Текст книги "Дотянуться до легенды. Трилогия (СИ)"

Автор книги: lanpirot

сообщить о нарушении

Текущая страница: 31 (всего у книги 43 страниц)

Глава 3

Я открыл глаза и отлепился от косяка. Хватит сопли жевать – дела не ждут! Вебер продиктовал текст радиограммы, и теперь его нужно было зашифровать и отправить в эфир. Пусть немецкая разведка ищет несуществующего «крота». Но сегодня ночью нам с напарником предстояла еще одна ночная вылазка к рации.

– Фича! – негромко позвал я, заглядывая на кухню. – Сейчас тебе Барон текст сообщения накидает, надо его зашифровать. А ночью опять пойдём…

– Куда? – ради проформы поинтересовался он, вяло ковыряясь в тарелке с картошкой. Было видно, что он еще до конца не выспался после наших лесных приключений.

– К шарманке твоей, куда же ещё, – усмехнулся я, наваливаясь на картошку, которую не доел.

После того, как Вебер выдал текст радиограммы, а Фича его зашифровал, я распорядился, чтобы он отправлялся спать. Да и сам я тоже завалился «давануть на массу», чтобы остаток дня не тянулся мучительно долго. Да и силы нужно было восстановить.

Проснулся я, когда солнце уже клонилось к закату. Я выглянул из окна на улицу: город жил своей лихорадочной прифронтовой жизнью. Колонны грузовиков, текущие по улицам, пешие подразделения красноармейцев, нездоровая суета военных патрулей. Канонада на западе не прекращалась ни на минуту, и с каждым часом она звучала всё ближе.

Как только стемнело, мы с Фичей выскользнули из квартиры. Ночь встретила нас прохладой и тревожной тишиной. Город продолжал жить в режиме строгой светомаскировки: ни огонька в окнах, ни фонаря на столбах. Только где‑то вдалеке, на западе, небо периодически вспыхивало тусклыми зарницами – тяжёлая артиллерия как с нашей, так и вражеской стороны вела нескончаемую перестрелку.

Маршрут до промзоны был уже изучен вдоль и поперёк, но мы всё равно добрались до места только через час. Разрушенная бомбёжкой территория встретила нас тишиной и запахом ржавого металла. Мы пробрались сквозь завалы к знакомому бетонному бункеру. Я открыл тяжёлую железную дверь и жестом велел Фиче заходить.

Передача на этот раз была совсем короткой. Но этой короткой радиограммой мы основательно расшерудим фашистских пауков в банке. Пусть они пожирают сами себя. Затем мы быстро свернули аппаратуру, уложили её обратно в нишу за ржавым щитом и задвинули тяжёлую железную дверь. Обратный путь прошёл тоже без приключений.

* * *

Четвёртое августа началось с бомбёжки: рёв моторов «Юнкерсов» разорвал утреннюю тишину около шести часов утра. Я вскочил с дивана, инстинктивно нащупывая под подушкой «ТТ». Пол дрогнул, окна задребезжали, а где‑то рядом рвануло так, что с потолка посыпалась мелкая пыль.

– Пушкарь, опять бомбят! – Соколов выскочил из комнаты в одной нижней рубахе, белый как полотно.

– Отставить панику, Штемпель! – коротко бросил я, подходя к окну и чуть отодвигая край шторы. – Побомбят‑побомбят и перестанут.

– А если…

– Не будет никакого «если»! Иди уже!

Так‑то этот предатель прав, если жахнет по нам бомбой – мало никому не покажется. Но разводить панику я права не имел. Жахнет, так жахнет. По штемпелю и фрицу слез лить не буду, а вот Фичу жалко – он только‑только на правильные рельсы вставать начал.

Небо над Рославлем было затянуто чёрным маслянистым дымом. Сквозь него то и дело прорезались силуэты очередных эскадрилий бомбардировщиков, заходящих на цели. Земля опять содрогнулась, а в небо, квартала через два от нашего, взметнулся гигантский столб огня и копоти.

Из спальни, прихрамывая, появился Вебер. Барон был бледен, левая рука на перевязи, но осанка оставалась прежней – как лом проглотил. Хотя я видел, что если понадобится, он может легко притвориться кем угодно – и хромым, и горбатым, совершенно забыв о военной выправке. И в его глазах я не видел страха.

– Очередной авианалёт, – тихо произнёс он. – Войска вермахта вот‑вот должны взять Рославль.

– Да они весь город в пыль быстрей сотрут, прежде чем пехота войдёт, – недовольно фыркнул я. – Да и когда они там войдут?

– Война, – спокойно произнёс Вебер. – Войдут – это вопрос времени. А нам нужно продержаться до этого момента.

– Продержаться… – хмыкнул я. – Легко сказать – у нас скоро жратва закончится.

Проблема с едой встала остро ещё сегодня утром – Штемпель, который ещё два дня назад хвастался запасами на «полторы недели», с виноватой миной объявил, что еды, оказывается, осталось не так много, и что мы с Фичей жрём, как не в себя.

– Пушкарь, – сказал мне тогда Соколов, стоя посреди кухни и виновато разводя руками, как провинившийся школьник, – я… я не знал, что всё так затянется. Думал, фрицы раньше войдут…

– Думал он, – буркнул я. – Головой надо было думать, Штемпель, а не задницей. Ладно, разберёмся…

Пока мы невозмутимо беседовали с Вебером, «Юнкерсы» заходили на город волна за волной, их характерный завывающий вой перекрывал грохот разрывов. Наш дом не пострадал и в этот раз, но я видел из окна, как неподалёку сложилось двухэтажное здание, превратившись в густое облако пыли и кирпичной крошки.

Ударная волна докатилась до нас, заставив дребезжать оконные стёкла. Но стекла, проклеенные бумагой крест‑накрест, пока выдерживали эту нагрузку. Штемпель в очередной раз закатил истерику, и мне пришлось привести его в чувство парой звонких пощёчин.

А вот Фича молчал. Радист держался – я видел, как ему страшно, но сорваться в истерику он себе не позволял. Вечером я сделал Веберу очередную перевязку. Рана выглядела всё лучше – края подсыхали, сукровица сочилась уже совсем чуть‑чуть. Барон лежал, глядя в потолок, и молчал. Только когда я закончил бинтовать, он тихо произнёс:

– Пушкарь. Завтра… или послезавтра они точно войдут…

– Надеюсь на это, – кивнул я, – иначе нам придётся последний хрен без соли доедать.

– Когда немцы войдут – вы всё равно не высовывайтесь. Сидите тихо. Я сам…

– Понял, Максим Константинович. Пару‑тройку дней мы еще сможем продержаться.

Ночью бомбёжки не прекращались. «Юнкерсы» летали даже в темноте, ориентируясь по заревам пожаров. Пол дрожал непрерывно, стёкла звенели, а где‑то совсем рядом рвались фугасы. Я лежал на диване с закрытыми глазами, но уснул только под утро.

А утром пятого августа я проснулся от тишины. Не от взрывов, не от рёва самолётов, не от свиста авиабомб – от тишины. Абсолютной, звенящей и совершенно неестественной. Такой тишины в Рославле не было, наверное, с самого начала войны.

Я вскочил с дивана и бросился к окну. Отдёрнул штору – улица была пуста: ни патрулей, ни прохожих, ни даже бродячих собак.

А затем раздался гул. Сначала едва различимый, но постепенно нарастающий. Я понял, что это такое, ещё до того, как увидел. Танки. Из‑за поворота улицы, расположенного метрах в трёхстах от нашего дома, показалась первая машина – серая угловатая «тройка», с крестом на броне.

За ней еще одна и еще. Они шли медленно, осторожно, временами поворачивая башни из стороны в сторону. За танками потянулась пехота – серые цепочки стрелков‑шютце, пригнувшись, двигались вдоль стен домов.

– Пушкарь… – Фича тоже пялился в окно, стоя за моей спиной. – Немцы!

– Они, – коротко ответил я. – Город взят.

Из спальни донёсся голос Вебера:

– Пушкарь! Иди сюда.

Я зашёл в спальню гауптманна.

– Вошли? – спросил немец.

– Вошли, Максим Константинович, – кивнул я. – Танки и пехота.

Вебер медленно кивнул. На его лице мелькнуло что‑то похожее на облегчение – словно с его плеч свалилась огромная тяжесть.

– Хорошо. Значит, дождались…

Да, Рославль, в конце концов, пал, но не так, как в моей памяти – не 3‑го августа, а 5‑го. Не с котлом для 28‑й армии, а с её отходом за Десну. А для меня начиналась новая глава – работа в оккупированном немцами городе под прикрытием. Игра, в которой одна незначительная ошибка может стоить жизни. А где оно сейчас по‑другому?

Первый день оккупации тянулся бесконечно. Я дежурил у окна, осторожно отодвигая край шторы и глядя на улицу. Немцы хозяйничали в городе, устраиваясь здесь основательно, методично, по‑немецки. В моей прошлой истории они хозяйничали в городе больше двух лет.

Сначала прошли танки и пехота. Колонны техники тянулись по главным улицам, занимая ключевые перекрёстки, мосты и здания. На углу Коммунистической выставили вооруженный пост с пулемётом на треноге, огородив его мешками с землёй и песком.

Затем потянулись грузовики – «Опели», «Форды» – с солдатами, с ящиками, с бочками горючего. Колонна шла за колонной без конца и края. Вебер из спальни не выходил весь день. Я заглянул к нему пару раз – барон лежал на кровати с закрытыми глазами. То ли спал, то ли хрен его знает – рана, похоже, не беспокоила его слишком сильно.

С наступлением темноты вся наша весёлая гоп‑компания завалилась спать. А наутро шестого августа я проснулся от того, что кто‑то тряс меня за плечо. Открыл глаза – Фича стоял надо мной:

– Пушкарь… Пушкарь, проснись – Барон зовёт.

Я поднялся, потянулся и пошел в комнату немца. Вебер сидел на краю кровати, уже одетый. На нём была чистая отглаженная рубашка. Раненая рука покоилась на перевязи, но сидел барон прямо.

– Слушайте сюда, – произнёс он, когда мы с Фичей вошли. – Выходим сейчас. Все. Никаких разговоров на улице, пока я не разрешу. Никаких резких движений. Понятно?

– Понятно, Максим Константинович.

– Штемпель! – Вебер повысил голос.

– Я… я здесь… герр Вебер…

– Слышал, что я сказал?

– Слышал…

– Тогда идём.

Немец поднялся с кровати, покачнувшись на мгновение – я видел, как его пальцы вцепились в край тумбочки. Но он удержался на ногах. Затем развернул плечи и выпрямился, воинственно выставив подбородок вперёд – настоящая военная выправка.

– Вперед! – повторил он и направился к двери.

Мы вышли на улицу, вдохнув утренний воздух, пропахший гарью и порохом. Стены дома местами были посечены осколками, но у нас в квартире по какой‑то случайности даже оконные стёкла уцелели.

Вебер шёл первым – медленно, но уверенно. Я держался в полшаге за ним, готовый подхватить, если он вдруг рухнет. Фича плёлся позади, сгорбившись, засунув руки в карманы широких штанов и надвинув кепку на самые глаза. А замыкал нашу процессию Штемпель, семенивший сзади мелкими шажками, то и дело оглядываясь, как затравленный зверь.

На немецкий патруль мы наткнулись сразу – трое солдат вермахта стояли у перекрёстка, лениво покуривая и вяло разглядывая прохожих – вернее, тех немногих, кто рискнул выйти на улицу вместе с нами. Один из них – рыжий унтер‑офицер с закатанными рукавами – заметил нас, ткнул локтем товарища и что‑то сказал, указывая в нашу сторону. Все трое мгновенно подобрались – видимо, что‑то их насторожило в нашем облике.

– Хальт! – рявкнул рыжий по‑немецки. – Хэндэ хох!

Штемпель за моей спиной вздрогнул и присел, словно его ударили. Фича, наоборот, спокойно остановился и поднял руки. Я тоже поднял, не желая тупо подставляться под пули. А Вебер… Вебер не остановился и рук не поднял, одна у него вообще не поднималась из‑за ранения. Он продолжил идти – медленно, размеренно, как и шёл. Только подбородок поднял чуть выше.

– Стоять, руки вверх! – зло повторил унтер по‑немецки, шагнув навстречу и вскидывая к плечу карабин.

И тогда Вебер заговорил, тоже на немецком. Чисто, без малейшего акцента, голосом, от которого у меня по спине пробежал холодок – таким голосом говорят люди, привыкшие, что им подчиняются без раздумий.

– Я гауптманн Макс фон Вебер, офицер имперского управления Абвер‑II, – жестко произнёс он, останавливаясь в трёх шагах от патрульных. – Резидент разведывательной сети в Рославле. Ранен при выполнении задания. Требую немедленно доставить меня к командованию.

Патрульные замерли. Рыжий опустил карабин – он явно не ожидал такого заявления.

– Х‑херр гауптманн… – пробормотал он немного заторможенно. – Мы… мы не знали…

– Теперь знаете, – резко отрезал Вебер. – Где находится ближайший штаб или комендатура?

– Штаб дивизии в паре кварталов отсюда, герр гауптманн, – сообщил он. – Но… вам нужен врач – вы ранены!

– Я в курсе, – сухо бросил Вебер. – Проводите в штаб! Срочно! Врач подождёт.

Рыжий кивнул:

– Прошу, герр гауптманн. Я провожу вас лично. И… – он покосился на нас с Фичей и Штемпелем, – это ваши люди, герр гауптманн?

– Мои, – подтвердил Вебер. – Идём.

Шли мы минут двадцать. Вебер держался – я видел, как он морщится при каждом шаге, как его здоровая рука то и дело тянется к раненому плечу. Но барон не останавливался, он гордо вышагивал по улице с видом настоящего хозяина города.

Наконец мы вышли к большому двухэтажному зданию из красного кирпича. Над входом уже висел новый флаг – со свастикой. У дверей стояли часовые, а во дворе суетились солдаты, разгружая ящики из грузовиков. Рыжий патрульный подвёл нас к часовым и что‑то быстро сказал.

Часовой кивнул, исчез за дверью. Через минуту появился офицер – молодой лейтенант, с планшетом под мышкой.

– Герр гауптманн! – Лейтенант вытянулся, козырнул. – Прошу! Командование уведомлено о вашем возможном прибытии.

Я прямо так и прифигел от такой поразительной осведомлённости. А Вебер лишь холодно кивнул и шагнул к двери. Я – за ним. Фича и Штемпель – следом. Лейтенант провел нас по коридору и остановился перед массивной дубовой дверью, в которую негромко постучал.

– Войдите!

Лейтенант распахнул перед нами дверь, и мы вошли. Кабинет был просторным – его явно раньше занимал какой‑то крупный начальник. Теперь же за массивным столом сидел невысокий плотный фриц с седыми висками и холодными стальными глазами.

Я пробежался по знакам различия – ну, нифига себе – целый генерал‑майор! На груди – Железный Крест первого класса и Рыцарский Крест с дубовыми листьями. Вот это мы зашли «в гости»…

За его спиной, на стене, висела огромная карта с флажками и стрелками. А на столе – телефоны, папки, недопитая кружка кофе. Генерал поднял голову от бумаг и посмотрел на нас. Его взгляд скользнул по Веберу – задержался на перевязи, на его бледном лице.

– Доннерветтер! – выдохнул он с облегчением (естественно по‑немецки). – Макс? Ты? Слава Богу, живой! А то мне твой батюшка всю плешь проел!

Генерал‑майор резко встал, да так, что стул, на котором он сидел, с грохотом отлетел к стене.

Затем он выскочил из‑за стола с такой невиданной прытью, что я невольно отступил на полшага. Для плотного, немолодого мужика двигался он на удивление стремительно.

– Макс, мальчик мой! – генерал буквально подлетел к Веберу и, не спрашивая разрешения, стиснул его в объятиях.

Вебер дёрнулся от прострелившей его боли. Я увидел, как лицо гауптманна мгновенно перекосилось. Барон стиснул зубы, но из его горла вырвался короткий, сдавленный звук – не то стон, не то шипение. Генерал тут же отпрянул, словно обжёгшись.

– А черт! Прости‑прости старого дурака! – генерал отступил на шаг, подняв руки в извиняющемся жесте. – Видел же, что ты ранен… Чувства, проклятые чувства! Твой батюшка мне не простил бы, если бы с тобой что‑то случилось! «Вилибальд, где мой сын? Вилибальд, что с Максом?» – И генерал передразнил чей‑то скрипучий голос, видимо, старшего Вебера. – А я ему – откуда ж мне знать, мы еще не взяли этот чертов город! Хотя должны были взять его еще несколько дней назад. Но эти русские упёрлись… Но всё хорошо: ты здесь, живой… Вот и сдали нервишки у старика.

Вебер медленно выпрямился, его лицо постепенно разглаживалось. Он смотрел на генерала с тем самым выражением, которое я у него видел лишь дважды – в ту ночь, когда он рассказывал мне про свою семью, про фамильные драгоценности, и когда говорил про «настоящую Россию». Выражение человека, встретившего кого‑то родного, либо очень близкого человека.

– Дядя Вилибальд, – хрипло произнёс Вебер с невиданной ранее теплотой в голосе, – я тоже очень рад тебя видеть…

Глава 4

«Дядя Вилибальд?» – пронеслась мысль в моей голове. А дальше закрутились «шестеренки» – я пытался вспомнить: кто это мог быть? Генерал‑майоров не так уж и много… А уж Вилибальдов… Твою медь! Так это же фрайхерр фон Лангерман унд Эрленкамп! Командир 4‑й танковой дивизии.

Я его и запомнил из‑за такой непомерно длинной аристократической фамилии. А приставка фрайхерр по‑немецки означает «свободный господин». Такой же фон‑барон, как и сам Вебер. Похоже, где‑то в одних кругах вращались.

– А уж я‑то как рад! – воскликнул фон Лангерман. – Чёрт, Макс, почему у тебя так всегда – в самое пекло лезешь? Но твой отец будет вне себя от счастья, когда узнает, что с тобой всё в порядке!

Генерал повернулся к нам, его взгляд скользнул по нашим фигурам – быстро и оценивающе.

– А это кто? – коротко бросил он.

– Мои люди, герр генерал‑майор, – ответил Вебер. – Единственные, кто сумел уцелеть после разгрома нашей сети.

Генерал хмыкнул, но ничего не сказал, вместо этого он указал на стулья, стоявшие возле стола:

– Присаживайтесь, господа.

Вебер послушно опустился на стул, который генерал тут же подвинул к нему. Барон тяжело выдохнул, и я увидел, как его пальцы здоровой руки сжались на подлокотнике – ему стоило немалых усилий дойти сюда и не рухнуть по дороге.

Фон Лангерман сел напротив, наклонился вперёд и посмотрел Веберу прямо в глаза.

– А сейчас, Макс, ты отправишься прямиком в госпиталь! Можешь считать это приказом, хоть я тебе и не командир. Но я – друг твоего отца. Друг вашей семьи. Так что даже не начинай…

– Даже не думал, дядя Вилибальд.

– Вот и молодец! – похвалил его Лангерман, откидываясь на спинку стула и тяжело выдохнув.

– И еще мне нужно разместить моих людей… – начал Вебер, но генерал его перебил:

– Об этом можешь не беспокоиться, я о них позабочусь. А ты немедленно в госпиталь! Вид у тебя, что краше в гроб кладут. Бауэр! – громко крикнул Вилибальд.

В кабинет мгновенно заглянул лейтенант, провожавший нас до двери:

– Я, герр генерал‑майор!

– Распорядись, чтобы гауптманна Вебера срочно доставили в госпиталь дивизии.

– Яволь, герр генерал‑майор! – лейтенант щёлкнул каблуками и вылетел за дверь.

Фон Лангерман снова повернулся к Веберу:

– Твой батюшка уже едет сюда, Макс. Завтра‑послезавтра будет в городе…

– Однако… – только и произнес гауптманн.

– И я серьёзно тебе говорю, дружок, не вздумай опять влезать в какую‑нибудь авантюру. Ты ведь знаешь, что с него станется всыпать… – Лангерман неожиданно замолчал, сообразив, что кроме них с Вебером в кабинете еще трое.

Вебер не выдержал и весело рассмеялся.

– Отец это может, – вытирая выступившие слёзы, произнёс он. – И не посмотрит на то, что я уже не тот мальчишка…

– Не тот, – согласился фон Лангерман. – Но для отца ты всегда будешь мальчишкой, Макс. Запомни это. А теперь – в госпиталь! Отдыхай. Лечись. А когда поправишься – тогда и поговорим. Бауэр! Ну, где машина⁈

– Уже ждёт, герр генерал‑майор! – донёсся из коридора голос лейтенанта.

– Отлично! – Фон Лангерман помог Веберу подняться со стула. Барон покачнулся, и я инстинктивно шагнул вперёд, готовый его подхватить.

Но генерал жестом остановил меня.

– Я сам его провожу.

Он взял Вебера за здоровую руку, и они вместе – медленно, осторожно – двинулись к двери. У порога фон Лангерман остановился и обернулся:

– Бауэр, займитесь размещением группы гауптманна. Ну, и накормите их хорошенько для начала.

– Яволь, герр генерал!

Мы вышли в коридор. Фон Лангерман шёл рядом с Вебером, поддерживая его. Я – в полшага позади. Лейтенант Бауэр семенил впереди, указывая дорогу.

Во дворе гауптманна ждала машина – водитель стоял у задней дверцы, придерживая её открытой. Фон Лангерман помог Веберу забраться в салон. Барон уселся на сиденье, прислонившись спиной к стенке, и тяжело выдохнул. Его лицо было серым, но глаза горели.

Перед тем как закрыть дверцу, Вебер жестом подозвал меня к окну.

– Пушкарь, – хрипло произнёс он по‑русски. – Есть ещё одно личное дело. Разыщи моего старого слугу, Савелия. Ты помнишь, где он живёт?

– Конечно помню, Максим Константинович, в Подоле, в крайнем доме с резным коньком.

– Найди его и приведи ко мне… Или дай знать, где я. Он мне сейчас очень нужен. Скажи, мой батюшка будет в Рославле со дня на день.

– Будет исполнено, Максим Константинович, – заверил я Вебера.

– Дядя Вилибальд, – вновь перешёл на немецкий Вебер, – у меня к тебе большая просьба…

– Всё, что угодно, мой мальчик!

– Сделай для этих людей документы и пропуска, чтобы ни один патруль к ним не прицепился, пока я валяюсь в госпитале. И если можно, при поездке за моим старым слугой – он проживает здесь недалеко – дай им какую‑нибудь охрану.

Дверца захлопнулась, и фон Лангерман наклонился к открытому окошку:

– Не волнуйся, Макс, можешь на меня рассчитывать. Выздоравливай – для тебя это сейчас главное! Не подводи своего старика, да и меня тоже.

– Не подведу, дядя Вилибальд, – тихо ответил Вебер.

– Трогай! – крикнул фон Лангерман, выпрямляясь. Потом он отступил на шаг и погрозил водителю кулаком. – Только смотри, не растряси по дороге!

Мотор взревел, и машина покатилась по дороге. Вскоре она скрылась за поворотом, оставив после себя облако пыли и едкий запах выхлопных газов. Лицо Лангермана тут же утратило теплоту, с которой он смотрел на отъезжающего Вебера. Он бросил лейтенанту пару слов, чтобы тот сделал нам еще и нужные ксивы, и важно удалился. Лейтенант Бауэр проводил его взглядом, затем повернулся к нам.

– Господа, – сухо произнёс он по‑немецки, поправляя портупею, – герр генерал‑майор приказал мне разместить вас, обеспечить продовольствием и выправить документы. Следуйте за мной. Ферштейн?

– Ферштейн, герр лейтенант, – так же по‑немецки ответил я.

Мы двинулись за лейтенантом: Штемпель семенил позади, то и дело пугливо озираясь по сторонам – всё никак не мог привыкнуть, что его больше никто не будет ловить и ставить к стенке. Честно говоря, он не зря переживал – у меня на него были большие планы – за всё надо платить. Особенно за предательство.

Фича шёл молча, надвинув кепку на самые глаза и заложив руки в карманы. Я же, шагая в полуметре от Бауэра, внимательно смотрел по сторонам. Немецкая военная машина не просто «брала» город. Она его реально «переваривала». Процесс «освоения» захваченного Рославля был отточен до полного автоматизма – пресловутый немецкий орднунг разворачивался передо мной во всей красе.

Оккупационная комендатура не создавалась из подручных элементов на коленке – это была готовая, укомплектованная штатная единица вермахта, которая двигалась во втором эшелоне наступающих войск, буквально по пятам за танковыми клиньями.

Схема развертывания новой власти, которую я сейчас наблюдал своими глазами, была пошаговой и неумолимой. Первый этап – боевой захват – мы уже прошли. И сейчас, прямо на наших глазах, разворачивался второй этап: буквально по следам боевых частей в город въезжала колонна автомобилей и мотоциклов самой фельдкомендатуры.

Это было подразделение из нескольких десятков офицеров, писарей, переводчиков и приданного взвода полевой жандармерии.

Те самые «цепные псы» с металлическими бляхами‑«горжетами» на груди уже рассыпались по перекресткам, направляя движение военной техники и выстраивая первых пленных в шеренги.

Бауэр вёл нас к центру города, туда, где раньше располагался горсовет. Над его крышей уже взвивался флаг со свастикой. Повсюду царила какая‑то суета: солдаты комендатуры расклеивали плакаты с приказами новой оккупационной власти. Приказ №1 требовал под угрозой расстрела: сдать оружие и радиоприемники, ввести комендантский час, немедленно зарегистрироваться бывшим партийным работникам, сотрудникам НКВД и евреям.

Третий этап – развертывание внутренней структуры – происходил прямо сейчас: сама комендатура делилась на четкие отделы, и каждый из них уже приступил к работе.

– Сюда, – бросил Бауэр, открывая перед нами дверь в просторное помещение с высоким потолком, рядами кресел и «сценой» с трибуной, явно служившее раньше актовым залом. – Располагайтесь. Генерал приказал накормить вас, я сейчас договорюсь. Не покидайте здание без сопровождения.

С этими словами он вышел, плотно прикрыв за собой тяжёлую дубовую дверь. Когда мы остались втроём, Штемпель тут же рухнул в ближайшее кресло, а Фича подошёл к окну, осторожно отодвинув край плотной бархатной шторы, и принялся наблюдать за двором.

Я подошёл к нему. Внизу, во внутреннем дворе комендатуры, в окружении немецких солдат, сгонялась группа гражданских. Мой взгляд задержался на троих мужиках в «цивильной» одежде. Продажные твари, пришедшие предлагать свои услуги новым хозяевам. От их подобострастных улыбок и заискивающих поклонов меня чуть не вывернуло наизнанку. Я отвёл взгляд и отошёл от окна.

– Не смотри, – тихо сказал я Фиче, чтобы не слышал Соколов. – Пошли присядем.

Радист послушно кивнул и отошёл от окна, опустив штору на место. Мы молча уселись в кресла, обтянутые потёртым бордовым бархатом, тем же самым, что использовался и для штор. В помещении было тихо – только где‑то за стеной доносился гул голосов и отрывистые немецкие команды. Комендатура жила своей жизнью, не обращая на нас ни малейшего внимания.

Я откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. Сказывалась нервозность и усталость последних дней: ноги гудели, глаза саднило от недосыпа, а в висках тупо пульсировала головная боль. Желудок предательски урчал, напоминая, что последний раз мы ели вчерашним вечером.

Дверь актового зала скрипнула, и внутрь вошёл молодой солдат в белоснежном поварском колпаке и таком же халате с солдатскими походными котелками в руках. С ним в актовый зал просочился запах – густой и умопомрачительный с голодухи.

Повар молча составил котелки на ближайшее кресло. Затем ушел, но быстро вернулся с тремя большими кусками чёрного хлеба и тремя жестяными кружками с горячим чаем, от которых поднимался пар.

– Эссен, – коротко бросил он по‑немецки, ткнув пальцем в сторону котелков, и, не дожидаясь ответа, развернулся и вышел, захлопнув за собой дверь.

– Каша, пшённая, с тушняком! – Фича первым поднялся с кресла и подошёл к стулу.

Он осторожно взял котелок обеими руками и вернулся на своё место. Штемпель тоже не заставил себя ждать – он метнулся к стулу, схватил котелок и хлеб, и так же быстро вернулся в своё кресло. Я взял последний котелок и сел. Мы ели молча.

Каша была густой, с крупными кусками тушёнки. Хлеб – чёрный, грубый, но свежий. Я доел первым, отставил пустой котелок, выпил чай и откинулся на спинку кресла.

– Надо подремать, – бросил я, не открывая глаз. – Пока есть такая возможность.

Фича кивнул, поставив пустой котелок на пол, и тоже разлёгся на креслах. Штемпель, дожевав последний кусок хлеба, последовал нашему примеру. Я и не заметил, как уснул. Просто наступила такая долгожданная тишина.

Разбудил меня скрип двери. Я мгновенно открыл глаза – в актовый зал входил лейтенант Бауэр. В руках он держал тонкую кожаную папку.

– Господа, – произнёс Бауэр, останавливаясь перед нами. – Ваши бумаги готовы.

Бауэр раскрыл папку и извлёк из неё несколько листков.

– Временные пропуска и удостоверения. Никто теперь не имеет права вас задерживать. Но примите совет – не таскайтесь по городу без особой причины. Война, всякое может быть… А мне не хочется испытывать на себе гнев генерала. Ферштейн?

– Ферштейн, герр лейтенант, – кивнул я, забирая документы.

Бауэр проследил, как я раздал комендантские пропуска Фиче и Штемпелю, а затем произнёс:

– Теперь второй вопрос. Есть ли у вас место для размещения? Нужна ли вам жилплощадь от комендатуры?

Я не раздумывал ни секунды.

– Жилплощадь есть, – ответил я. – У нас имеется квартира в городе. Поживём на старом месте, пока не поправится гауптман Вебер. Адрес…

Бауэр кивнул, записав адрес в свой блокнот.

– Только с продовольствием проблемы, – добавил я. – Запасы кончились.

Лейтенант снова кивнул и ткнул пальцем в документы, которые я держал в руке.

– Вы на полном довольствии комендатуры, – произнёс он. – Столоваться будете здесь. Трижды в день. Завтрак, обед, ужин. Удостоверение и пропуск предъявлять на входе. Остальные вопросы будете решать со своим командиром – гауптманом Вебером.

– Позвольте вопрос, герр лейтенант? – произнёс я.

Бауэр поднял бровь.

– Слушаю.

– Где находится госпиталь дивизии? Мне нужно знать, как добраться до гауптмана Вебера.

Лейтенант задумался на секунду, затем ответил:

– Полевой госпиталь четвёртой танковой дивизии развёрнут в здании бывшей школы. Примерно в полутора километрах отсюда, на северо‑восток. Любой патруль покажет дорогу.

– Данке, герр лейтенант.

Бауэр убрал блокнот в карман и снова посмотрел на меня.

– Теперь третий вопрос. Герр генерал‑майор распорядился выделить вам транспорт и сопровождение для поездки в деревню. Когда вы хотите отправиться?

– В любой момент, – ответил я, не задумываясь. – Чем раньше, тем лучше.

Бауэр кивнул.

– Тогда пойдёмте прямо сейчас. Машина уже ждёт во дворе.

Я повернулся к Фиче:

– Возвращайтесь на квартиру. Никуда не выходите без крайней необходимости. Привезу старика в город.

Фича молча кивнул. Штемпель тоже понятливо и с облегчением закивал – было видно, что никуда ехать ему не хочется. Он и сейчас продолжал всего бояться. Видимо, страх настолько в него въелся, что избавиться от него он уже не мог.

– Я готов ехать, герр лейтенант.

– Хорошо, – кивнул Бауэр. – Идёмте.

Я сунул документы во внутренний карман пиджака, поправил кепку и шагнул к двери. За моей спиной скрипнули кресла – Фича и Штемпель тоже поднялись, направляясь к выходу. У крыльца комендатуры уже стоял серый «Опель» с открытым верхом.

За рулём сидел молодой солдат в полевой форме. На заднем сиденье – двое автоматчиков. Вебер просил охрану, Лангерман её обещал – так сказать, нате пожалуйста. Мало того, когда машина тронулась с места, следом за нами покатил еще мотоцикл с коляской.

Удобно устроившись на переднем сиденье – заднее было занято автоматчиками, я повернулся к водителю.

– Куда едем? – спросил водитель – молодой парнишка лет двадцати, с веснушчатым носом и светлым пушком на щеках.

– В Подол, – ответил я. – Тут недалеко – пригород Рославля. Деревня на юго‑западной окраине. Дорогу я покажу.

– Понятно!

Парнишка крутанул руль, и «Опель» выкатился за ворота комендатуры. Следом, тарахтя мотором и подпрыгивая на колдобинах, покатил мотоцикл. В коляске сидел третий автоматчик – здоровенный детина с квадратной челюстью и скучающим выражением на лице.

Я откинулся на спинку сиденья и начал осматриваться. Рославль, по которому мы сейчас ехали, был ужасен. Первое, что бросалось в глаза – разрушения после многочисленных бомбёжек и артобстрелов. Целые кварталы лежали в руинах. Многие дома стояли с выбитыми окнами, с провалившимися крышами, с зияющими чёрными дырами на месте подъездов. Где‑то ещё тлели угли, и над развалинами поднимались тонкие сизые струйки дыма. Город пал…

Я смотрел на эту разруху и чувствовал, как в груди поднимается глухая злоба на тех, кто всё это устроил. На тех чудовищных тварей… Всё‑всё, спокойно, не надо сейчас об этом. А то водитель уже начал на меня подозрительно коситься. Видимо, рожа у меня была ещё та.