати. А мы с парнем тут, на лавках, уляжемся…

– Не надо, Савелий, я тоже на лавке лягу, – начал было Вебер.

– Не обижайте старика, Максим Карлович! – замахал руками Савелий. – Я же о таком и не мечтал даже…

Вебер лишь устало кивнул, не став спорить.

– Ладно, Савелий, как знаешь.

Старик подхватил со стола керосиновую лампу и повёл немца «в горницу» – небольшую, но чистую комнатку за перегородкой. В углу стояла широкая кровать с коваными спинками, укрытая выцветшим, но добротным одеялом.

– Вот туточки и почивайте, Максим Карлович… А может в баньку сначала?

– Не… – мотнул головой немец. – Нет сил, давай завтра с утра… – И он рухнул, не раздеваясь, мордой в подушку.

– Пресвятая Богородица! – Перекрестился старик, ловко стаскивая с ног гауптманна сапоги. Но тот уже ничего не чувствовал – он крепко спал.

Мы вернулись назад к массивным лавкам во всю стену. Савелий притащил из сеней пару старых овчинных тулупов на подстилку, вместо одеял – грубые домотканые покрывала.

– Тут ложись паря, – указал он мне на лавку у окна, – а я – на этой лягу.

Я молча кивнул и устроился на жёстких досках. Старик погасил лампу, и в избе стало темно и тихо, только за стеной громко храпел Вебер. Я лежал с закрытыми глазами и думал, кто он, этот Савелий? На чьей он стороне на самом деле? Мне отчего-то казалось, что старик не так прост на самом деле, как хотел казаться. За этими думами я и не заметил, как заснул.

Разбудил меня тихий скрип половиц. Я тут же открыл глаза – в горнице еще было серо от предрассветного света, пробивавшегося сквозь оконце избы. Вебер уже оделся – застёгивал на ходу гимнастёрку и поправлял ремень. Савелий стоял у печи, протягивая ему узелок с хлебом и салом.

– Возьми, ваше благородие, в дорогу. Там, в городе, может, и перекусить негде будет – сами знаете, какое нонче время голодное…

– Спасибо, Савелий, но не надо. Надеюсь вернуться к вечеру.

Потом Вебер повернулся ко мне:

– Все понял, что я тебе вчера говорил?

– Понял, Максим Карлович, – хрипло ответил я, садясь на лавке и протирая глаза. – Сидеть в избе. Носа на улицу не совать.

– Вот и сиди, а Савелий за тобой присмотрит. Если всё пойдёт по плану – завтра переберёмся в город. Всё, прощаться не будем.

– Храни вас Господь, Максим Карлович, – тихо произнёс старик, перекрестив «молодого господина».

Вебер усмехнулся и вышел на улицу, хлопнув тяжёлой дубовой дверью. Я остался сидеть на лавке, глядя в пол и шевеля голыми пальцами ног. Савелий тоже молчал. Старик долго стоял у печи, тяжело опираясь рукой на её побеленный бок, и смотрел в окно, за которым уже начинало светать.

Потом он тяжело вздохнул, подошёл к столу, насыпал в чугунок крупы, плеснул воды, поворошил кочергой угли в печи.

– Ну что, паря, – наконец произнёс дед, не оборачиваясь. – Проспался?

– Проспался, дед, – ответил я, поднимаясь и подходя к жестяному рукомойнику, висевшему в углу избы над деревянным тазом.

Я бы с удовольствием умылся и на улице, но Вебер приказал туда носа не совать. Поэтому я умыл холодной водой лицо и отёрся чистым полотенцем, висевшим на гвозде рядом. Савелий тем временем поставил чугунок в печь, закрыл его заслонкой и, вытерев руки о фартук, уселся за стол напротив меня.

– Есть будешь? – Он пододвинул ко мне миску с вчерашней картошкой, которую вечером предусмотрительно накрыл чистым полотенцем. – Каша только к обеду поспеет.

Меня два раза приглашать было не нужно – я сел, взял ложку и принялся за еду. Старик молча смотрел на меня, подперев подбородок жилистой, узловатой рукой. Его взгляд был тяжёлым, изучающим.

– Ну что, паря, – наконец произнёс он, – рассказывай.

– Чего рассказывать-то, дед? – Я оторвался от миски и поднял на него глаза.

– Да про всё. – Савелий усмехнулся, но его усмешка вышла какой-то горькой. – Как под немцем жить думаешь? Ты ж неспроста вместе с барином сюда пришёл? Тоже считаешь, что ерманец для России благо?

Вот она, похоже, первая проверочка «на вшивость». Это Вебер, похоже, его попросил вывести меня на душевный разговор. И нужно ответить так, чтобы старик если и не поверил мне до конца, то хотя бы проникся.

– Даже не знаю, дед, что тебе ответить… – сделав кристально честные глаза, произнёс я. – Я просто жить хочу… Меня ведь комиссары вчера чуть не хлопнули. Ни за что, ни про что…

– Жить? – старик хмыкнул. – Думаешь, что под немцем жить легче будет?

– А под комиссарами тоже мне житья нет – под расстрел вчера подвели, только за то, что из окружения вышел. Ты ж как-то под немцем жил? Под этими своими, Веберами…

– Бароны хоть и природными немцами были, так своими, Рассейскими, – проскрипел старик. – За царя и отечество поколения свою кровушку лили, за то и уважал, и тоже верой правдой служил. – Я ведь с батюшкой его – Карлом Фридриховичем – ерманца немало штыком поколол. Егория мне за то дали, да не одного, а с бантом[1]. Я, паря, за Рассею-матушку воевал. Не за царя даже – за отечество, за землю нашу, за народ. А потом пришли они – красные. И перевернули всё с ног на голову...

Я молчал, понимая, что старикан мне сейчас изливает свою душу, на которой тоже нет никакого спокойствия. Слишком уж сложно для него сейчас всё закрутилось.

– А я ведь при бароне чуть не всю жизню провёл, – продолжал тем временем Савелий, – сына его – Максимку – чуть не с пелёнок опекал. У меня-то самого родни не осталось – вот я их своей единственной семьёй до поры считал…

Старик прошёл к буфету и вытащил стеклянный штоф с прозрачной жидкостью зеленоватого цвета и два стакана, которые поставил на стол. Наполнив стаканы по самый ободок, он подвинул один ко мне. По избе поплыл запах самогона, настоянного на каких-то душистых травах.

– Ненавижу я их, паря. Каждого красного ненавижу! – выпив, и занюхав самогонку куском зачерствевшего хлеба, произнёс старик. – И когда Максим Карлович говорит, что они конец свой близкий увидят – я искренне рад этому. Пора им получить по заслугам. Только вот какое дело, паря... – голос старика дрогнул. – И под немцами мне жить тоже не хочется.

– Почему, дед? – тихо спросил я. – Ты же сам сказал – красных ненавидишь. А немцы красных прогонят?

– Красных-то я ненавижу, – кивнул Савелий, – этого. – Но немцы-то кто? Чужаки! Они ведь не за Рассею воюют – им наша землица надобна. А как приберут нашу землицу к рукам – так всех нас под корень и вырежут.

Старик помолчал, потом усмехнулся – горько и безнадёжно. А ведь он по сути, угадал, какую участь русским готовили фрицы.

– Вот и думай теперь, паря: красные – свои, но кровопийцы. Ерманцы – чужаки, и кровушки русской прольют куда больше, помяни моё слово! И куды мне старику податься?

Я молчал, хотя мог много чего сказать ему на этот счет. Но тогда моя легенда рухнет. Может только этого старику и надо?

– Так что ты, паря, не думай, что я тебя не понимаю, – тихо произнёс Савелий. – Я всё понимаю. И за Максима Карловича я всей душой... И комиссаров бить готов… А вот смириться с тем, что ерманец на моей земле хозяйничать будет… Не по мне… – выдохнул он.

Старик поднялся, подошёл к печи и поворошил угли под чугунком.

– Так что думай сам, паря, за кого ты, – бросил он через плечо. – Только помни одно: на нашей земле только один хозяин настоящий. Не царь, не комиссар, не немец. А Бог. И перед Ним мы все – и красные, и белые, и немцы, и русские – равны. И спросит Он с нас по всей строгости...

На этом разговор и закончился. Мы молча выпили и закусили еще пару раз, и старик ушел во двор, предупредив, если хочу выспаться, чтобы шел на сеновал. Вход в него не виден с улицы, и меня никто не увидит. После еды и выпивки (дедов самогон оказался на редкость забористым) меня действительно разморило, и я поспешил воспользоваться советом старика – когда еще выдастся подобный случай?

После пары стаканов на мягком и душистом сене мир мгновенно поплыл и ушёл в спасительную темноту, где не было войны, только запах луговых трав и далёкий, едва уловимый перезвон церковных колоколов. Спал я крепко – последние дни вымотали так, как ни разу не выматывали в прошлой жизни.

А вот разбудил меня жестокий пинок по рёбрам. Я вздрогнул всем телом, но прежде чем успел сообразить, что происходит, чья-то крепкая рука ухватила меня за горло, а в висок уткнулось холодное дуло пистолета.

– Ну что, падла, добегался? – произнёс хриплый голос прямо у меня над ухом. – Встать! На колени! И руки… руки держи, чтобы я видел!

Я медленно, стараясь не делать резких движений, встал на колени. Сквозь щели в стенах сеновала пробивался солнечный свет, и в этом полумраке я разглядел двоих. Оба – в форме НКВД. Один – высокий, худощавый, с тонкими губами и холодными глазами. Второй – коренастый, с перебитым носом и рваным шрамом на скуле. Оба держали меня на мушках «ТТ».

Сердце пропустило удар. Вот оно – конец. Неужели Савелий сдал? Или просмотрел их появление? Или чекисты взяли в городе Вебера? Вопросов была масса, а ответов на них не было…

[1] «Егорий» (или «Георгий») – это самое популярное народное, разговорное название Георгиевского креста в Российской империи. В солдатской и казачьей среде эту награду любили, глубоко уважали и называли ласково: «Белый Егорий» (за цвет серебряного креста 3-й и 4-й степеней), «Егорий с бантом» (если крест был с ленточным бантом за повторный подвиг).

Глава 20

– Теперь медленно поднимайся! – произнёс худой – в звании сержанта ГБ, больно ткнув меня дулом пистолета в лоб. – И руки за голову!

Я поднялся, медленно отводя руки за голову. В голове лихорадочно крутилась лишь одна мысль: что делать? Бежать пока некуда – два ствола смотрят прямо в лоб.

– Иди к стене! – рявкнул коренастый, судя по нашивкам – младший лейтенант госбезопасности. – И мордой в бревна!

Я подчинился, подойдя к бревенчатой стене, и ткнулся в нее лбом. Отбитые сапогом чекиста рёбра ныли и никак не могли успокоиться.

– Фамилия, имя, отчество! – отрывисто выкрикнул младший лейтенант ГБ. – Почему не на фронте, сволочь? Дезертир?

Пока из него сыпались вопросы, я молчал, лихорадочно соображая, что говорить? Ясно было только одно, что про операцию – ни слова. Пока будет точно неизвестно, наши это или…

– Ну?! – Худой неслабо приложил меня рукояткой пистолета между лопаток. – Язык отсох?! Будешь молчать, мы тебя прямо тут в расход пустим по законам военного времени!

– Николай Владимирович Сиротинин, – хрипло произнёс я, стараясь, чтобы голос дрожал. – 55-й стрелковый полк… старший сержант... наводчик орудия… из окружения вышел... – несвязно забормотал я.

– Из окружения, говоришь? – усмехнулся коренастый. – Значит, точно дезертир! Форму бросил, гражданское натянул, и у подозрительного старика на сеновале затихарился, да? Думал всю войну у него на сеновале просидеть, урод? Люди на фронте кровь проливают…

Дверь сеновала скрипнула, и внутрь грубо втолкнули деда Савелия. Старик споткнулся о порог, но устоял – не упал, но его тут же толкнули в спину, и он рухнул на землю прямо у бревенчатой стены, в метре от меня.

– Вот и второй пособник врага, – усмехнулся худой, не опуская ствола. – Вставай, старый! Думаешь, если старик, так и от наказания уйти можно?

Младший лейтенант госбезопасности шагнул к нам и, дёрнув старика за шиворот, поднял на ноги и поставил со мною рядом.

– Ладно, – прошипел он зловеще, – шутки кончились! Даю вам последний шанс признаться… И тогда, возможно, будете жить…

Савелий медленно поднял голову. Его старые выцветшие глаза смотрели на чекистов без страха.

– Да об чём признаться-то, сынки? – произнёс он. – Ну, спрятал бедолагу, так пожалел же паренька…

– Ты мне тут не придуривайся, старый! – вновь рыкнул коренастый. – Нам всё известно, как вы тут немецких шпионов привечаете!

– Каких еще шпионов? – почти натурально изумился старикан. И если бы я не знал, что это не так, то однозначно бы ему поверил. Старик-то, оказывается, не так прост. – Ни про каких шпионов и знать не знаю!

– И я тоже, товарищ…

– Тамбовский волк тебе товарищ! – грубо оборвал меня младший лейтенант. – Повторяю, нам всё известно! Просто я даю вам шанс спасти свои никчемные жизни.

– Да что известно-то? – плаксиво воскликнул я.

– Нас интересует немецкий диверсант, которого утром видели здесь. Барон фон Вебер! Думали, что не узнают его люди, раз столько лет прошло? А классовая ненависть к эксплуататорам трудового народа неистребима.

Так, значит, кто-то все-таки успел сообщить. Только вот хоть убей, не пойму, как они так быстро здесь оказались?

– Вы его здесь укрывали! Где он? Если будете молчать – расстреляем обоих прямо сейчас!

Я сглотнул, стараясь, чтобы колени предательски не задрожали – тело Коли реагировало на смертельную опасность мощным выбросом адреналина. Но я решил твердо стоять на своём, ведь признайся я сейчас – мне могут точно так же не поверить. Если это действительно наши… А вот если нет...

– Никаких фон-баронов я не видел! Я просто из окружения вышел, а старик мне позволил переночевать. Его отпустите – он вообще ни при чём.

– И я никакого барона не видывал, – скрипуче, но твёрдо произнёс старик. – Парня спрятал. Так что же теперь, за это жизни лишать?

Коренастый показательно передёрнул затвор. Худой последовал его примеру. Щёлк.

– У вас минута… – лишённым эмоций голосом произнёс младший лейтенант. – Не признаётесь – сдохнете здесь, в этой вонючей соломе.

– Не знаю я никаких немцев, – тихо, но твёрдо сказал я.

Тут уж будь, что будет! Обидно, конечно, погибнуть от рук своих, но, похоже, отбегался. Савелий лишь молча кивнул, закрывая глаза и начиная шептать какую-то молитву.

Младлей ГБ разочарованно покачал головой и произнёс:

– Ну, так тому и быть. Раз... два...

Я напрягся, готовясь к боли.

– ...три.

Грохот выстрелов разорвал тишину сеновала, на какое-то время меня оглушив. Пуля вонзилась в бревенчатую стену буквально в нескольких сантиметрах от моего лица, брызнув острой щепой. Я инстинктивно дёрнулся, а колени предательски задрожали.

Но я всё еще был жив. Я замер, ожидая следующего выстрела – смертельного на этот раз. Но тишина, повисшая после грохота, тянулась неестественно долго. Сердце колотилось так заполошно, что казалось – его сейчас напрочь вынесет из грудной клетки.

– Ну что, – наконец произнёс коренастый, обращаясь, по всей видимости не ко мне, – достаточно, герр Вебер?

Я медленно повернул голову. Чекисты стояли на прежних местах, но уже с опущенными в землю стволами. Худой ухмылялся, а коренастый младлей смотрел на меня с каким-то странным выражением – будто оценивал.

– Молодец! – произнёс стоявший на пороге гауптманн, момент появления которого я и не заметил. На этот раз он одет в новенькую форму старшего лейтенанта ГБ[1]. Немец прошел внутрь, размеренно хлопая в ладоши. – Браво, Коля, ты с честью прошёл эту проверку! И теперь я знаю, что тебе можно доверять. Все свободны! – громко объявил он.

Чекисты – а вернее, переодетые пособники Вебера – молча развернулись и вышли из сеновала, даже не взглянув на нас. Дверь за диверсантами закрылась с тяжёлым скрипом.

– Спасибо, Савелий, что не отказал, – произнёс немец, поблагодарив старика за устроенное представление. – А сейчас оставь нас, пожалуйста.

Дед вышел, и мы остались с гауптманном наедине.

– Садись, Коля, – Вебер указал на пук соломы у стены. – Отдышись. Я понимаю, как тебе сейчас… непросто…

– Да я чуть в штаны не наложил! – зло отозвался я, медленно оседая на солому. Мне даже изображать ничего не приходилось – руки всё ещё ходили ходуном. Вышло так, что я сыграл свою роль идеально, и Вебер мне поверил.

– Да нет, ты держался очень достойно – можешь мне поверить. Я такого насмотрелся… И пойми – это было необходимо.

– А это были твои люди? – хрипло спросил я.

Вебер усмехнулся и сел рядом, скрестив ноги.

– Не совсем мои… – признался он. – Вернее, часть из них. Тех, кто тебя допрашивал, я отбирал и готовил лично. Их забросили и внедрили еще до войны. А вот остальная часть – это уже их люди, завербованные уже на месте. Это те, кто тоже ненавидит комиссаров и их социалистический строй, и пойдет с нами до конца. Теперь я уверен и в тебе.

– Зато я уже в себе совсем не уверен… Есть закурить, Максим Карлович? Мне бы успокоиться немного…

– Максим Константинович, – поправил меня Вебер. – Идём, – коротко бросил он, поднимаясь и направляясь к выходу. – Курить на сеновале – плохая примета, – пошутил он, но мне было совсем не до шуток.

Мы вышли из сеновала. Солнце уже клонилось к закату, а деревня казалась тихой и безлюдной. Вебер достал из нагрудного кармана пачку «Казбека». Я взял папиросу и протянутую немцем зажигалку, после чего нервно прикурил. После пары глубоких затяжек я с облегчением выпустил в воздух струю дыма и произнёс:

– А хорошо живут товарищи из НКВД – пачка-то «Казбека» три целковых стоит! Это в десять раз против «Прибоя» или «Труда».

Память Коли услужливо мне подсказала, что «Казбек» перед самой войной стоил три рубля пятнадцать копеек, а папиросы третьего сорта, которые в основном и курили обычные граждане страны Советов – около тридцати копеек.

– Звание обязывает, – пояснил Вебер. – Не может майор, если сравнивать чекистов и армию, курить всякое говно. Если проявишь себя, Николай, – Вебер усмехнулся и тоже закурил, – такие папиросы станут для тебя обычной нормой. Семья Вебер всегда ценила верных нам людей. Возьми того же Савелия, который большую часть жизни служил у нас – ведь не случись революции в России, и всего остального, уверяю тебя, у него была бы весьма и весьма зажиточная старость. Батюшка обеспечил бы ему полный пансион… Да он и обеспечит, когда мы вернёмся на свои родные земли.

«Ага, помечтай, урод, – пронеслось у меня в голове, – мы всех вас, тварей, обеспечим земелькой, размером два на полтора».

– Покури пока, отдохни, – произнёс Барон, – мы с тобой сегодня переночуем здесь. В баньке попаримся, выпьем немного. Но это будет нашим последним отдыхом до взятия города немецкими войсками. Сейчас я отпущу остальных – на сегодня они мне больше не понадобятся.

Он ушел к группе диверсантов, которые облюбовали местечко под большим навесом во дворе, и что-то им сказал. Буквально минут через пять псевдо-чекисты «растворились», словно их никогда и не было.

А вот баньку Савелий истопил знатно: пар стоял густой, пахло запаренным берёзовым веником и квасом, который старикан щедро плеснул на каменку. Я зашёл в парную первым, сбросил с себя грязную и заскорузлую одежку, рухнул на горячую липовую полку. Жар ударил в лицо, обжигая лёгкие, но это был приятный и целебный жар.

Вскоре ко мне присоединился Савелий – он тут же принялся ловко орудовать веником, нагоняя горячий пар с камней. А я все так и лежал неподвижно, чувствуя, как улетучивается усталость, как расслабляются мышцы и как уходит напряжение последних дней.

– Тяжело тебе будет, паря… – тихо произнёс Савелий, не прекращая махать веником. – И это я не про пар… Молись Господу нашему, и он тебя не оставит.

Я молча кивнул, ничего не говоря. Этот старик, переживший войну и революцию, знал, о чём говорит. Но он больше не лез мне в душу и не допытывался, вот за это я был ему благодарен. Ведь у него тоже была своя правда, и в чем-то я ему даже сочувствовал. Ведь тогда – в семнадцатом – разом рухнул весь привычный ему мир.

Последним в парилку зашел и сам Вебер. Баню, как оказалось, он тоже весьма уважал. Парились мы долго – с толком, с чувством, с расстановкой, временами выскакивая на улицу и окатывая себя ледяной водой из бочки, куда её заблаговременно натаскал старик из колодца.

Когда мы закончили банные процедуры, на столе под навесом нас уже ждали тарелки с нарезанным солёным сальцем и хлебом, солёные огурчики, большой горшок с домашним квасом, охлажденным в погребе, и запотевший графин с самогонкой.

– Ну что, Савелий, – произнёс барон, пока старик разливал прозрачную жидкость по стопкам, – надо выпить за встречу! Мы с тобой словно целый век не виделись…

– Согласен, – ответил старик, поднимая стопку.

Мы с Вебером тоже подняли спиртное, чокнулись и выпили. Самогон на этот раз оказался куда мягче предыдущего – он мухой пролетел по пищеводу, а разорвался ядерным зарядом уже в желудке, разливаясь по телу горячими волнами. Закусили салом – тонкие прозрачные ломтики таяли во рту, оставляя приятный пряный вкус специфического посола.

– Вот я вкус этого твоего сала, Савелий, с самого детства помню, – признался немец.

– А уж как батюшка ваш этот посол уважал… – Старик смахнул из глаза слезу, вспомнив былые времена.

– И ведь никто его повторить так и не сумел, – покачал головой Макс, показывая старику, чтобы наливал еще. – А как отец по нему за границей скучал… Обещай, Савелий, что как только батюшка себе имение вернёт, научишь нашего повара точно так же сало солить!

– Обещаю, ваше благородие! – клятвенно побожился старик. – Сколь мне годов-то осталось? А так будете сальце откушивать, да старого Савелия добрым словцом поминать.

– Ты подожди помирать-то! – расхохотался Макс. – Ты еще крепкий старик – рано тебе помирать! Ты должен своими глазами увидеть, как дворянский род Веберов вновь займет подобающее место.

– Жаль только, что под ерманцами, ваше благородие… – Покачал головой дед.

– А вот этого я чтобы больше не слышал от тебя, Савелий! – резко заткнул рот старику гауптманн. – Скажешь, где-нибудь, так и подведёшь себя по монастырь! А меня может рядом и не оказаться. Привыкай, что немцы теперь здесь полными хозяевами будут. Да и что мы с батюшкой чистокровные прусаки – Urpreuße – хоть и несколько поколений моих предков жили здесь, в России! Так что держи язык за зубами, Савелий! Понял?

– Понял, как не понять… – Кивнул старик.

– Давайте за родителей! – поднял стопку Вебер.

И мы выпили, потом еще и еще. Не скажу, чтобы я наклюкался до чёртиков, но молодой Колин организм, не привыкший к таким ударным дозам спиртного, основательно повело. Но вот головы я так и не потерял. Не знаю, может это было еще одной проверкой от Вебера, но, похоже, я и её выдержал.

Немец то и дело подбрасывал провокационные темы, касающиеся фашистского нашествия, но я на них не вёлся – талдыча гауптманну одно и то же, словно заезженная пластинка, что я теперь его человек. Только его и ничей больше – поскольку уже совершенно запутался и не знаю, кому доверять. Но с красными теперь мне точно не по пути.

– Максим Карлович, а что будет, когда немцы возьмут Рославль? – Я тоже решил потихоньку собирать информацию о дальнейших планах гауптманна. – Как мы действовать будем?

Вебер усмехнулся, в его глазах снова зажегся тот самый фанатичный огонек, который я заметил ещё в лесу у ручья.

– Рославль? – переспросил он, словно я задал ему какой-то детский и несущественный вопрос. – А что Рославль, Коля – это лишь одно звено в большой цепи. Да, он мне дорог, как родной, но Россия большая. Если думаешь, что когда наши танки войдут в город, мы с тобой сразу сядем пить чай на верандах, то ты глубоко ошибаешься. Дел у нас с тобой будет еще по горло.

Он поднялся с лавки и начал размеренно расхаживать по двору, заложив руки за спину.

– Сколько ещё не взятых городов? Смоленск, Вязьма, Брянск, Орёл, Тула... А за ними – Москва! Наша задача – не просто ждать, когда фон Браухич[2] постучится в ворота столицы, а действовать в тылу красных, сеять хаос, страх и ужас!

Я молча кивал, делая вид, что внимаю каждому слову. На самом деле я точно знал, чем закончится этот «победный марш до Москвы». Но пока что мне предстояло играть роль малюсенького винтика в отлаженном «механизме немецкой разведки», чтобы в нужный момент этот «механизм» намертво заклинило.