Текст книги "Дотянуться до легенды. Трилогия (СИ)"

Автор книги: lanpirot

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 43 страниц)

Глава 12

Настил предупреждающе затрещал, и старые, прогнившие брёвна, не выдержавшие нашего двойного веса, начали расходиться в стороны. Я инстинктивно дёрнулся, пытаясь устоять на ногах, но все мои ухищрения пропали даром. Вебер ехал по скользким брёвнам прямиком к провалу. Его руки, всё ещё сжимавшие слегу с повисшим на том конце «сапёром», дрожали от натуги.

Я видел, как побелели костяшки пальцев гауптманна, как вздулись вены на его шее, как он, стиснув зубы, пытался выдернуть своего напарника из трясины. Но сапер потихоньку подтягивал Вебера к себе, да еще и меня заодно. Разъезжающиеся в стороны брёвна гати продолжали крениться всё больше и больше.

Вебер окончательно потерял опору и должен был вот-вот свалиться в воду, утащив и меня за собой, но жердь он упорно не выпускал из рук. И тут на настил, не обращая внимания на треск и качку, бросился старшина. Матвеич прыгнул на прогнившие брёвна и лёг на них плашмя, раскинув руки и ноги, чтобы хоть как-то распределить вес. Настил к тому времени совсем уж опасно прогнулся, превратившись в горб.

– Держитесь, мужики! – заорал старшина, ухватив меня руками за ноги.

Вебер обернулся на крик – и в этот момент мокрая слега выскользнула из его пальцев, и с глухим «бульк» ушла под чёрную воду вместе с «сапёром». Гауптманн дёрнулся, взмахнул руками, пытаясь ухватиться хоть за что-нибудь, но было поздно – ноги разъехались, и он с размаху рухнул на настил, утянув и меня за собой.

Мы оба покатились по прогнившим брёвнам гати. От удара мои пальцы разжались, и ремень диверсанта вырвался из рук. Меня от падения в болото удержал старшина, так и не выпустивший моих ног, а вот Вебер свалился в тухлую воду, подняв кучу брызг.

Но гауптманну повезло и на этот раз – он рухнул на кусок затонувшей платформы, чуть сместившийся в сторону в результате наших действий, но всё еще сумевший удерживать нагрузку. Он резко подскочил на ноги, и стал шарить взглядом по поверхности трясины в поисках напарника – но того нигде не было.

– Утоп?! – ахнул кто-то за моей спиной, по-моему, Петренко.

И вдруг «сапёр» на мгновение вынырнул и судорожно замолотил руками по поверхности болота, разгоняя ряску. Мне показалось, что в его глазах нет больше ничего кроме смертельного ужаса.

– Хватайся! – заорал Вебер, протягивая тонущему подобранный из воды шест. – Хватайся, дурень!

Но, похоже, «сапёра» оставил даже разум – он бессмысленно продолжал шлёпать руками по воде, не обращая внимания на протянутую ему жердь. Диверсант захлёбывался, бился, дёргался, не замечая ничего вокруг. Тогда Вебер прощупал слегой дно перед собой, и шагнул на самый край затопленной платформы, в расчете ухватить напарника руками за шкирку, как утопающего котёнка.

Гауптманн приготовился, выбрал момент, а затем резко наклонился вперед, пытаясь поймать момент… Но гнилая связка бревен, совершенно не рассчитанная на такие активные действия, именно в этот момент рассыпалась под ним на куски.

Вебер резко «просел» и начал стремительно погружаться: сначала по пояс, потом по грудь. Забыв про напарника, диверсант резко развернулся к настилу, пытаясь за него уцепиться. Но длины рук не хватало. Он не стал барахтаться – каждое движение тянуло его на дно, а широко раскинув руки, улёгся в холодной жиже.

Погружение приостановилось, чего нельзя было сказать о его напарнике, окончательно ушедшем под воду, оставив после себя лишь медленно расходящиеся круги на чёрной поверхности, да россыпь пузырей, лопающихся с весёлым «чпоком».

– Держи! – заорал старшина, протягивая слегу Веберу – свою я уронил в воду.

Матвеич, распластанный на настиле, как ящерица, продолжал держать меня за ногу одной рукой. Остальные бойцы тоже растянулись на прогнивших брёвнах цепочкой, держа друг друга за ноги, чтобы Вебер не утянул старшину в трясину.

– Держите крепче, хлопцы! Держи, сукины дети! – рычал Матвеич, вцепившись в жердь мертвой хваткой.

И гауптманн начал потихоньку выбираться из жидкого засасывающего капкана.

– Р-р-раз! – натужно выдохнул Савелий, перехватив шест из рук Матвеича и потянув его на себя. – И еще раз! Навались!

Бревна стонали и трещали, прогибаясь под нами. Я чувствовал, как погружаюсь в болотную жижу вместе с гатью, но тоже взялся за слегу, на которой мертвым грузом висел гауптманн.

– Тяните, мужики! – заорал Матвеич, и вся наша составная конструкция начала постепенно отползать от края трясины, вытягивая из неё Еремеева-Вебера. Последним чудовищно надрывным усилием мы выдернули его из трясины и затянули на относительно твердый настил. Вебер рухнул на бревна, жадно глотая воздух и надсадно кашляя – болотной жижи он успел нахлебаться сполна.

– Отползайте назад, братишки! – прохрипел старшина, с трудом разжимая сведённые судорогой пальцы диверсанта на слеге. – Хоть одного, да вытащили…

– А Мирон-то утоп… – произнес Петренко, имея в виду второго «сапера». – Жуткая смерть…

Я ничего не стал говорить на этот счет, ведь никто не из наших не знал, что никакой он не Мирон, а вовсе может быть какой-нибудь Макс или Магнус. Туда ему, в общем, и дорога. Хотя, как знать, может быть из него можно было выбить в особом отделе тонну полезной информации. Но у меня пока для этого имелся сам гауптманн Вебер, а он был в этой команде за старшего.

Вебер лежал на брёвнах, тяжело дыша. Сейчас он выглядел жалко и беспомощно – совсем не так, как должен выглядеть гауптманн Абвера, элитный офицер немецкой разведки.

– Сука... – хрипло произнёс он.

– Бывает, браток… – попытался утешить его старшина. – Ты сделал всё, что мог – чуть сам следом не отправился.

Вебер кивнул, не поднимая глаз. Но я видел, как дёрнулся уголок его рта – не от горя, а от злости. Он потерял напарника и теперь мог надеяться только на себя.

– Подъём, бойцы! – скомандовал старшина, поднимаясь на ноги. Нельзя было давать бойцам расслабляться, чтобы в голову не полезли всякие нехорошие мысли. – Мирону мы уже ничем не поможем!

Красноармейцы зашевелились, неохотно поднимаясь с брёвен. Происшествие всех выбило из колеи, но расслабляться и впадать в уныние, было нельзя.

– Идём в прежнем порядке! – распорядился Матвеич. – Бдительность утроить!

Здоровяк кивнул и двинулся вперёд, осторожно переступая с бревна на бревно. За ним – Петренко, потом Прудников, старшина, я и псевдо-сапер Еремеев.

Теперь Гауптманн двигался куда медленнее и осторожнее, чем до происшествия. Мы шли молча. Только хлюпанье воды да скрип брёвен нарушали болотную тишину. Трясина вокруг нас дышала, булькала, выпускала пузыри, и конца-края ей не было видно.

Еще несколько часов мы топали до противоположного конца гати, к счастью всё обошлось без приключений. Бойцы один за другим выбирались из трясины на твёрдую землю, обессиленно падали на траву – переход по болоту вымотал всех без исключения, даже грёбаного фрица. Но долго нам разлёживаться не дал старшина.

– Подъём! – скомандовал он через полчаса. – Некогда отдыхать!

И мы двинулись дальше – на восток, прочь от этой проклятой трясины. Обычный лес после затхлого болота показался чуть ли не раем, особенно наличие твёрдой почвы под ногами. Но выглядели мы как вывозившиеся в грязи поросята. Ну, и запашок от нас шел соответствующий. Вот только привести себя в порядок было негде.

– Вот набредем на какой-нибудь водоём, там и остановимся, – пообещал Дорохов. – А сейчас – топайте, ребятки, веселее!

Лес постепенно редел, деревья расступались, уступая место низкорослому кустарнику и молодым берёзкам. Мы шли уже несколько часов, а ничего похожего на нормальный ручеек, где можно было бы умыться и простирнуть одежду, которая к этому моменту высохла сама по себе, нам так и не попалось.

А вот ноги уже основательно гудели, о чём старшине и сообщил Петренко, рана которого, по всей видимости, воспалилась после купания в грязном болоте.

– Командир, – произнёс боец, – дай отдышаться! Совсем мочи нет! – взмолился он. – Еще и плечо это, он указал на перебинтованную руку, – дергает так, что челюсти сводит!

Его поддержали остальные бойцы, даже Савелий. А я уж думал, этого здоровяка ничем не пронять. Ан, нет, и у него, как оказалось, есть какой-то свой предел прочности – он просто сбил ноги до крови в мокрых сапогах и портянках, хотя остальные как-то умудрились этого избежать.

Один лишь Вебер ничего не сказал, продолжая молча топать в хвосте колонны, похоже, что подготовка у этого фрица была отменная. Да и трусом он не был – до последнего пытался вытащить из трясины своего напарника. И вообще, для того, чтобы находиться постоянно в кругу врагов, выдавая себя за своего, нужны стальные яйца…

Ну, и нервы тоже. За это я его, возможно, и уважал, но этот факт ничуть не изменил моего желания прибить эту тварь. Но слишком уж ценным могло оказаться содержание его «чердака», чтобы просто пустить его в расход. Пусть лучше уж особисты вывернут херра гауптмана наизнанку.

Постепенно где-то далеко впереди начал проявляться какой-то монотонный глухой гул: артиллерия? авиация? танки? Что? Нет, это точно не пушки – уж что-что, а этот звук «сенсорика» Николая ни с чем бы не спутала – это явно что-то другое. Ровный, монотонный гул множества голосов, лязг металла, рёв моторов.

– Слышите? – тихо произнёс Петренко, останавливаясь и прислушиваясь.

– Слышу, – через мгновение кивнул старшина, словно различив в этом звуке что-то знакомое. – Это наши. Далеко ещё, но точно наши!

Сердце у меня внезапно ёкнуло от давно не испытываемого чувства – облегчения. Неужели дошли? Мы прибавили шагу. Лес вскоре расступился, и перед нами открылась широкая грунтовая дорога, а за ней – поле, усеянное воронками от недавних бомбёжек.

С высокого пригорка, на котором мы выскочили из леса на краю этого большого поля, виднелись окопы, блиндажи, замаскированная сетками техника, несколько танков – в общем, было видно, что здесь приготовлен настоящий оборонительный рубеж. И мы вышли именно туда, куда и стремились.

– Стой! – неожиданно рявкнул часовой, вынырнув из кустов, и которого мы банально прохлопали, забыв обо всём на свете при виде своих. – Оружие на землю! Руки поднять!

Старшина снял с плеча трехлинейку и бережно положил её на землю. Затем поднял руки над головой. Все остальные, не сговариваясь, последовали его примеру.

– Свои мы, советские! Из окружения выходим, товарищи! – крикнул Матвеич. – Старшина Дорохов, 624-й стрелковый с группой бойцов!

Красноармеец, выглянувший из кустов, и продолжающий держать нас на мушке, недоверчиво прищурился.

– Хрен его знает, какие вы «свои»… – произнёс он, – особенно вон тот – с немецким автоматом. – Указал он на меня стволом «мосинки»... – Товарищ младший политрук, тут еще одни якобы «из окружения» нарисовались.

Из кустов на дорогу выбрался особист – молодой, худощавый, с перебинтованной головой. Он внимательно оглядел нашу группу оборванцев, грязных, измождённых, от которых за километр несло болотной тиной. И, судя по кислому выражению его лица, особо не впечатлился.

Я в этот момент кое-что вспомнил из своего времени, а именно: каким образом работала армейская система проверки вышедших из окружения. Ведь на сегодняшний день никакой особой системы и не было – она только-только начинала формироваться.

До конца 1941 года проверка велась силами Особых отделов дивизий и армий прямо в прифронтовой полосе. Только в декабре этого же года выйдет соответствующее Постановление ГКО, которое централизует эту систему. Вышедших будут направлять на армейские сборно-пересыльные пункты, где и будет идти проверка.

Сейчас же нас тоже ждала проверка, только прямо здесь, в прифронтовой полосе.

Младший политрук жестом приказал нам отступить назад на несколько шагов от сложенного на землю оружия.

– Откуда же вы такие вылезли? – Покачал головой один из солдат, собравший винтовки и мой автомат.

– У чёрта из задницы! – неожиданно громыхнул Савелий во всю мощь своих исполинских лёгких, что солдатик аж подпрыгнул, рассыпав собранные винтовки.

– Оно и видно, что из задницы, – не остался он в долгу, – и запашок соответствующий!

– Филинов! – одёрнул его младший политрук. – Разговорчики с задержанными!

– Да, товарищ командир, оплошал, – ответил боец, закидывая винтовки за спину.

– Документы – сдать! – подойдя к нам поближе, протянул руку особист.

Я достал из кармана слегка покорёженный и попорченный кровью и водой комсомольский билет Коли Сиротинина и протянул его младшему политруку:

– Сиротинин Николай Владимирович, – представился я. – Старший сержант, наводчик орудия 55-го стрелкового полка…

– Позже всё расскажешь в подробностях, – прервал меня особист, внимательно рассматривая билет и сверяя фотографию с моей физиономией. – И почему без формы – расскажешь, и откуда взял немецкий автомат – тоже расскажешь… Следующий! Старшина Дорохов, если не ошибаюсь…

– Не ошибаетесь, товарищ младший политрук. – И старшина протянул особисту точно такой же замызганный документ, как и у меня – только это был не комсомольский, а партийный билет.

– Член партии? – даже с каким-то удивлением произнёс особист, принимая от Дорохова кирпично-красную книжицу.

– Член ВКП (б) с тридцать пятого, – сурово ответил Матвеич, а глаза особиста даже как-то потеплели.

Для меня это факт тоже был понятен, ведь для красноармейца и младшего командира это был самый весомый документ в 1941 году. Если старшина сохранил партбилет, находясь в окружении – для особиста это сильнейший аргумент в пользу его верности присяге. Предатели и дезертиры уничтожали партбилеты в первую очередь. Ведь стоило попасть с таким документом к врагу, и всё – финита ля комедия – коммунистов и комиссаров немцы уничтожали первыми.

– Ты сказал, старшина, что из 624-го полка, а Сиротинин – из 55-го. Как так?

– Вместе выходили, товарищ младший политрук, – ответил Матвеич. – Из моих бойцов – младший сержант Ковбасюк, – он указал на Савелия, – красноармейцы Прудников и Петренко.

Особист кивнул и указал на Вебера:

– А это кто?

– Красноармеец Еремеев, – спокойно ответил старшина. – Из сапёров он. Прибился к нам по дороге.

Младший политрук прищурился, внимательно посмотрел на «сапера»:

– Красноармеец Еремеев, – представился гауптманн. – 162-ой отдельный сапёрный батальон.

Командир заградотряда молча кивнул, протянул руку:

– Документы!

– У меня только вот, товарищ младший политрук… – Еремеев полез в нагрудный карман и достал из него почти пришедшую в негодность бумажку после форсирования реки и купания в болоте. – Больше никаких документов нет!

И тут в моей голове проявилась очередная порция знаний – на этот раз не из памяти Коли, а из моего собственного прошлого. Из тех сотен книг и документов по истории Великой Отечественной, которые я перечитал в своём времени, готовясь к... да чёрт его знает, к чему готовясь. Возможно, просто интересовался.

Немецкая разведка готовилась к войне с СССР весьма и весьма основательно. Что-что, а боши это умеют. Фрицы изучали наши уставы, законы и делопроизводство. По закону «О всеобщей воинской обязанности» каждый боец РККА обязан был иметь документ. Немцы прекрасно знали, что в Красной Армии существовали военные билеты, приписные свидетельства и красноармейские книжки, введённые ещё в далёком 1918 году.

Однако Абвер пропустил один критически важный момент – секретный внутренний приказ Наркома обороны СССР, выпущенный летом 1940 года. Приказом запрещалось выдавать красноармейские книжки бойцам, чтобы данные не достались врагу в случае плена. И немцы об этом запрете так и не узнали.

В результате в начале войны Абвер массово снабжал засылаемых диверсантов идеально сработанными поддельными красноармейскими книжками. Для немцев это было логично – раз у каждого красноармейца должна быть книжка, значит, и у их агента она тоже должна быть.

Но они не знали, что в реальности настоящие красноармейцы в прифронтовой полосе летом сорок первого эти книжки при себе не имели – их хранили в полковых канцеляриях. И вот сейчас Вебер стоял перед особистом, и в его руках была какая-то мятая и вымокшая бумажка.

А красноармейской книжки не было! И этот факт удивил уже меня самого – я-то рассчитывал, что Вебер как раз на этом и проколется. Получалось, что гауптманн был гораздо более подготовленным агентом, чем я о нём думал. И не допустил такого прокола.

– Что это за филькина грамота? – поморщился особист, брезгливо разглядывая бумагу.

– Удостоверение, товарищ командир! – четко отрапортовал Вебер.

– Сам вижу, что таким удостоверением сейчас даже подтереться нельзя… – буркнул младший политрук, аккуратно пряча бумажку в планшет. – Разберёмся. Медальон снимай! И все остальные тоже снимайте!

Собрав «ладанки», особист повернулся к своим бойцам:

– Увести задержанных для дальнейших разбирательств.

Глава 13

Под конвоем нас сопроводили к какой-то землянке, расположенной чуть в стороне от основного расположения части. Завели внутрь, закрыли за собой дверь и оставили подле неё часового. Землянка оказалась тесной, сырой и сделанной на скорую руку.

Убогий интерьер был мне до боли знаком, как, впрочем, и любому бойцу, кому довелось провести немало времени на передке. Хоть и пробежали десятилетия между этой войной и той, о которой я никак не мог вспомнить, но военные землянки так и не изменились.

Пахло здесь влажной землей, дешевым табаком-махоркой и легко узнаваемым кисловатым запахом человеческого пота и немного кровью. Теперь вот, с нашим здесь заключением, будет еще благоухать и Душатинской трясиной. Но, к счастью, мы к этим ароматам успели принюхаться.

Бойцы тут же без сил попадали на сколоченные вдоль стен широкие нары, только старшина уселся с самого края, привалившись спиной к стене и положив пустые руки на колени. Никто не роптал – все слишком вымотались, да и понимали, что так и должно быть с распростёртыми объятиями их никто встречать не будет.

Прошло минут сорок, когда дверь, сколоченная из толстых необструганных досок, со скрипом распахнулась. На пороге появился тот самый молодой особист с перебинтованной головой.

– Дорохов! На выход! – распорядился он.

Матвеич спокойно поднялся, поправил ремень, пилотку и, слегка прихрамывая, шагнул за порог. Дверь за ним зарылась с тем же мерзким звуком. Нервное напряжение в землянке нарастало – все прекрасно понимали: вот сейчас и начнется та самая «фильтрация». Память на этот счет мне была доступна, и я прекрасно помнил, как в моем времени в документалках и прессе рассказывали об этих процессах.

Проверкой занимались Особые отделы дивизий и армий прямо в прифронтовой полосе. Обстановка была накалена до предела. Фронт рушился, немцы непрестанно давили, продвигаясь вперед, создавая котлы. Особисты работали на износ, выискивая шпионов, дезертиров и «трусов».

В такой нервной обстановке у них не было времени на долгие разбирательства – каждого бойца, вышедшего из окружения, по умолчанию, считали подозрительным, пока было не доказано обратное. Конечно, случались фатальные и трагические оплошности, ломавшие людям судьбы. Но я наделся, что в нашем случае всё будет иначе.

– Ну, Матвеича-то точно отпустят, – тихо сказал Савелий, вытирая потное лицо рукавом. – Не может такого быть, чтобы не отпустили…

Никто ему на это не ответил, и здоровяк принялся мерить шагами тесное пространство землянки. а мы продолжали ждать. Время взаперти тянулось предательски медленно. Кто-то из бойцов задремал, кто-то ворочался на жестких нарах с боку на бок. Я же не спал, пытаясь выстроить в голове четкую схему разговора с особистом.

Кое-что из Колиной жизни всплывало, но не всё и кусками. Моя легенда была крепкой, но не безупречной. Одежда, немецкий автомат, пистолет, гранаты – всё это вызывало вопросы. Ведь болтался же я где-то всё это время в одиночку? Болтался! Так где гарантия, что меня самого не завербовали?

И главное – Вебер. Как так умудриться его сдать, чтобы самому не вызвать обоснованных подозрений? Особисты в сорок первом основательно перестраховывались. Но у меня были факты – железные и неопровержимые. Так что прорвусь!

Еще через час дверь снова открылась.

– Ковбасюк на выход! – распорядился младший политрук.

– Ну, братцы, если что – не поминайте лихом, – произнёс Савелий, пожав всем руки.

Он вышел, а мы остались ждать дальше.

– Хоть бы пожрать дали… – пробурчал Петренко. – Или своё оставили… – вспомнил он о еде, которой нас снабдили старушки из Самолюбово. Хотя, если по-честному, большая часть этой еды после купания в болоте, пришла в полную негодность.

Прошло еще около получаса и на «беседу» дёрнули Прудникова, а еще через полчаса и Петренко. В землянке мы остались вдвоём с Вебером. Гауптманн выполз из своего тёмного угла и передвинулся поближе ко мне. От него ощутимо тянуло болотной тиной, как, впрочем, и от меня самого.

– Слышь, братишка, – тихо произнес он, – нам с тобой, похоже, тяжелее всего придётся. Так-то Матвеич за своих бойцов поручится, а вот с нами он всего-то несколько дней пробыл. Как пить дать, эти особисты могут нас за дезертиров принять. Сам же знаешь, как у них с этим – кого-то обязательно надо предателем назначить…

– А ты не предатель? – глядя ему в прямо глаза, так же тихо спросил я.

Вебер замер, буквально на какую-то долю секунды, впиваясь в меня взглядом. Но если я бы точно не знал, что он тот, кто он есть, я бы, возможно, этого и не разглядел.

– С дуба рухнул, пушкарь? – вполне натурально изобразил он возмущение. – Какой я тебе предатель? За это можно и в морду получить!

Ответить я не успел – дверь открылась снова.

– Сиротинин! На выход! – распорядился всё тот же особист.

Я поднялся и вышел из землянки. Лейтенант молча повел меня дальше, вглубь расположения полка – в один из устроенных блиндажей. Когда мы вошли, за столом, сколоченным из ящиков из-под снарядов, сидел мужчина лет сорока. Лицо у него было серым от недосыпа, глаза – тяжелыми, навыкате. На столе – полевая сумка, пепельница, набитая окурками, и раскрытая записная книжка.

Батальонный комиссар, определил я по «чистым» – без эмблемы рода войск – малиновым петлицам с чёрным кантом и двумя рубиновыми «шпалами», как называли покрытые эмалью прямоугольники, соответствующие по званию майору РККА.

Главным же отличием политрука от командного состава были нарукавные знаки – на обоих рукавах гимнастёрки, чуть выше обшлага, красовались красные пятиконечные звёзды с вышитыми золотой нитью серпом и молотом внутри. Рядом на столе лежала фуражка защитного цвета с малиновым околышем и красной эмалевой звездой.

– Садись, – коротко бросил комиссар, не поднимая глаз от записной книжки.

Я сел на ящик, стоявший напротив стола. Младший политрук остался стоять за моей спиной у входа.

– Сиротинин Николай Владимирович? – начал с простого вопроса особист, наконец подняв на меня взгляд и положив перед собой мой весьма потрёпанный комсомольский билет.

– Да, товарищ батальонный комиссар! – четко ответил я. – Старший сержант Сиротинин, наводчик орудия... – И я вывалил комиссару все свои установочные данные. Благо, память Коли это позволяла.

– А скажи-ка мне… – он нарочно сделал затяжную паузу, – гражданин… возможно Сиротинин… А почему я тебе верить должен?

– Так у вас же вон – мой комсомольский билет, товарищ батальонный комиссар… – пришлось как следует постараться, чтобы как можно натуральнее изобразить удивление. – Почему же я тогда… «возможно Сиротинин»?

– Да таких билетов у вас в Абвере по сто штук на дню штампуют, – пожал плечами особист.

– В каком еще Абвере? – «опешил» я, постаравшись как можно сильнее выпучить глаза.

– Amt Ausland/Abwehr im Oberkommando der Wehrmacht, – произнёс по-немецки комиссар. – Ist das klarer? (Управление иностранной службы и контрразведки Верховного командования вермахта. Так понятнее?)

– Не понимаю, о чем вы, товарищ…

– Ты мне тут придуриваться брось! – неожиданно заорал комиссар, саданув кулаком по столу. – Отвечать: кем был завербован! С какой целью пытался внедриться в ряды Красной армии! Или я тебя, сволочь фашистская, прямо тут шлёпну! Прямо вот сюда! – Он резко поднялся и ткнул мне указательным пальцем прямо в лоб. – Ну, говори, сука!

– Ну, это уже точно перебор, товарищ батальонный комиссар! – неожиданно вмешался в наше «живое общение» смутно знакомый мне голос, идущий от двери.

Вернее, знакомый не мне, а Николаю – проснулась еще одна частичка памяти моего реципиента. Я резко обернулся – в дверном проёме стоял мужчина лет тридцати пяти, среднего роста, худощавый, но жилистый. Лицо – с резкими, волевыми чертами, типичными для выходца с Дальнего Востока: высокие скулы, прямой нос, тёмные, почти чёрные волосы.

Глаза – узкие, тёмные, с лёгким прищуром, весело поблескивали, глядя на меня. На голове повязка, из-под которой в районе лба проступало кровавое пятно, и рука на перевязи. Подбородок – волевой, на губах застыла радостная улыбка до самых ушей.

На нём была помятая, запыленная гимнастёрка капитана РККА, с петлицами черного цвета и перекрещенными пушками, воротник расстёгнут – видно, что человек не на параде, а на передовой – тут уж не до китайских церемоний.

Я узнал его сразу – это же «мой» батяня комбат – капитан Ким Николай Андреевич.

Это тот самый капитан Ким, с которым мы вдвоём (вернее с Николаем, но я старался полностью слиться с памятью своего реципиента, и по-настоящему почувствовать себя именно Колей Сиротининым) приняли на себя первый удар их танковой колонны у моста через Добрость.

Именно вдвоем из нашей замаскированной во ржи сорокапятки мы подбили первые машины врага, создавшие ту самую злосчастную для них пробку на переправе. И именно с ним мы пережидали первый минометный удар фрицев по нашей позиции.

Мне (Коле) повезло, а вот капитану осколками мины рассекло лоб и основательно распотрошило плечо. Кровь тогда залила ему пол-лица, но он даже не охнул, а лишь сплюнул на землю красную слюну и, цепляясь за станину орудия, поднялся на ноги.

– Сиротинин! – хрипло бросил он тогда, пытаясь вытереть кровь рукавом гимнастёрки. – Задача мы выполнили – мост заблокирован! Отходим к своим! Это приказ, старший сержант!

Но Коля тогда не ушёл, потому что в ящиках рядом с пушкой оставалось ещё несколько десятков снарядов. А немцы, судя по рёву моторов, только подтягивали резервы. И если сейчас отступить – весь их сегодняшний труд может пойти насмарку. Колонна просто разгребёт пробку и попрёт дальше, сметая всё на своём пути.

Наскоро перевязав комбата, Коля посмотрел Киму в глаза и твердо заявил:

– Товарищ капитан, рана серьёзная – вы идите! А то, того и гляди, кровью истечёте. А я еще пару снарядиков воткну фрицам в одно место и вас догоню… Жалко, что такое добро пропадёт! Разрешите, товарищ капитан?

Ким долго смотрел на своего старшего сержанта, временами переводя взгляд на ящик со снарядами. Потом он кивнул, хлопнув Колю по плечу здоровой рукой:

– Хорошо, Коля… только не затягивай тут! Пару снарядов – и всё – за мной! Себя береги – нам еще эту погань обратно в Берлин гнать!

Капитан, пошатываясь, ушел, а Коля остался. Вот только он не ушёл, выпустив по фашистам пару снарядов. Не ушёл и после – выпустив еще десяток – он бил по врагу два с половиной часа, пока не свалился, изрешечённый осколками у покорёженной станины своего орудия. докурив

– Совсем осатанел что ли, Федор Игнатьевич? – Капитан Ким решительно шагнул в землянку, подвинув плечом младшего политрука, всё так же стоявшего у входа. – Понимаю, работа нервная, так и у всех сейчас не сахар. Ты ж мне обещал просто с ним поговорить…

– Перегнул немного, Николай Андреевич… – признал особист, потирая затекшую шею. – По накатанной понесло – совсем отдохнуть некогда…

– Колька, черт живучий! – Кинулся ко мне комбат с распростёртыми объятиями, вернее с одной рукой – вторая у него почти не двигалась. Он стиснул меня здоровой рукой и выдохнул:

– А мы ведь с ребятами тебя уже похоронили… А он, вот он… Герой! Таких просто так не убьёшь…– Голос капитана прервался, мне даже показалось, что он шмыгнул носом.

– Товарищ капитан, а вы как здесь? – чтобы не стоять столбом и как-то поддержать разговор, спросил я.

Комбат меня отпустил и уселся на ящик рядом с комиссаром.

– Так остатки нашего 55-го полка сейчас к 6-ой стрелковой дивизии прикрепили, а она вон там, – он махнул рукой в одном, только ему известном направлении, – за березовой рощей стоит. Если бы чуть левее выходили, то как раз на наших бы ребят наткнулись… Повезло, что товарищ батальонный комиссар знал про наш 55-ый, и сразу гонца к нам заслал, чтобы твою личность подтвердили. Я, как услышал про тебя, так сразу и кинулся… Не верил, но надеялся… А ты вправду живой! Колька, живой, паразит! – И комбат опять полез ко мне обниматься.

– Разрешите доложить, товарищ капитан, про дальнейшее ведение боя…

– Да чего там докладывать, – отмахнулся Ким, – про твои художества мне всё известно – разведка уже всё доложила. Конечно, за нарушение приказа тебя бы под губу суток на трое… – Он погрозил мне кулаком. – Но за подбитых одиннадцать танков, семь уничтоженных бронемашин и несколько десятков живой силы …

– Сколько?! – Комиссар даже с места привстал, а его серое и усталое от недосыпа лицо вытянулось от удивления. – Брешешь!

– Там не все мои, товарищ капитан, – произнес я, – несколько штук мы вместе подбили.

– Да ты не прибедняйся, Коля – о твоих подвигах в полку уже настоящие легенды ходят! Так что вместо ареста буду на тебя представление к высокой награде писать…

– Вот только в то, что ты живым выбрался из этой мясорубки, до сих пор поверить не могу… – честно признал капитан. – Мне-то, считай, повезло – наткнулся на полуторку, у которой баллон пробило… Вместе с ними и выскочил. А своим ходом – вообще гиблое дело.

– Да кабы самому понять, – пожал я плечами. – Контузило меня сильно, товарищ капитан, – ответил я ровным голосом, стараясь смотреть прямо комбату в глаза. – А очнулся в бане, у старика из Сокольничей. Форма в клочья, а на мне ни царапины… – Я начал потихоньку выдавать комиссару легенду.

– Гражданским тоже у этого деда разжился, – уточнил особист, что-то записывая в блокнот, но скорее по привычке. – Как звали старика?

– Трофимыч, – ответил я. – Больше ничего о нём не знаю. А одеждой меня одна из жительниц снабдила – Вержбицкая Ольга Борисовна – мы с ней еще до танковой атаки познакомились, когда в Сокольничах квартировали.

– А немецким автоматом, «Вальтером», гранатами, и планшетом с картой тебя тоже старик из Сокольничей снабдил, или эта… – он заглянул в блокнот – записывает всё-таки, – Вержбицкая?

– А это я уже после у фрица отработал… – Я прикусил язык – так в этом времени никто не выражался. Но было поздно.

– Отработал, значит? – Особист усмехнулся и качнул головой, а затем потянулся за папиросой. – Слово-то какое придумал. Побольше бы нам таких отработчиков! – выпустив струю сизого дыма в потолок блиндажа, произнёс он. – Курите, товарищи! – предложил он, подвинув ко мне пачку «Дюбека».