Текст книги "Дотянуться до легенды. Трилогия (СИ)"

Автор книги: lanpirot

сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 43 страниц)

На Серёгу – на вид спокойного и собранного, нервничающего где‑то глубоко внутри, но готового к бою. На Фомина – бледного, но тоже решительно настроенного на смертельную схватку. На Зайцева – широкого, крепкого мужика, на которого можно положиться.

– Вижу танки, – ровно произнёс я. – Фомин, готовь бронебойный.

– Есть! – отозвался подающий, метнувшись к ящику со снарядами.

– Зайцев, осколочные держи наготове. По пехоте тоже надо будет отработать со всем прилежанием.

– Понял, товарищ старший сержант! Дадим фрицам прикурить!

Я снова приник к прицелу. Дым таял. Силуэты становились чётче и ближе.

Сражение начиналось.

– Один… два… пять… восемь… двенадцать! – громко отсчитывал Фомин, когда вражеская техника становилась видна.

Танки шли клином, прижимаясь к изгибу просёлочной дороги. За ними тянулись цепочки пехоты. Капитан Ким стоял в тридцати метрах позади, за нашей позицией. Отсюда он мог наблюдать в бинокль всю картину боя целиком.

– Старший сержант Сиротинин! – Его голос долетел до нашей позиции сквозь нарастающий гул бронетехники. – Огонь по моей команде! Подпустить на четыреста! Не раньше! Понял⁈

– Понял, товарищ капитан!

Ким метнулся к окопу Григоряна, потом к третьему орудию у рощи, раздавая бойцам подразделения короткие рубленые команды. Ещё до моего появления в части капитан лично обошёл все огневые позиции и расставил орудия на обратном скате небольшого холма, у изгиба дороги, за которым немцам пришлось бы сбросить скорость.

Пушки стояли так, чтобы ловить танки в перекрёстный огонь: моя сорокапятка била в левый борт, орудие Григоряна – в правый, а третья пушка, замаскированная на опушке рощи, – в корму тем, кто попытается развернуться. Профиль сорокапятки – всего метр двадцать. В траве она становилась невидимкой. Я, вернее, Коля, это отлично знал. Ведь немцы практически до самого конца боя так и не смогли её обнаружить.

А в двухстах метрах левее, на абсолютно открытом месте бойцы ещё раньше сколотили из брёвен несколько макетов пушек. Грубые, топорные, но издалека их вполне можно было принять за настоящие. Ким надеялся, что именно по ним немцы и откроют огонь в первую очередь.

– Расчёт! – крикнул я, не отрывая взгляда от приближающихся силуэтов. – Бронебойные товь! Держать до команды!

Серёга уже стоял у казённика, обе ладони на затворе. Фомин прижимал к груди бронебойный снаряд, глядя на меня широко раскрытыми глазами. Зайцев присел у ящика, готовый подавать.

– Пятьсот! – выкрикнул я дистанцию. – Не стреляем, ждём!

Танки медленно и уверенно приближались. Как хищники, которые знают, что добыча от них никуда не денется. Головная «тройка» покачивала коротким стволом, водя им из стороны в сторону. Её пулемётчик уже безостановочно строчил, прочёсывая кусты трассирующими пулями.

Четыреста пятьдесят. Четыреста двадцать. Краем глаза я увидел комбата. Он поднялся над бруствером в полный рост, рискуя схватить пулю, и вскинул руку.

– Сиротинин! По головному! Григорян – по правому за ним! Третье орудие – левого второго! Бронебойным! Дистанция четыреста! Огонь! – Рука Кима резко опустилась.

Я и так уже держал головной танк в прицеле. Выстрел. Ствол дёрнулся назад, казённик лязгнул, гильза вылетела и покатилась по земле. Головная «тройка» дёрнулась и встала. Из‑под башни повалил серый дым – тонкий, сизый. Значит, пробил. В борт, чуть ниже погона башни, туда, где броня тоньше.

– Есть! – заорал Серёга.

– Заряжай! – рявкнул я, уже наводя прицел на следующую цель.

Фомин со снарядом в руках мухой метнулся к казённику. Бронебойный скользнул в ствол как по маслу, щёлкнул затвор. И в этот момент справа грохнула пушка Григоряна, а за ним отстрелялся и третий расчёт.

Правофланговый танк вильнул, из‑под крышки моторного отсека повалил чёрный дым – прямо в топливный бак попали. Третья пушка ударила в корму второй «тройки». Та дёрнулась, но не остановилась.

– Второе орудие по левому! – продолжал контролировать ситуацию капитан. – Третье – по центру! Бронебойным! Огонь!

Я повёл стволом. Следующая цель – «тройка», идущая левее головной. Борт открыт. Триста восемьдесят метров – для выстрела идеальная дистанция. Выстрел. Танк дёрнулся, вильнул и встал. Ещё один готов!

– Заряжай!

Но и по нашим позициям уже били фрицы. Снаряд разорвался в трёх метрах правее нашего бруствера. Земля, камни, осколки – колючий град обрушился на нас. Я почувствовал, как что‑то ударило в каску – в ушах тоненько зазвенело.

Глава 15

Ударившись, осколок отрикошетил от каски с противным металлическим «дзынь», а в моей голове словно лопнула туго натянутая струна. Звон – тонкий и мерзкий, натурально сверлящий мозг, заглушил на мгновение всё вокруг: и треск пулемётов, и рёв моторов, и крики.

Мир качнулся и поплыл перед глазами, покрывшись мутной плёнкой. Я мотнул головой, покрепче сжав зубы и проглатывая подступившую к горлу тошноту. А ведь каска меня сейчас реально спасла – не будь её, снесло бы череп ко всем чертям! Голова гудела, но я нашел в себе силы продолжить бой, хотя пальцы на прицеле слушались хуже и весьма ощутимо подрагивали.

– Все целы⁈ – заорал я, отплёвываясь от земли.

– Жив! – Серёга.

– Жив! – Фомин.

– Жив, товарищ старший сержант! – Зайцев.

Танки продолжали надвигаться на наши позиции, а за ними двигались короткими перебежками серые цепочки пехоты. Надо бы и по ним вмазать осколочным, но пока наша главная задача – танки.

Наконец слева и справа застрочили пулемёты – тяжёлые станковые «Максимы» мгновенно нашпиговали воздух смертоносным свинцом. Цепочки немцев дрогнули и легли, а некоторые остались лежать там навсегда, уткнувшись лицами в перепаханную взрывами землю.

Чуть позже в дело вступили ручные ДП‑27, прореживая фрицев короткими злыми очередями. Звон в ушах постепенно отступал, уступая место привычному грохоту боя. Я снова прильнул к прицелу. Голова ещё гудела, в висках тупо пульсировало, но дрожь в руках прекратилась. Времени на раскачку не было.

Серёга, улучив секунду между подачей снарядов, метнулся к винтовке, прислонённой к стенке окопа. Припал, выстрелил. Ещё раз. Третий. Я успел заметить краем глаза, как один из фрицев свалился на землю.

– Готов! – удовлетворённо произнёс мой друг, откладывая винтовку и опять метнувшись к казённику.

– Заряжай! – рявкнул он подающему, а я уже наводил прицел на следующую цель.

– Бронебойный готов! – доложил заряжающий.

Я повёл стволом дальше. «Четвёрка». Короткоствольная пушка, толстая броня в лоб такую не пробить. А эта зараза шла прямо на нас – лоб в лоб. Бум! – раздался выстрел откуда‑то сбоку, и танк закрутился на месте, «разувшись» и потеряв гусеницу.

Корпус пошёл вправо, открывая борт. Выстрел. Бронебойный вошёл точно в борт. «Четвёрка» дёрнулась и замерла. Из люков повалил дым.

– Получи! – заорал Серёга.

– Серёга! Давай осколочный! – крикнул я.

– Чего⁈ – не понял он, не расслышав в грохоте боя.

– Осколочный! Долбанём по пехоте за танками!

Серёга понял и, не дожидаясь Фомина, выхватил осколочный из ящика, а я взял на прицел вражескую пехоту, бегущую за бронёй. Выстрел. Разрыв. Земля взметнулась чёрным фонтаном прямо в середине цепи. Серые фигурки разлетелись в стороны, словно их скосило гигантской косой.

Четыре подбитых танка дымились на нейтральной полосе, как четыре погребальных костра. Чёрный жирный дым поднимался к небу, смешиваясь с пылью и гарью. Пехота залегла – не понравился им наш подарочек. А как вы хотели? Так, что там у нас на очереди?

Всё вокруг рвалось и грохотало, и голос Кима в этой какофонии громких звуков до нас уже не долетал.

– Фомин! Давай осколочный! Врежем еще разок по пехоте!

– Есть осколочный!

Выстрел. Разрыв. Ещё цепочка серых фигурок легла в землю, некоторые из которых – навечно. Но на их месте появились новые фрицы. И они стремительно приближались. Двести метров… Сто пятьдесят… Пехота была уже близко. Очень близко. Сто метров…

– Картечь! – заорал я.

Фомин метнулся к ящику и выхватил нужный снаряд, начиненный картечью, и пушка саданула по фрицам, как из гигантского дробовика. Цепочку пехоты, бежавшую прямо на нас, скосило.

– Еще заряжай! Картечь! И следом тоже!

Каждый выстрел выкашивал десятки штурмующих. Пехота залегла, не дойдя до наших окопов те самые сто метров. А потом серые цепочки дрогнули и потекли назад, к своим. Немцы откатывались, возвращаясь на свои позиции – пехота, танки – все. Эту атаку мы отбили.

Я отлип от прицела и почувствовал, что меня трясёт от напряжения. В ушах опять раздался звон – тонкий, противный, как надоедливый комар над ухом. Во рту – привкус пороха и крови. Я даже не заметил, откуда появилась кровь, только почувствовал на губах солоноватую металлическую горечь.

– Кажись, выстояли? – хрипло произнес я. В горле першило от пороховой гари, даже голос был чужой, скрипучий.

– Выстояли, товарищ старший сержант! – чуть не хором отозвались бойцы.

– Сиротинин! Обернулся на голос – к нам бежал комбат. – Срочно на запасную! Живо! Сейчас фрицы накроют!

Едва он это прокричал, как немцы действительно вновь начали обстрел наших позиций из минометов. Видно, хорошо мы им встали поперёк горла. Да и пристрелялись, сволочи! Мины рвались всё ближе и ближе. Ещё немного – и нас действительно накроют.

– Расчёт! Снять орудие! – заорал я. – На запасную! Живо!

Мы схватились за станины. Четыреста килограммов стали – на лямках, на руках, под миномётным огнём противника. Серёга упёрся плечом, Фомин тянул за колесо, Зайцев навалился всем телом. Но пушка пошла – благо, что не такая тяжелая.

Задыхаясь, мы наконец‑то вкатили нашу сорокопятку в заранее приготовленный еще вчера запасной окоп. Поставили, как положено, затем притащили ящики со снарядами и рухнули на дно окопа, хватая ртом воздух. Рядом тяжело дышал Серёга, вытирая потное лицо рукавом. Фомин лежал на спине, глядя в небо.

Зайцев сидел, привалившись спиной к станине, и его огромные ладони мелко дрожали. Не от страха – от перенапряжения. Четыреста с лишним килограммов стали, перетащенные на руках под миномётным огнём, даром не проходят.

Но расслабляться было рано. Мины продолжали рваться – всё ближе, всё злее. Немцы пристрелялись и теперь методично утюжили наши позиции.

– Головы не поднимать! – рявкнул я, вжимаясь в земляной пол.

Следующая мина рванула метрах в пятнадцати правее. Осколки просвистели над бруствером с мерзким звуком, и один из них с противным лязгом ударил в станину орудия. Фомин вжался в землю, обхватив голову руками. Каска съехала ему на затылок, но он, похоже, этого даже не заметил.

Свист и очередной разрыв. Миномётный обстрел – это самое мерзкое, что может быть на передке. Ты не видишь врага и не можешь ему ответить. Не можешь ничего, только лежать и молиться, чтобы следующий взрыв прозвучал чуть дальше.

Свист. Удар. Но на этот раз – дальше – уже метрах в тридцати от нашего окопа. Потом ещё дальше. Разрывы действительно стали удаляться – немцы сместили обстрел. Значит, у нас появилась небольшая передышка. Но я не спешил подниматься: после такой «пристрелки» всегда следует пауза. Короткая. Обманчивая. А потом – вполне может случиться вторая волна. А то и третья.

– Не вставать, – скомандовал я. – Ещё лежим. Мало ли, что у фрицев на уме.

Мины рвались всё дальше и дальше, пока наконец не стихли совсем. Первым не выдержал Фомин: он перевернулся на спину, раскинув руки, и уставился в небо. Каска окончательно съехала на затылок, открывая лоб, перечёркнутый тёмной полосой пороховой копоти.

– Товарищ старший сержант… – хрипло произнёс он. – А они ещё полезут?

– Полезут, – коротко ответил я, наконец позволяя себе сесть.

– А мы… ещё раз отобьём?

– Отобьём, – сказал я твёрдо. – Куда мы денемся?

Зайцев, всё так же привалившись к станине, продолжал разминать пальцы. Серёга, вытерев лицо рукавом, полез к ящикам со снарядами. Пересчитал, а затем повернулся ко мне, и я по его лицу понял, что новости неважные.

– Бронебойных – одиннадцать, – тихо произнёс он. – Осколочных – шесть. Картечи – четыре. Итого двадцать один.

– Когда ожидается пополнение боезапаса? – уточнил я.

– Ким сказал – к вечеру должны подвезти. Если дорога «жива».

– Значит, экономим, – произнёс я. – Каждый бронебойный будем класть в цель. По пехоте – пока только осколочным. Картечь – совсем уж на крайний случай – если совсем уж близко подойду. Понятно всем?

– Понятно, – кивнул Серёга.

– Есть, товарищ старший сержант, – отозвался Фомин, поднимаясь и отряхивая гимнастёрку.

Зайцев молча кивнул, продолжая разминать пальцы. Я прильнул к прицелу. Голова ещё гудела – контузия не прошла бесследно. Голова от разрывов мин разболелась еще сильнее. Перед правым глазом иногда вспыхивали мелкие искры, и картинка в окуляре на мгновение двоилась. Но руки не дрожали.

Нейтральная полоса была перепахана до неузнаваемости. Четыре подбитых танка дымились, два из них уже горели открытым пламенем, чёрные столбы жирного дыма поднимались к небу.

Между воронками лежали тела – серые, в форме фельдграу. Некоторые шевелились – раненые, но уже не опасные. А дальше, за дымом, за перепаханным полем, в серой мгле угадывалось неясное пока движение. Первая атака была разведкой боем – они щупали, где у нас что стоит, сколько огневых точек, куда бить.

– Серёга, – произнёс я. – Проверь орудие, пока есть время.

– Уже смотрю, – отозвался друг, склонившись над казёнником, проверяя затвор. – В норме пока.

Я достал флягу, отвинтил крышку и сделал глоток. Вода была тёплая, с привкусом алюминия, но горло смочить было необходимо, там сейчас как в пустыне Сахара.

И в этот момент сверху, со стороны одного из ходов, раздался топот. Я обернулся – к нам спешил капитан Ким.

– Живы, артиллерия? – бросил он, заглядывая в окоп.

– Живы, товарищ капитан! – отозвался Фомин.

– Молодцы. Четыре танка за нами. Плюс пехоту основательно проредили. Неплохо для первого раза.

– А потери? – тихо спросил я.

Ким помолчал. Снял фуражку, провёл ладонью по мокрым волосам, надел обратно.

– Григорян ранен осколком в ногу, но держится молодцом. Но половину расчета потерял…

– Земля им пухом, – тихо произнёс Серёга.

– Земля пухом, – повторил Ким. – Третий расчет орудие потерял – прямое попадание… Но все живы, так, царапины…

А теперь слушайте сюда, ребятки: фрицы сейчас перегруппируются. Думаю, что будет вторая волна. Минут через сорок, может, через час‑полтора. Ваша задача – бить по танкам. Пехоту пусть пулемётчики и пехота встречают. Берегите бронебойные, братцы…

Я прекрасно его понимал – с такими силами невозможно сдержать новую атаку врага. Но окружающие меня бойцы делали невозможное. А у нас осталось всего лишь две пушки! А ведь была когда‑то полноценная батарея – и это всё, что от неё осталось на сегодняшний момент.

– Так точно, товарищ капитан – бронебойные бережем! – ответил я.

– И ещё, – Ким замялся. – Связь со штабом дивизии хреновая. Телефон перебит, рация молчит… Но не дрейфить – связисты уже ушли выяснять причину. Держим позицию до приказа. Ясно?

– Ясно, товарищ капитан.

Ким кивнул, развернулся и ушел. Я смотрел ему вслед и думал: «До приказа… Которого вообще может и не быть». Но вслух я этого не сказал – не мог. Да и права не имел.

Тишина после обстрела была обманчивой – и я это прекрасно знал. Но всё равно ловил себя на том, что прислушиваюсь к каждому шороху, к каждому далёкому звуку, долетавшему со стороны немецких позиций.

Серёга чистил затвор, Фомин сидел и перебирал в ящиках снаряды, словно ждал, что новые появятся в них сами собой, Зайцев возился с колесом, что‑то подкручивая и подгоняя.

Я опять прильнул к прицелу.

– Серёга, – произнёс я, не отрываясь от окуляра. – Что‑то не нравится мне эта тишина.

– А мне всё не нравится, – отозвался друг, не прекращая чистить затвор. – С того самого дня, как фриц на нас попёр.

Я хмыкнул – справедливое замечание – кому может нравиться война?

– Товарищ старший сержант… – тихо произнёс Фомин. – Глядите: дым!

Я тоже его уже увидел. С немецкой стороны поднимались клубы – белые и густые. Они ползли по земле, расползались, накрывая нейтральную полосу плотной пеленой.

– Дымовая завеса, – произнёс я. – Расчёт, к бою!

Это было не похоже на первую атаку. Там они шли нагло, в лоб, совершенно не прячась. Сейчас – совсем другая история. Дымовая завеса означала, что фрицы не хотят, чтобы мы видели, откуда и как они пойдут. Они сменили тактику, и это мне категорически не нравилось.

Дым полз, медленно и неотвратимо закрывая нейтральную полосу белой стеной.

Видимость падала – я видел в прицел только белёсую мглу. А потом я услышал рёв моторов и лязг траков тяжёлой техники. Но не прямо перед нами, а чуть справа. Там, где была позиция Григоряна.

– Справа идут! – заорал я. – Григорян, внимание!

Но Григорян и сам уже увидел – его орудие развернулось, ствол дёрнулся вправо, наводя на невидимую пока еще цель в дыму. И в этот момент дым прорвался. Из белой мглы вынырнули серые фигурки, бежавшие небольшими разрозненными группами, скрываясь за танковой бронёй. В этот раз не было никаких цепей.

Первый танк, вынырнувший из дыма метрах в двухстах от позиции Григоряна, выстрелил. Снаряд угодил прямо в бруствер его окопа – земля взметнулась чёрным фонтаном. Следом выстрелил второй танк. За ним третий и четвертый. Они целенаправленно и методично били по позиции Григоряна.

– Григорян! Ответь! – откуда‑то заорал Ким.

Но ответа не последовало.

Я сжал зубы. Значит, в строю осталось только наше орудие. Ничего, мы еще повоюем!

– Серёга! Бронебойный!

– Готов!

– Огонь! – заорал я.

Выстрел. Ствол дёрнулся. Гильза вылетела, звякнула. Бронебойный вошёл в борт головного танка чуть ниже башни. Танк дёрнулся, но не остановился.

– Ещё! – заорал Серёга, сунув следующий снаряд в казённик.

Выстрел. На этот раз в корму. Танк замер, от него повалил черный дым, а затем сдетонировал боекомплект. Рвануло так, что ему натурально снесло башню.

– Один есть! Заряжай!

Пока мы разбирались с танками, часть пехоты фрицев добежала до левого фланга окопов, с гнёздами пулемётчиков. Я видел, как в воздух взметнулись гранаты и пулемёт замолчал навсегда. Я услышал крики, заполошный треск выстрелов. Увидел, как поднялся в атаку стрелковый взвод, идя на врага в рукопашную.

Но, что там дальше, я уже не видел – второй танк уже спешно разворачивался, стараясь взять нас на прицел. Но Серёга уже зарядил нашу малышку. Выстрел. Бронебойный точно вошёл в борт разворачивающегося танка.

– Два! – заорал Фомин от избытка чувств. – Давай, командир, жги эту заразу!

А вот третий танк успел прицелиться – когда я обратил на него внимание, дуло его пушки смотрело мне прямо в лицо.

– Ложись! – заорал я, бросаясь на дно окопа.

Танк выстрелил. Снаряд прошел буквально в каком‑то десятке сантиметров над бруствером. Площадка за спиной взорвалась фонтаном земли. Осколки камней и комья глины обрушились на нас. Нам повезло, снаряды остались целыми. А вот Фомин громко вскрикнул. Я обернулся – паренёк сидел на дне окопа, зажимая ладонью плечо, а между пальцев сочилась кровь.

– Жив⁈ – рявкнул я.

– Жив! – прохрипел Фомин, не убирая руку от плеча. – Ерунда, товарищ командир! Царапина!

К нему тут же подскочил Зайцев и принялся сноровисто обрабатывать рану.

– Серёга! По этому уроду! Товсь!

Серёга уже дослал снаряд, затвор закрылся – выстрел. Бронебойный угодил в ведущее колесо танка. Тот дёрнулся и встал, представляя собой отличную неподвижную мишень. Мы добили его следующим выстрелом.

Оставшийся целым танк, видя, что дело швах, резко сдал назад, вновь скрываясь в дыму. Я повёл стволом, пытаясь его поймать, но белая мгла сожрала его силуэт. Ушёл, зараза!

Я огляделся – рукопашная на левом фланге закончилась – фрицы не смогли закрепиться у пулемётных гнёзд. Но и наши несли большие потери.

– Фомин, как сам? – произнёс я, подходя к парню.

– Ерунда, товарищ старший сержант, – попытался улыбнуться он, но губы у него дрожали. – Царапина… – повторил он. – И Зайцев, её уже перевязал.

– Сам идти можешь? – поинтересовался я.

– Могу…

– Тогда срочно топай в медсанбат! – распорядился я, осмотрев повязку, наложенную ездовым. И она не вызвала у меня особого доверия.

– Я с вами остану… – попытался возразить паренёк, но я резко его перебил:

– Это приказ, красноармеец Фомин! Исполнять!

Глава 16

Фомин неохотно кивнул, поднялся, держась за плечо, и побрёл по ходу сообщения в тыл. Я проводил его взглядом – паренёк шёл ровно, не шатаясь. Значит, действительно ничего серьёзного. Вернётся. А пока нас осталось трое.

Я повернулся к орудию.

– Боезапас? – коротко бросил я.

Серёга поднял на меня глаза, и я по его лицу сразу понял – новости хреновые.

– Бронебойных – шесть. Осколочных – пять. Картечи – два. Итого тринадцать, – тихо произнёс он.

Я молча кивнул. Тринадцать снарядов на одну пушку. Если фрицы попрут в третий раз – будет полная ж….

– Григоряна больше нет… – тихо произнёс Серёга.

– Третий расчёт… тоже… – вздохнул Зайцев.

– Выходит, братцы, у нас одна пушка на весь батальон осталась, – подытожил я. – И воевать нам с вами надо теперь за себя и за того парня…

– За Арама, за ребят… – эхом произнёс Сергей.

– Ну‑ка, не вешать нос, гардемарины! – Я постарался как следует встряхнуть своих подчинённых. – У Григоряна и у третьего расчёта снаряды должны были остаться – надо их срочно собрать… пока не началось.

– Понял, командир, – коротко ответил он, собравшись.

– Зайцев, идешь с нами, – распорядился я. – Берём всё, что найдём.

Мы двинулись окопами к позиции расчёта Григоряна. Я шёл первым, пригибаясь и стараясь не высовываться – мало ли, стрельнёт снайпер, и пиши пропало. Тел погибших на позиции уже не было. Орудие Григоряна основательно искорёжило после прямого попадания. Стрелять из него уже было нельзя. А вот снаряды уцелели.

Рядом, у станины, лежала чья‑то каска, пробитая большим острым осколком и залитая кровью. Я скрипнул зубами: земля вам пухом, ребятки. Мы за вас ещё отомстим. Мы загрузились ящиками со снарядами – их тоже было не так уж и много, и отправились обратно.

Оставив их у пушки, мы отправились к бывшей позиции третьего расчёта, которая тоже выглядела удручающе – окоп вообще превратился в одну огромную чёрную воронку. Орудие – вернее, то, что от него осталось, – лежало в пяти метрах от бруствера: погнутый ствол, оторванное колесо, искорёженные станины торчали из земли, как сломанные рёбра какого‑то гигантского животного. А вот снарядов здесь не было – похоже, что остатки сдетонировали при попадании.

Когда мы вернулись на свою позицию, Серёга пересчитал добычу:

– Бронебойных теперь тринадцать. Осколочных – девять. Картечи – три. Итого двадцать пять.

– Уже кое‑что, – кивнул я, – но всё равно не фонтан… – Я вновь прильнул к прицелу и буквально сразу заметил какое‑то нездоровое движение. – Серёга, – произнёс я, не отрываясь от окуляра. – Глянь‑ка вправо. Что видишь?

Петренко приподнялся над бруствером, прищурился.

– Не пойму, командир. Вроде как пехота… Но не на нас идут – куда‑то вправо уходят. За подбитой техникой не видно. Да и дымовая завеса мешает.

Я повёл прицелом: Серёга был прав – пехота фрицев двигалась абсолютно по‑другому, нежели в первые две атаки. Они пытались обойти нас с флангов, просачиваясь малыми группами по пять‑семь человек, и накапливались где‑то за пределами видимости.

Так, а что с танками? А танки стояли. Я видел сквозь дым три‑четыре машины. Они стояли рассредоточенно, метрах в четырёхстах‑пятистах от наших позиций и не двигались, что‑то выжидали.

– Серёга, – произнёс я. – Давай бронебойный… Посмотрим на реакцию…

– Есть бронебойный!

Один из танков – «тройка» – стоял к нам чуть боком. Можно было попробовать его достать. Вот только дистанция – больше шестисот метров. Многовато, конечно. Для уверенного пробития борта «тройки» – это предельная дистанция. Да и снарядов у нас маловато… Но я решил действовать, пока танк стоял, представляя собой неподвижную мишень.

– Огонь!

Выстрел. Ствол дёрнулся. Гильза со звоном вылетела, запрыгав по дну окопа.

Снаряд угодил точно в борт, но не пробил броню – лишь оставил глубокую вмятину. Дистанция слишком большая, да и угол не очень удачный. Танк дёрнулся, а затем плюнул клубом дыма из выхлопной трубы и пришёл в движение. Экипаж, похоже, прочувствовал на собственной шкуре, что по ним стреляют, и решил сменить позицию.

– Чёрт! Попал, но не пробил! – выдохнул Серёга.

– Знаю. Заряжай.

Недолго думая, я лупанул по фрицам второй раз – этот гад, видимо, не понял, с какой стороны прилетело, и ещё чуть повернулся, открывая борт шире. Я взял чуть ниже башни, туда, где броня тоньше. И опять попал, но на этот раз удачнее – танк задымил, и экипаж из него вылез. Похоже, кабзда уродам!

– Есть! – радостно крикнул Серёга.

– Не радуйся рано. Бронебойный давай!

Танк, стоявший слева от подбитого – «четвёрка», с короткоствольной широкой пушкой – тоже тронулся. И весьма бодро сместился влево. Я повёл стволом, но угол наводки не позволил его достать – ствол сорокопятки упёрся в бруствер.

– Командир! – крикнул Зайцев. – Уходит!

– Вижу! – ответил я. – Но достать не могу!

«Четвёрка» разогналась и, прикрывая накопившуюся на левом фланге пехоту, была готова вот‑вот зайти нам в тыл.

– Сиротинин! – Комбат выскочил из бокового хода сообщения в наш окоп. – Другого бери, а левого тебе сейчас не достать!

– Знаю, товарищ капитан…

– Знаю! Пехота возьмёт! Гранатами! Не дай ему завершить обход!

Я видел, как на левом фланге завязалась перестрелка, как несколько наших бойцов, вооружённые гранатами и «коктейлем Молотова», под градом пуль рванули к танку короткими перебежками. Я отвернулся – не мог спокойно на это смотреть.

Мне нужно оставаться хладнокровным, чтобы разобраться с оставшимся танком, который принялся расстреливать из пушки наш правый фланг.

– Серёга! Снаряд!

Выстрел – на этот раз бронебойный вошёл в корму, как в масло. Танк вначале замер, а затем взорвался.

– Спёкся, кондитер! – радостно крикнул Серёга.

Но ответить я не успел – небо над нами раскололось. Свист – протяжный, нарастающий – вонзился в уши, как раскалённый гвоздь. Я даже не понял, что это было: мина, снаряд, бомба. Тело среагировало раньше головы – я дёрнулся, пытаясь вжаться в дно окопа, но было уже поздно – мир вокруг взорвался.

Я успел почувствовать, как меня долбануло «воздушным кулаком», буквально размазав о стенку окопа. В глазах полыхнуло, а потом – темнота. Густая, вязкая, абсолютная. И тишина, ничем не уступающая темноте. Мир сжался в точку и исчез, а вместе с ним исчез и я.

Я не знаю, сколько так пролежал. Секунды. Минуты. Может быть, вечность.

Первым вернулся запах. Кислая вонь пороха и спекшейся земли. Отдающий железом привкус крови во рту, а потом – боль. Тупая, разливающаяся от затылка к вискам, давящая на глазницы.

Я попытался пошевелиться – тело слушаться не хотело, только глаза открылись.

Передо мной развернулось небо – серое, в плывущих клубах чёрного дыма. В ушах – уже привычный звон – тонкий, мерзкий, сверлящий мозг, как допотопная бормашина.

Я попытался сесть – с первой попытки мне это не удалось – руки не слушались. Попробовал ещё раз. Я чуть приподнялся на локтях, но руки внезапно подломились, и я упал, крепко ударившись затылком об утоптанную землю на дне окопа. Перед глазами заплясали чёрные точки.

– Серёга… – прохрипел я. – Серёга…

Ответа не было. Я с трудом повернул голову. Серёга лежал в двух метрах от меня, уткнувшись лицом в землю, и не шевелился. Жив ли, мёртв ли – я не мог этого понять. Зайцева я заметил у станины, ездовой лежал на боку, подогнув под себя ноги. Он выглядел сломанной куклой и тоже не шевелился.

Я снова попытался сесть. На этот раз получилось. Мир качнулся, поплыл, но я удержался, упершись ладонью в землю. В ушах звенело. Перед глазами двоилось, а окружающая меня картинка ещё и крутилась весёлой каруселью. С трудом остановив это движение, я прикрыл один глаз и огляделся: как пушка…

Пушка была цела! Не знаю, каким чудом, но взрыв её не задел, лишь слегка присыпал землёй и пылью.

А потом я услышал сквозь звон в ушах, сквозь гул контузии, сквозь вату, туго набитую в голову, – рёв мотора. Тяжёлый. Нарастающий. И металлический лязг траков по земле. Я приподнялся, цепляясь за бруствер, и выглянул из окопа.

Крупная, уродливая и угловатая «четвёрка» шла прямо на наши позиции – лоб в лоб.

До неё метров двести, а может, и меньше. За ней – пехота. Ноги подкосились, и я сполз на дно окопа, пытаясь на коленях доползти до ящика со снарядами. Помощи ждать было неоткуда, а значит, надо было действовать одному. Бронебойный – я нашарил его чуть на ощупь.

Тяжёлый. Холодный. Непослушные пальцы скользили по гладкому металлу. Но я сумел его ухватить и, прижав к груди, как младенца, доползти обратно до пушки. Мир качнулся, когда я попытался встать, пришлось ухватиться за станину, чтобы не упасть.

Теперь зарядить… Я потянул затвор на себя, казённик открылся с лязгом, который я услышал сквозь вату в ушах. Бронебойный скользнул в ствол. Я толкнул его ладонью и толкал до тех пор, пока снаряд не сел. Затвор, щёлкнув, закрылся.

Я припал к окуляру. Вот она, грёбаная «четвёрка»! Идёт. Прямо на меня. Пятьдесят миллиметров гомогенной стали в лоб для сорокапятки – это… это почти невозможно. Но и расстояние небольшое – двести метров… Можно рискнуть, всё равно другого выхода нет.

Руки тряслись, контузия, похоже, серьёзнее, чем в предыдущий раз. Прицел всё время прыгал перед глазами. Я моргнул, тряхнул головой и снова прильнул к окуляру. «Четвёрка» была уже в ста пятидесяти метрах. Сто двадцать. Сто. Я задержал дыхание и выстрелил.

Ствол дёрнулся назад, казённик лязгнул, гильза вылетела и запрыгала по дну окопа. Пороховой дым – едкий и горячий – ударил в ноздри, забил горло, но я этого даже не заметил – я, не отрываясь, смотрел на фашистский танк.

Снаряд угодил «четвёрке» в лоб – прямо в маску орудия, чуть правее ствола. Вспышка, грохот, но танк не остановился.

Я видел, как снаряд ударил в броню, но так её и не пробил. Пятьдесят миллиметров гомогенной стали против сорока пяти миллиметров бронебойного на дистанции в сто метров – не вышло. Снаружи осталась лишь глубокая вмятина с расходящейся от неё паутинкой трещин.

– Сука… – выругался я. – Не пробил…

«Четвёрка» дёрнулась от удара и замерла на несколько секунд. Я уже хотел заорать от бессилия и уже потянулся за вторым снарядом, понимая, что второго шанса может и не быть – фрицы сейчас очухаются, развернут башню, и от моего окопа останется только воронка.

Но танк не выстрелил. Он дёрнулся ещё раз – судорожно, как раненый зверь. Мотор взревел, затрясся, и из выхлопных труб повалил густой чёрный дым. Танк крутанулся на месте, срывая гусеницей дёрн, и замер. Насовсем. Я не сразу понял, что произошло. А потом до меня дошло – похоже, случился «откол».