Текст книги "Дотянуться до легенды. Трилогия (СИ)"

Автор книги: lanpirot

сообщить о нарушении

Текущая страница: 42 (всего у книги 43 страниц)

Заводские цеха постепенно пустели, а это означало, что скоро мы должны были отправиться в путь. И вот, наконец, наступил этот долгожданный день. Утром Брагин собрал нас в своём кабинете:

– Всё, товарищи (теперь мы называли себя только так, даже оставшись без посторонних – никаких господ – сплошная конспирация), работа закончена. Оборудование упаковано, вагоны загружены. Сегодня вечером – отъезд. В восемь вечера отправляемся на вокзал.

Вечером мы все вместе – я, Макс и сам Брагин – заранее явились на вокзал. Платформа кишела людьми – рабочие, инженеры, их семьи, военные – кого здесь только не было. Все спешили, суетились, плакали, прощались. Наш эшелон уже стоял у платформы – длинный состав из весьма потрёпанных пассажирских вагонов.

Мы быстро нашли свой вагон, познакомились с его проводником и загрузили нехитрые пожитки в наше купе. Мы не спрашивали, как Брагин умудрился определить нас именно в этот вагон, оказавшийся, наверное, самым комфортабельным из всего состава. Похоже, что именно его высокая должность на фабрике позволила это провернуть.

В ожидании отправления поезда, мы курили, стоя на перроне, и я успел хорошо рассмотреть, в каких условиях придётся ехать всем остальным. Даже общие вагоны можно было считать нормальными условиями, а ведь были еще обычные теплушки, лишь условно приспособленные под перевозку людей.

Паровоз дал громкий свисток, предупреждая о скорой отправке. Мы залезли в вагон и заняли свои места. Брагин занял место у окна, Макс сел напротив, я – рядом с ним. Вагон постепенно заполнялся людьми, кто‑то плакал, кто‑то прощался через окно с оставшимися на перроне.

Прозвучал еще свисток, состав дёрнулся и медленно тронулся с места. Перон, провожающие, фонарные столбы неторопливо «поехали» назад. На пороге нашего купе неожиданно возник крепкий мужчина лет сорока с явно военной выправкой. Он пробежался по нашим лицам цепким профессиональным взглядом и произнёс:

– Здравствуйте, товарищи! Похоже, что мы с вами соседи.

– Очень рады знакомству! Проходите! – радушно произнес бывший ротмистр, немного подвинувшись. – Николай Владимирович Маслов, – представился он, протягивая руку незнакомцу. – Вы тоже наш, фабричный? Что‑то я вас раньше не видел?

– С некоторых пор тоже ваш, – усмехнувшись, произнёс мужчина. – Капитан госбезопасности Жданов, Иван Поликарпович, – произнёс он, пожимая руку Брагину. – Поставлен курировать вашу фабрику от «органов» во время эвакуации. И на новом месте в Чите займу должность начальника секретного отдела…

Глава 24

Маслов на долю секунды замер, и я заметил, как едва заметно дрогнула жилка на его шее. Бывший царский ротмистр моментально взял себя в руки. Слишком высоки были ставки, да и слишком долго он жил под чужой личиной.

– Очень приятно, Иван Поликарпович, – Брагин крепко пожал протянутую руку чекиста, – будем знакомы! А это мои ребята – Дмитрий и Константин.

Жданов кивнул, протиснулся в купе, закинул свой потёртый кожаный чемодан на багажную полку, снял кожаный плащ и грузно опустился на свободное нижнее сиденье рядом со мной. Цепкий взгляд нового фабричного особиста задержался на мне чуть дольше обычного, но вскоре ушёл в сторону.

– Ну что, товарищи специалисты, – произнёс Жданов, – путь в Забайкалье не близкий, успеем ещё как следует познакомиться. Ехать будем долго, понимаете – приоритет у военных эшелонов, следующих на фронт, а из гражданских – у тяжёлого машиностроения. Так что помыкаемся мы с вами по запасным путям.

Поезд тем временем набрал ход, колёса размеренно застучали на стыках рельс, а за окном поплыли серые осенние перелески, окутанные холодным вечерним туманом. Из коридора доносился плач какого‑то ребёнка и приглушённые голоса – наш купейный вагон забивался до отказа семьями начальников производств, инженеров и ведущих технологов.

– Иван Поликарпович, может быть, вы в курсе, как у нас дела с обеспечением в дороге? – Маслов нарочно перевёл разговор на хозяйственные рельсы. – У меня в подчинении почти восемьсот человек – в основном женщины с детьми. А ведь не во всех теплушках печки имеются. И чем кормить людей, непонятно. Пока ещё все домашнее доедают… А дальше‑то как?

Капитан госбезопасности залез в карман, достал пачку «Казбека» и, не спрашивая ни у кого разрешения, прикурил. Густой дым поплыл к приоткрытому окну купе.

– Вопрос правильный, Николай Владимирович, – произнёс Жданов, – и отвечать за него мы с вами будем вместе. Перед отправлением я лично вытряс из начальника Вяземского продпункта сухой паёк на пятнадцать суток. Сухари, чай‑сахар, вобла сушёная, консервы и пищевые концентраты. Если использовать с умом, можно и на месяц растянуть.

– Думаете, за месяц не доедем? – спросил Маслов.

– За полтора‑два бы добраться, – мрачно сообщил капитан госбезопасности. – Расстояние – шесть с лишним тысяч километров. А у нас на пути – Москва, Горький, Киров, Пермь, Свердловск, Челябинск, Омск, Новосибирск, Красноярск, Иркутск. Каждый крупный узел – это заторы и дни простоя на запасных путях.

Я молчал, слушая этот разговор и отмечая про себя каждую деталь. Жданов вёл себя абсолютно естественно – курил, шутил, говорил о бытовых проблемах. Но я видел, как его цепкий взгляд постоянно скользит по нашим лицам. Особист работал, даже рассуждая об обычных сухарях и сушёной вобле.

– Тогда нам этого сухого пайка точно не хватит, – произнёс Вебер. – Как выживать будем, товарищ капитан госбезопасности?

– На крупных станциях будут питательные пункты, – ответил Жданов. – Для эвакуированных. Горячая каша, суп, хлеб, кипяток. Рассчитывать на сытный обед, конечно, не стоит, да и очереди будут огромными. Согласно постановлению Совета народных комиссаров, в первую очередь будут кормить женщин с детьми и стариков. Ну, а мы, мужики, сами понимаете… Но сухой паёк надо экономить!

– Понятно, – кивнул Маслов. – Значит, будем экономить.

– Вот именно, – Жданов затянулся папиросой. – И ещё…

Поезд неожиданно резко дёрнулся и встал. Мы услышали, как в коридоре зашумели пассажиры.

– Товарищи, что случилось? – спросила женщина с ребёнком на руках, вышедшая в коридор.

– Ничего, – махнул рукой Жданов. – Просто пропускаем встречный эшелон.

И действительно, за окном мы увидели, как мимо нас проносится бесконечный состав – платформы с танками, укрытыми брезентом, теплушки с солдатами, чьи лица в щелях дверей казались серыми и застывшими. Поезд шёл на запад, к фронту.

– Вот так и будем дальше ехать… – произнёс Жданов, глядя в окно.

Первые сутки в пути прошли, как и предсказывал Жданов, в постоянном ожидании свободного пути. Поезд шёл медленно, бесконечно долго стоял на полустанках, пропуская встречные составы.

Ночь прошла относительно спокойно. Мы с Волынцевым спали на верхних полках, Маслов и Жданов, как старшие товарищи, – на нижних. Утром меня разбудил громкий паровозный свисток. Жданов уже не спал, а курил, стоя в коридоре напротив купе и глядя в окно.

Брагин тоже проснулся, потянулся и вышел в коридор. Я последовал за ним. У туалета уже стояла очередь.

– Доброе утро, товарищи! – поздоровался Брагин, пристраиваясь в хвост очереди.

– Доброе, – отозвался один из мужиков впереди. – Владимир Николаевич, скажите, а кипятком где разжиться можно? Проводница говорила, что на следующей станции будет…

– На следующей? – фыркнул ещё один мужик. – Она вчера то же самое говорила. А кипятка на станциях как не было, так и нет!

Я понял, что проблемы у нас будут не только с питанием, но и с обычным кипятком.

На вторые сутки мы прибыли в Горький, где поезд встал на долгую стоянку.

– Товарищи! – громко объявил особист на весь вагон. – Идём на вокзал получать пищу! На станции работает продовольственный пункт для эвакуированных!

На перроне царила настоящая толчея и суета. В здании вокзала, в котором и организовали продпункт, очередь за едой заполнила весь зал и выползла на улицу. Мы встали в конец очереди, пропуская вперёд женщин и детей. Воздух пах варёной пшённой кашей, паровозной гарью и креозотом.

Жданов стоял в очереди вместе с нами, совершенно не выделяясь, хотя имел полное право воспользоваться ведомственным приоритетом. Когда мы добрались до раздачи, женщина в белом переднике молча черпнула огромным половником густую, обжигающе горячую кашу, бросила сверху маленький, тёмный кусочек тушёнки и вручила ломоть чёрного хлеба.

– Следующий! – рявкнула она, даже не поднимая глаз.

Мы вернулись в купе, жадно поедая эту незатейливую еду. Каша была чуть подгорелой, с привкусом дыма, но она согревала изнутри, возвращая силы.

– Ну что, товарищи, – произнёс особист, доев свою порцию, – как вам?

– Нормально, – кивнул Маслов, – соскучился уже без горячего…

Дни шли однообразно. Поезд шёл медленно, часто останавливаясь то на час, то на два, а то и на сутки мог застрять на каком‑нибудь полустанке, пропуская непрерывно идущие на фронт эшелоны. На стоянках мы выходили на платформу, разминали ноги, курили.

В один из таких простоев, когда Брагин и Вебер ушли в вагон, я остался один на один с чекистом. Я стоял молча, медленно докуривая папиросу и глядя, как табачный дым уносится в серое осеннее небо. Жданов тоже не шёл в вагон, хотя уже и затушил свой окурок.

– Не хотите прогуляться, товарищ Рогожин, – неожиданно предложил он. – Недалеко – вдоль состава. А то у меня уже от постоянного лежания бока болят…

– Давайте прогуляемся. – Я насторожился, но виду не подал.

Я неторопливо двинулся за особистом вдоль вереницы вагонов. Когда мы дошли до последнего, он остановился и повернулся ко мне.

– Привет тебе, Коля, от Егора Фомича, – тихо произнёс он.

Моё сердце пропустило удар – я никак не ожидал, что люди из группы полкового комиссара окажутся так близко, хотя он и предупреждал, что они будут постоянно где‑то рядом.

– Меня предупреждали, что будут сопровождать… Но… чтобы вот так… прямо под носом… – Я лишь изумлённо покачал головой.

– Если хочешь что‑то хорошенько спрятать, – усмехнулся Жданов, – положи это на самое видное место. Я с моими парнями специально приставлены к вашему эшелону. Ты не один, Коля – я тоже приглядываю за нашими подопечными. Наверху считают, что эта операция – государственной важности. И провалить её нам с тобой, ну, никак нельзя.

Потом мы вернулись обратно, ещё раз покурили и, как ни в чём не бывало, вернулись в вагон. Поезд ещё постоял и пошёл дальше – мы постепенно приближались к цели нашей миссии. А на пятый день пути случилась бомбёжка…

Воздушная тревога застала нас на каком‑то безымянном перегоне между Кировом и Пермью.

Паровоз надсадно загудел, и почти одновременно с этим состав со страшным грохотом дёрнулся – машинист экстренно затормозил. Я со второй полки едва не сверзился, с улицы донёсся грохот, а из коридора – звон разбитого стекла и детский плач.

– Воздух! – рявкнул Жданов, мгновенно преображаясь. От его недавней дремоты не осталось и следа. – Всем из вагонов! – заорал он во всю глотку, выскочив в коридор. – В ближайший перелесок! Быстро!

В вагоне нарастала паника, а в коридоре уже царила давка. Люди, обезумев от страха, пробивались к выходу. Где‑то в небе, нарастая с каждой секундой, зарождался характерный, завывающий тяжёлый гул – немецкие бомбардировщики. Как они прорвались так глубоко в наш тыл – думать было некогда. А воздух уже рвался от пронзительного свиста падающих бомб.

Мы выскочили из вагона прямо на насыпь.

– Ложись! – крикнул Брагин и, не раздумывая, рухнул в жухлую траву у подножия насыпи, закрыв голову руками.

Земля содрогнулась. Оглушительный взрыв поднял столб чёрного дыма и комья земли и камней метрах в ста от головы состава. Следом рвануло ещё раз, ближе. Осколки с визгом полоснули по железным бортам тепловоза. В ушах зазвенело, а лёгкие забило поднятой в воздух пылью и гарью.

Я приподнял голову и сквозь пелену дыма увидел, как из средних вагонов‑теплушек, где ехали рабочие, в панике выпрыгивают женщины. Одна из них, обнимая прижатого к груди ребёнка, застыла посреди чистого поля, парализованная страхом.

В ту же секунду мимо меня тенью промелькнул Жданов, крича на бегу:

– Ложись, дура! На землю падай!

Подскочив к ней, он выхватил у неё ребёнка, толкая женщину в спасительную колею придорожной канавы и закрывая своим телом. Они упали вовремя – немецкий ас заложил крутой вираж, и пулемётная очередь взбила фонтанчики земли в полуметре от их ног.

Я тоже рванулся к вагонам, помогая вывести женщин и детей к спасительным кустам. Через несколько неимоверно долгих, можно даже сказать, бесконечных минут, гул самолётов стал удаляться. Над насыпью повис густой, едкий дым. Из разных концов состава доносились крики и стоны раненых.

Жданов поднялся, отряхнул испачканную в грязи гимнастёрку и угрюмо посмотрел вслед улетающим вражеским машинам. На его щеке темнела глубокая царапина – зацепило острым осколком, из которой сочилась кровь. Но он даже не вытер её.

– Мужики! – крикнул он, направляясь к вагонам. – Кто в порядке – живо ко мне! Нужно срочно вытаскивать раненых из разбитых вагонов!

К счастью, ни локомотив, ни железнодорожные пути не пострадали. И через какое‑то время, собрав убитых и раненых, эшелон продолжил свой путь. Мы уцелели, но этот воздушный налёт вражеской авиации посреди глухого леса ясно дал понять: пусть линия фронта осталась далеко «за спиной», но война идёт за нами по пятам, и, скорее всего, до Забайкалья доедут не все.

Эшелон шёл на восток вот уже третью неделю, но по моим ощущениям – целую вечность. Исчезли привычные ориентиры, мир сжался до размеров забитого людьми вагона и бесконечного стука колёс, который то и дело сменялся мёртвой, изматывающей тишиной сибирских и уральских полустанков, где мы очень часто стояли часами.

Вся железнодорожная сеть огромной страны Советов испытывала чудовищную нагрузку. Навстречу нам, на запад, к линии фронта, сплошным потоком шли военные эшелоны. Из окон нашего купе мы часами наблюдали, как мимо с грохотом проносились составы, забитые свежими сибирскими дивизиями.

На открытых платформах под серым осенним небом стояли укрытые брезентом танки, зачехлённые пушки и грузовики. Из дверей деревянных теплушек на нас смотрели молодые лица парней в новенькой и даже ещё не обмятой как следует форме.

А наш эшелон постоянно загоняли в тупики и на запасные пути. Мы могли стоять сутками, пропуская военные грузы и составы с топливом. Но не это было самое страшное: ранние сибирские заморозки превратили дощатые коробки теплушек в настоящие ледники.

Стены изнутри покрывались инеем, буржуйки не справлялись с обогревом, люди спали вповалку, прижавшись друг к другу и укрываясь всем, чем только можно. Ещё одним страшным испытанием стал быт – элементарная гигиена превратилась в недостижимую роскошь. В теплушках не было туалетов – чтобы справить нужду, женщинам и детям приходилось ходить в вёдра, либо ждать, пока поезд остановится в чистом поле.

Когда состав останавливался, сотни людей лавиной высыпали на насыпь, стыдливо прячась за редкими кустами или делая свои дела прямо под колёсами вагонов. А когда локомотив давал внезапный свисток к отправлению, начиналась паника. Были случаи, когда люди бежали за уже набирающим ход составом, а соседи по вагонам буквально за шиворот затаскивали их в открытые двери.

Вода и еда превратились в главную ценность. Выданный в Вязьме сухой паёк – консервы, крупы, чёрствые сухари и сушёная вобла – подходил к концу. От солёной рыбы людей мучила жажда. На станциях у водокачек и кубов с кипятком – знаменитых вокзальных «титанов» – вспыхивали настоящие рукопашные бои.

Люди из разных эшелонов, озлобленные, почерневшие от паровозной копоти и недосыпа, дрались за каждое ведро горячей воды. Временами даже Жданову приходилось выходить на перрон и грозить пистолетом, чтобы осадить обезумевшую толпу и дать возможность дежурным из наших теплушек набрать кипятка хотя бы для детей.

На привокзальных рынках, расположенных вдоль путей, шёл безжалостный бартер. Денег никто не брал – бумажные рубли потеряли ценность. Местные деревенские бабы приносили к путям варёную в мундире картошку, квашеную капусту и молоко.

Взамен, чтобы накормить детей, отдавали последнее: золото, в основном обручальные кольца, и тёплую одежду. Но и это было ещё не всё: над эшелоном постоянно висел призрак болезней. Из‑за грязи и антисанитарии в вагонах начались дизентерия и вши.

Люди кашляли, у детей поднималась высокая температура. Заводское начальство, и Брагин в том числе, вместе со станционными врачами на крупных узлах пытались организовать хоть какую‑то дезинфекцию и лечение, но больные отказывались высаживаться – отстать от эшелона означало остаться в холодном незнакомом городе, без хлебных карточек и крыши над головой.

Люди ехали, стиснув зубы, в полузабытьи, под монотонный стук колёс, уносивший их за тысячи километров от родного дома в неведомую холодную Читу. И эта страшная изнуряющая дорога была для них самым настоящим, хоть и невидимым фронтом.

За окном тянулась бесконечная тайга, покрытая первым снегом, и мелькали редкие полустанки, где поезд, как обычно, мог стоять часами, пропуская встречные составы. Морозы крепчали, стёкла в купе временами не оттаивали даже днём. Теперь, чтобы просто покурить на улице или размять мышцы, приходилось одеваться.

Зная, что наша дорога может затянуться, зимнюю одежду мы приготовили ещё в Вязьме, как и необходимый запас продуктов, который не тратили и берегли как зеницу ока – ведь нам ещё предстояло добираться до тайника по заснеженной холодной тайге.

Мы медленно и верно приближались к конечной точке нашего железнодорожного пути – станции Слюдянка, на которой (либо чуть раньше или позже) нам придётся тайно покинуть эшелон. По моим скромным прикидкам, до Иркутска оставалось дня три‑четыре, если не будем слишком долго стоять. А Слюдянка должна быть чуть раньше…

И вот время настало – наш эшелон стоял уже третий час кряду на каком‑то безымянном полустанке, от которого до Слюдянки было не больше десятка километров. Где‑то впереди, на узловом разъезде, пропускали встречный состав, идущий на фронт.

За окном стояла глухая ноябрьская ночь. Снег, который начал сыпаться ещё утром, теперь превратился в настоящую метель – крупные тяжёлые хлопья липли к стёклам, и за ними не видно было ничего, кроме белой, колышущейся пелены.

На перекуре у вагона, когда людей на улице не осталось, нами было принято решение не ехать до Слюдянки, а выходить прямо здесь и сейчас. Вернувшись в вагон, Брагин уточнил у проводника, сколько ещё будем стоять. Тот неопределённо пожал плечами и сказал, что точно не меньше часа‑двух.

За время пути мы основательно подготовились к этому моменту, припрятав продукты за пределами купе, чтобы не выдать себя Жданову. Мои спутники не знали, что особисту всё давно известно. И он ничего не «заметит», даже если мы будем весьма неаккуратны.

Мы спрыгнули с подножки вагона в сугроб. Снега намело по колено, он мокрый и тяжёлый. Брагин пошёл вперёд, прокладывая тропу к тёмному лесу. Ветер выл в верхушках сосен и елей и бросал снежинки в лицо, но я не обращал на это внимания. Главное теперь – добраться до тайника с золотом.

Глава 25

Снег хлестал в лицо тысячами ледяных иголок. Ветер выл в верхушках сосен, срывая с них тяжёлые снежные шапки и швыряя нам под ноги. Видимость – метра три, не больше. Всё остальное – белая, колышущаяся пелена, в которой растворялись даже силуэты деревьев в десятке шагов.

Брагин шёл впереди, чуть пригнувшись от порывов ветра. Я – следом, временами теряя его фигуру из виду – снег бил в глаза. Макс замыкал нашу маленькую команду. Первый час мы шли довольно бодро, но потом ноги начали проваливаться в сугробы всё глубже, снег стал мокрым и тяжёлым, и чтобы пробиться сквозь него, приходилось тратить всё больше сил.

– Ты знаешь, куда идти? – крикнул Макс Брагину, поравнявшись со мной. – Может, дождемся рассвета?

– Знаю! – отозвался Брагин, не оборачиваясь. – Останавливаться сейчас нельзя – замерзнем к чертям собачьим! Надо двигаться, пока силы еще есть – завтра будет тяжелее!

И мы продолжили идти. Ветер усилился, он бил в грудь, сбивал с ног, норовил повалить в сугроб. Снег летел плотной стеной, и я чувствовал, как он забивается за воротник. Холод пробирал до костей, несмотря на тёплую одежду, которая, к тому же, намокла.

Я шёл, считая шаги. Раз, два, три, четыре… Сбивался, начинал сначала. Так было легче – голова была занята, это позволяло не думать о том, что нам ещё предстоит. А так было легче терпеть. Часы тянулись бесконечно. Мы шли всю ночь, проваливаясь в сугробы по пояс.

К рассвету буран начал утихать, а небо на востоке посветлело. Снег всё ещё падал, но уже не так яростно – сыпал крупными хлопьями, но уже без ветра. Мы вышли к небольшой речке, замёрзшей и покрытой снегом. Брагин остановился, достал компас и сверился с картой.

– Мы на верном пути, – произнёс он. – Если пойдём быстро – возможно, к вечеру дойдём до зимовья.

День тянулся медленно и мучительно. Ноги гудели, спина ныла, руки в перчатках мерзли. Я шёл уже «на автомате», переставляя ноги механически, словно робот. Мозг напрочь отключился в этом монотонном движении, работало только тело – шаг, ещё шаг, ещё один…

Пару раз мы устраивали небольшие привалы, на которых быстро перекусывали вяленым мясом с сухарями и шли дальше. К вечеру, когда солнце уже клонилось к закату, Брагин остановился, в очередной раз сверяясь с картой.

– Всё, – произнёс он тихо. – Дальше не пойдём. До заимки еще далеко – ночь на носу…

Макс остановился рядом с ним, тяжело дыша – за этот день мы все основательно вымотались:

– Что делать будем?

– Ночевать здесь, – коротко бросил Брагин. – У нас еще есть время подготовиться к ночлегу. Только так мы сможем выжить. Перво‑наперво нужно нарубить лапника.

Я посмотрел на свои руки – перчатки промокли насквозь, пальцы внутри одеревенели, я их почти не чувствовал. Суставы ныли тупой болью, словно их выкручивало изнутри. Я попробовал сжать кулак – пальцы не слушались, сгибались неохотно, как чужие.

– Засунь подмышки, – посоветовал Брагин. – Быстрее согреются.

Мы посидели ещё минуту, потом Брагин поднялся и начал действовать – он вытащил из ножен большой охотничий нож и принялся рубить им тонкие еловые ветви. Нож для такого дела не очень‑то подходил, но топор мы с собой не захватили.

– Максим! – крикнул Брагин. – Ломай сухостой! Коля, нож есть?

Я показал нож, который в последнее время всегда носил за голенищем сапога, правда не такой большой, как у бывшего ротмистра.

– Тогда давай тоже на лапник, – распорядился Брагин. – Его нам много понадобится!

Мы работали, как проклятые. Нож выскальзывал из окоченевших пальцев, кожа на ладонях от мокрых перчаток натерлась до кровавых мозолей и горела, словно по ней прошлись крупным наждаком. Макс нашел поваленную ветром небольшую сосну – длинную, сухую и «звонкую». Мы, заклинив её между деревьев, наваливались всей тройкой, ломая небольшие бревна. Вместе с сушняком, этого запаса дров должно было хватить нам до самого утра.

Сумерки опустились быстро – в ноябре на этой широте день короток, поэтому Брагин нас все время поторапливал. Он выбрал место под раскидистой елью, ветки которой доставали едва не до земли, образовывая что‑то похожее на укрытие. Да и снега там почти не было.

– Еловый опад – отличная подстилка, – приговаривал он. – Но и лапника побольше кладите.

Макс таскал лапник, я укладывал. Ветки кололи пальцы даже сквозь перчатки, хвоя забивалась в рукава. Брагин тем временем разводил костёр. Когда мы приготовили убежище, костёр уже основательно разгорелся и мы, наконец, сумели немного отогреться.

Затем мы молча варили кашу – перловку с тушенкой. Она обжигала рот и губы, но согрела изнутри так, что даже усилившийся с темнотой мороз перестал ощущаться. Потом был крепкий чай, после которого меня основательно разморило.

– Ложимся, – скомандовал Брагин. – Ноги – к огню, но не слишком близко – чтобы не сжечь. И – плечом к плечу, так теплее.

Мы улеглись на лапник, вповалку, под навесом из еловых лап, припорошенных снегом. Угли костра из тех самых бревен, что мы наломали, тлели ровно, и от них шёл такой жар, что в нашем импровизированном убежище стало тепло. Впервые за день я почувствовал, что полностью согрелся. Я провалился в сон почти мгновенно.

Утро пришло серое, морозное. Буран к рассвету утих – небо было низким, свинцовым, но снег уже не мело. Угли почти прогорели, хоть мы время от времени вставали ночью и подбрасывали в огонь новую порцию дров. Но к утру мы всё равно окоченели, несмотря на огонь. Спина была деревянной, шея не гнулась, ноги и руки как чужие.

Брагин поворошил угли, подбросил сухих веток, раздул огонь. Снова – чай, снова – каша. Горячая и обжигающая. Мы ели молча, жадно, и только когда поели, почувствовали, что горячая кровь снова заиграла в жилах.

– Далеко ещё? – спросил Макс, когда мы собрались выходить.

– По моим расчетам, километров семь, не больше. К обеду точно дойдём.

На этот раз идти было легче – ветра совсем не было и мороз отпустил. Но ноги всё равно не слушались – после ночи на холоде суставы ныли, каждый шаг отдавался тупой болью в коленях и бёдрах. Когда солнце перевалило зенит, Брагин остановился, внимательно вглядываясь вперед.

– Всё, – произнёс он, и в его голосе я услышал облегчение. – Пришли…

Мы вышли к низкому, покосившемуся срубу, полностью заметенному снегом. Рядом со срубом стоял сарайчик, практически полностью развалившийся. Было видно, что люди здесь бывают очень редко – строения реально дышали на ладан. Дверь в зимовье, висевшая на одной петле, от снега совсем не защищала, и в избушке намело настоящие сугробы.

Брагин толкнул дверь – она визгливо заскрипела, но сдвинулась, пропустив нас внутрь. Внутри зимовья было темно, холодно и неуютно. Снег намело в избушку прямо через порог, перегородив вход высоким сугробом.

– Наконец‑то мы на месте, Василий Никанорович! – выдохнул Макс, сбрасывая с плеч вещмешок. – Нужно поторопиться, пока не стемнело!

– Остановитесь, Максим Константинович, – спокойно остановил его Брагин. – Не стоит спешить.

– Как это не стоит? – нахмурился Макс, нервно сжимая кулаки. – Мы шли через эту чертову пургу чуть не двое суток! Я хочу сейчас же убедиться, что золото на месте! Что всё это было не зря…

– А я вам говорю – не стоит, – ровным тоном повторил Брагин. – Подумайте сами: если это золото пролежало в тайнике уже больше двух десятков лет, и никуда не делось, оно уже никуда не испарится.

Макс хотел было возразить, но Брагин поднял руку, призывая к тишине.

– Нам нужно привести это место в порядок, – продолжил он, оглядывая покосившиеся стены и заснеженный пол. – Протопить печь, согреться, в конце концов и перевести дух. Нам еще надо будет разбирать завал из камней, которым мы завалили вход в пещеру. Каков бы ни был результат наших поисков, ночевать нам всё равно придется здесь. Так лучше сделать это в тепле и каком‑никаком комфорте, чем потом судорожно бегать в темноте, стуча зубами и не чувствуя пальцев от холода. Вы согласны?

Лихорадочный блеск в глазах Макса немного поугас, уступая месту здравому смыслу. Он кивнул.

– Вы правы, Василий Никанорович. Я… я просто устал. Да и нервы на пределе.

– То‑то же, – усмехнулся бывший ротмистр. – Ну, за работу, господа. Давайте снег выметать!

Я тоже скинул с плеч вещмешок и тут же взялся за дело. Нашел в углу сарая деревянную лопату и начал выгребать снег за порог. Макс, вооружившись связанной из веток метлой, пришёл мне на помощь. Брагин тем временем осмотрел печь‑каменку.

– Труба цела, – удовлетворенно хмыкнул он. – Да и трещин не видно. Сейчас растопим.

С дровами проблем не возникло – за стеной избы мы обнаружили развалившийся дровяник. Пусть поленья местами почернели и подгнили от долгой сырости, но запас был солидный, и они вполне подходили для топки. Мы с Максом таскали их охапками в очищенную от снега избушку и складывали их у печи.

Брагин ловко сложил в печную топку наструганные щепки и бересту, чиркнул спичкой, и огонь жадно побежал по сухому дереву, шипя и потрескивая. Дым поначалу повалил в избу, но стоило тяге разойтись, как он бодро затянулся в трубу.

Дверь мы поправили, как могли, наконец‑то отгородившись от холодного зимнего леса. Когда печь загудела, пожирая дрова и раскаляя камни, и по избе разлилось живительное сухое тепло. После этого мы приготовили еды, выпили горячего чаю и немного пришли в себя.

– Ну что, господа, – произнес бывший ротмистр, поставив на стол опустевшую кружку, – отдохнули?

Макс кивнул:

– Отдохнули.

Мы вышли из натопленной уютной избы, плотно прикрыв за собой дверь. Вечерний морозец пощипывал щёки, но теперь он казался не таким уж и сильным – мы были сыты и согреты.

– Веди, Василий Никанорович, – коротко бросил Макс.

Брагин поправил ушанку и уверенно зашагал в сторону виднеющейся неподалёку замёрзшей маленькой речушки. Солнце уже клонилось к закату, низкое, бледное, оно почти не грело, лишь отбрасывало длинные синие тени деревьев на снег. Лес стоял молчаливый, тяжёлый от снежных шапок, и только наши шаги нарушали его вековечную тишину.

Через четверть часа деревья расступились, и мы вышли к узкой лощине, на дне которой, меж обросших мхом камней, белел лёд. Брагин первым ступил на него, перед этим осторожно проверив его ногой – лёд держал крепко.

– Дальше по льду, – бросил он через плечо. – Так быстрее.

Мы спустились на лёд, идти по которому было легче, чем ломиться по снежной целине. Брагин шёл, внимательно оглядываясь по сторонам – он искал приметы, которые помнил. Еще примерно через час пути впереди проступил серый, отвесный утёс. Скала возвышалась над ручьём метров на двадцать.

Мы неторопливо двинулись вдоль подножия скалы. Снег здесь лежал глубже, местами по пояс. Брагин шёл медленно, методично прочёсывая взглядом округу. И вдруг он остановился, указывая рукой на узкую расщелину в скале, едва заметную под нависающей плитой.

– Здесь, – выдохнул он.

– Не вижу входа, Василий Никанорович, – произнёс Макс.

– А его и не должно быть видно, Максим Константинович, – усмехнулся Брагин, шагая вперед и раздвигая ветки заметенных снегом кустов.

И только тут, подойдя вплотную, я увидел под нависающей плитой хаотичную груду камней. Казалось, что этот каменный завал лежит здесь со времён сотворения мира.

– А вот теперь придётся поработать, – усмехнулся бывший ротмистр. – Боюсь, что с вами не только сегодня, но и завтра не управимся. В тот раз нас было куда больше…

И мы принялись за дело. Камни были тяжёлые, смёрзшие, а некоторые и вовсе неподъёмные в одиночку. Макс работал с остервенением, его лицо горело, он то и дело вытирал пот со лба, хотя мороз постепенно крепчал. Я таскал камни в сторону, складывая их в аккуратную груду у ручья – нам еще нужно будет вернуть всё назад, если мы всё‑таки обнаружим золото.