Текст книги "Дотянуться до легенды. Трилогия (СИ)"

Автор книги: lanpirot

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 43 страниц)

Дотянуться до легенды 2

                                         

Глава 1

Квартира учителя была тесной, пахнущей старыми книгами и керосином, но зато отдельной и расположена не в общем коридоре. На вешалке висели только мужские вещи – ничего женского или детского. Так что агент не женат, либо семья уже отправилась в эвакуацию. Но, судя по обстановке в квартире – женской руки здесь вообще не чувствовалось.

– Проходите, товарищ Панкратов, – произнёс Зубов, приглашая меня в небольшую комнату, заставленную книжными шкафами.

На столе – стопки тетрадей, чернильница, несколько учебников, керосиновая лампа с матовым стеклом.

– Присаживайтесь, – произнёс Зубов, указывая на стул. – И рассказывайте всё по порядку.

Я сел и глубоко вздохнул. Рассказывать пришлось долго – с самого момента, как мы покинули расположения части и добирались в город. Зубов слушал внимательно, не перебивая, лишь изредка уточняя некоторые детали. Особенно место дислокации диверсантов. Когда я закончил, он долго молчал, поправляя пенсне.

– Понятно, – произнёс он наконец. – Значит эту группу можно брать?

– Можно, – кивнул я, – но есть огромное «но» на этот счет…

– И какое же, позвольте спросить?

– На самом деле группа намного больше, чем Вебер, Профессор и Айболит. Я даже не знаю, сколько их вообще, – признался я. – Видел еще двоих в Подоле… Но есть подозрение, что их больше. Намного…

Зубов вновь задумался, глядя в окно.

– Но ведь именно Вебер, Профессор и Айболит – являются руководящим звеном? – произнёс он.

– Да, так и есть. Их можно брать прямо сейчас… Но где гарантия, что остальная часть группы, оставшаяся на свободе, не будет координироваться немцами удалённо – по рации.

– М‑да, такое тоже возможно.

– Не лучше ли будет ликвидировать их одним махом, когда я узнаю, где скрываются остальные? К тому же, мне пока ничего не известно об их планах.

– Вы понимаете, товарищ Панкратов, что такие вопросы не в моей компетенции, – произнес учитель. – Я просто связной… Я передам вашу информацию, но что решит руководство… – Он развёл руками.

– Понимаю… Тогда мне надо возвращаться на базу, пока еще есть шанс, что диверсанты меня не заподозрят… И еще, Пётр Михайлович, сегодня мне, можно так сказать, повезло добраться до вас… Но больше этого может не получиться – глаз с меня пока не спускают. Когда еще мне доверят действовать в одиночку? Нам нужно придумать, как обмениваться информацией.

– Это, конечно, проблема… У нас есть несколько способов, но в вашем случае это тоже…

– Какие способы? – перебил я его.

– Первый – тайники. В городе есть несколько заранее оборудованных мест – вы оставляете там записку, я забираю. Адреса и схемы я вам дам…

– Еще какие варианты?

– Явки. У нас есть несколько проверенных людей на местах – вы подаёте им условный знак, они передают мне, что вам срочно нужно встретиться…

– В секторе, где находится база диверсантов такие люди есть?

– Увы, это частный сектор… – развел руками Зубов. – Ну, и остаётся еще телефон…

– Ладно, – вздохнул я, – как‑нибудь выкручусь… Давайте ваши тайники и явки с паролями.

Зубов быстро продиктовал мне адреса трёх тайников, находящихся поблизости от базы диверсантов и описал внешность двух ближайших «явок». Я запомнил – записывать было смертельно опасно.

– Удачи, товарищ Панкратов. И… берегите себя, – тихо произнёс учитель, крепко пожимая мне руку.

– Не подведу, Пётр Михайлович.

Выйдя на улицу, я глубоко вдохнул – оставалось самое сложное – вернуться к волкам в логово и сделать вид, что ничего не случилось. Путь в частный сектор, где располагалась база диверсантов, показался мне длиннее обычного. Каждый встречный патруль заставлял напрягаться, но я шёл уверенно, не пряча взгляд, изображая частного гражданина, спешащего на работу.

Вот он, покосившийся забор, заросший плющом. Я открыл калитку и ступил на заросшую травой дорожку. Из‑за угла дома вышел «Профессор», небрежно поигрывая зажатым в кулаке «ТТ». А ребятки‑то, похоже, с самого утра ожидали облавы.

– Вернулся, значит, Пушкарь? – спросил худой диверсант, сверля меня бесцветным взглядом.

– Вернулся… – выдохнул я, стараясь, чтобы голос звучал максимально облегчённо. – Сам не верю, как ушел… А Максим Константинович… Он как?

– Максим Константинович в норме, – произнёс Макс фон Вебер, выходя из дома. – А ты как уцелел, Пушкарь? – Из‑за второго угла дома вышел Айболит с ППД наперевес. – А то мы тут уже чекистов по наши души ждали.

– Максим Константинович… – Я судорожно сглотнул, изображая растерянность и остаточный страх. – Я думал, всё, кирдык мне…

– Как оторвался от патруля? Где пропадал? Рассказывай! – жестко произнёс Вебер, закуривая. – А то мы думали, что тебя уже в застенках НКВД потрошат, – усмехнулся Айболит, заталкивая меня в избу и усаживая на табурет.

Подручные немца, как и сам Вебер, тоже уселись вокруг стола.

– В темноте нога за корягу зацепилась, – начал я свой рассказ, – я мордой в землю… Патрульные мимо проскочили – они меня не видели, за Максимом Константиновичем гнались…

– А чего ж ты не стрелял? – криво усмехнулся Айболит, вытащив нож из сапога, и принявшись демонстративно ковырять им ногти.

– Да хрен бы я попал в такой темноте‑то! – вполне себе резонно парировал я претензию здоровяка. – И себя бы выдал, и Максима Константиновича не спас!

– Ладно, – кивнул Доктор, – а дальше что?

– Отполз в кусты, потом выбрался из сада и в каком‑то старом сарае затаился… Ну, а как рассвело, вышел и смешался с толпой… Ну, и сюда пока дорогу нашел – города‑то я толком и не знаю. Чего я там бы в темноте увидел.

Во время всего моего рассказа Вебер не сводил с меня пристального взгляда. Я старался говорить спокойно, но нервишки были взвинчены. Но это нормально, так‑то пережил очередное смертельное приключение.

– Доктор, – наконец произнёс Вебер повернувшись к уголовнику. – Накорми этого бедолагу, и выпить налей. Можешь расслабиться, Пушкарь, ты всё правильно сделал! Всё могло быть гораздо хуже. – И немец вышел из избы.

Айболит тут же засуетился, доставая из печи чугунок с чем‑то горячим и пахнущим. На стол полетели краюха чёрного хлеба, миска с варёной картошкой, щедро присыпанной укропом, и графин с прозрачной жидкостью.

– Жри, фраерок, не стесняйся, – хмыкнул Доктор, пододвигая ко мне миску. – Хозяйка с утра на всех наготовила. Мы недавно похавали, так что в одинокого налетай… Хотя, самогонки я с тобой, пожалуй, намахну… Профессор, ты с нами?

– Нет, пейте сами – мне еще печати рисовать… – Мотнул головой диверсант. – И ты, Айболит, сильно не нажирайся – мне твоя помощь понадобится.

Я и не думал стесняться – желудок за последние сутки напоминал о себе такими руладами, что, казалось, он сейчас сам себя переварит. Хлеб был чуть зачерствевшим и горьковатым, но картошка с укропом пошла «на ура».

Самогон же оказался на редкость дрянным, но уголовник пил его с удовольствием, даже причмокнул губами. Профессор, до этого молча сидевший у стены, поднялся.

– Хватит бухать, Айболит, – бросил он коротко, – пойдём уже.

Доктор кивнул, вытирая руки о штанину, и они синхронно направились к люку в подпол. Крышка скрипнула, и оба скрылись внизу, оставив меня наедине с едой и выпивкой. Пить я больше не стал, а вот на еду навалился как следует. Наевшись, я вышел во двор.

Вебера я нашел у стены того же сарая, в которую он методично вгонял метательный нож. Вебер, услышав мои шаги, отвлёкся.

– Чего тебе, Пушкарь? – произнёс он, отирая рукавом пот со лба. – По лицу вижу, что хочешь спросить, но не решаешься. Давай, говори, чего беспокоит?

Мы опять уселись на лавку и закурили.

– Да так… – пожал я плечами. – Мысли разные в голову лезут… – Я затянулся цигаркой, выпуская дым тонкой струйкой. Потом, решив, что терять нечего, посмотрел ему прямо в глаза. – Максим Константинович, – произнёс я, – а почему вы меня с собой ночью взяли? Почему не Айболита, и не Профессора? Они же ваши люди, проверенные… А я – так, случайный пассажир, как Доктор говорит.

Вебер не ответил сразу, а после того как сделал несколько затяжек и воровато огляделся по сторонам.

– Твоя правда, Пушкарь, – наконец произнёс он. – Профессор и Айболит – мои люди. Проверенные. Но… – он сделал паузу. – Профессору я, возможно, доверил бы эту тайну. Он – человек образованный, с понятиями. Дворянского происхождения. Он понимает, что такое честь, и что такое род. Но Профессор – тот ещё идеалист, у него отец в тридцать восьмом расстрелян. Он и на комиссаров зол, но и на меня тоже – за то, что я его в эту игру втянул. А вот Айболиту…

– Совсем не доверяете?

Вебер криво усмехнулся:

– Бывшему уголовнику, медвежатнику, который всю жизнь чужие сейфы вскрывал? Нет. Это такое искушение, от которого даже самые верные люди могут потерять голову. Ведь с таким запасом он может на дно залечь, сменив легенду, документы, да и вообще в Аргентину свалить, или куда подальше.… Да и большую часть агентов, таких же уголовников, как и он сам, именно Айболит и подтянул. А за такой куш, они и наших, и ваших на лоскуты порежут…

– А я? Почему доверили мне?

– Тебе? А тебе было всё равно, как я и предполагал. Даже в том подвале ты смотрел на эти драгоценности так, словно это обычные камушки. Ни жадности, ни зависти, ни даже любопытства. – Он затянулся, выпуская дым медленно, словно взвешивая каждое слово. – Ты другой, Пушкарь… Ты словно не от мира сего… Я даже не могу сформулировать, что в тебе не так, – признался он. – Но глотки из‑за золота ты резать не будешь.

Я почувствовал, как по спине пробежал холодок – хреновый из меня разведчик. Вон, как легко меня грёбанный немец вычислил, что я попаданец. Только ему в голову не может это прийти, потому что это – за гранью человеческого понимания.

– В общем, иди отдыхай, Пушкарь, ночка у нас была тяжёлой, – произнёс он, поднимаясь со скамейки и вновь берясь за нож.

Я поднялся, бросил окурок в траву. Потом, уже на ходу, оглянулся – Вебер снова стоял у стены сарая, метая ножи. Глухой, сочный стук клинка о дерево, потом ещё раз, и ещё. Я зашёл в избу, Профессор и Айболит всё ещё были в подвале – из которого ощутимо потягивало химикатами.

Я разделся и лёг в кровать. Пытаясь обдумать услышанное – Вебер мне доверился. Он рассказал мне то, что не рассказал своим людям. И это было хорошо, но расслабляться не следовало. Еще бы выяснить, какие у него дальнейшие планы, и узнать, где обитают остальные члены диверсионной группы, а потом уже можно будет нанести смертельный удар. Я закрыл глаза, и сон пришёл быстро – тяжёлый, без сновидений.

Вечер того же дня выдался на редкость тихим, когда я, наконец, продрал от сна глаза. Вскоре вся группа диверсантов собралась за столом – все они предпочитали придерживаться железобетонного правила – война войной, а жратва по расписанию.

Вебер этому нисколько не препятствовал, даже поощрял – ведь в первые дни войны фрицы и на фронте старались придерживаться привычного порядка с едой и отдыхом.

Я сидел за столом, уплетая картошку с тушёнкой, и невольно усмехался про себя. В моём времени я перечитал уйму мемуаров и дневников – как советских солдат, так и немецких офицеров. И все они сходились в одном: Вермахт в сорок первом воевал строго по «европейскому» графику, напоминая отлаженную гражданскую машину.

Начальник немецкого Генштаба Франц Гальдер, да и сам Гудериан в своих дневниках требовали жестко соблюдать режим, чтобы сохранить физическое здоровье солдат для глубокого Блицкрига. Немцы считали ночной бой неэффективным из‑за потери управления.

– Итак, – произнёс Вебер, отставляя пустую тарелку. – Завтра начинается активная фаза нашей операции.

Все подняли глаза, ожидая продолжения. Даже Айболит перестал жевать и внимательно посмотрел на гауптманна.

– Айболит, пора растолкать наших агентов, – продолжил гауптманн, – а то они совсем обленились.

– С утра растормошу, – пообещал Айболит. – А что делать надо? Может, у них всё «на мази»…

Вебер поморщился, фени уголовника он не переваривал катастрофически, но на это раз делать ему замечаний не стал. Распорядившись убрать со стола всю еду, он развернул там большую карту Рославля. По ней были нанесены красным карандашом пометки: мосты, склады, казармы.

– Задача на завтра, двадцать седьмое июля, – начал он, водя пальцем по карте. – Проинспектировать подступы к мосту через реку Остёр. Пошлёшь туда кого‑нибудь, – он ткнул пальцем в Айболита, – пусть зафиксируют посты охраны, расположение огневых точек, пулемётных гнёзд, график смены часовых. Всё до мелочей. Понятно?

– Понятно, – кивнул Доктор, – Корявый и Фича раз в неделю там отираются. Если какие изменения произошли – враз срисуют.

– Дальше, – продолжил Вебер, – надо выявить точные места заправки техники 28‑й армии на автобазах. Сколько резервуаров, где подъезды, какая охрана?

– Замётано! – кивнул Айболит. – Для настоящего босяка дело нехитрое…

– Ты опять за своё? Нормально разговаривай! – осадил уголовника гауптманн.

– Виноват, забылся, – ответил Доктор.

– Двадцать восьмого и двадцать девятого, – продолжил Вебер, – разворачиваем нашу подпольную лабораторию на полную мощность. Профессор, ты заготавливаешь бланки финальных документов… Ваш информатор в городской комендатуре еще не раскрыт?

– Нет, Максим Константинович, – тихо отозвался Профессор. – Мы старались не дёргать его лишний раз, чтобы в условленный момент у нас была полная информация о комендантских пропусках. А задумка чекистов с цветовыми маркерами пропусков стоила нам очень дорого.

– Тридцатого, – голос Вебера стал ещё жёстче, – уточнить всё, что возможно, про ВЧ‑связь. Чтобы не было никаких оплошностей! – Тридцатого июля нужно провести операцию по подрыву заправочных пунктов…

– Максим Константинович! – неожиданно прервал гауптманна Доктор. – Да у нас, нахрен, столько людей не будет, сколько вы тут всего напланировали! Вам, может, в Абвере, кажется, что всё легко и просто, только под советские пули нам идти!

– А ты постарайся, Айболит! – жестко ответил Вебер. – Рейх тебя не забудет! Вы тут и так два года штаны протирали на всём готовом! Пришла пора отдавать долги! Продолжим: тридцать первого – за двенадцать часов до начала немецкого наступления мы должны повредить кабель правительственной ВЧ‑связи – тем самым лишить штаб Качалова[1] оперативной информации из Москвы.

– Наступление назначено на первое августа? – переспросил Профессор.

– Да, – Вебер снова посмотрел на карту, – это дата начала генерального наступления Гудериана на Рославль. Дальше не заглядываю – как пойдет… Но мы должны сеять панику в рядах отступающих советских частей. А что они будут отступать – никаких сомнений. В ночное время, – продолжил он, – нужно наладить целеуказание уцелевших узлов обороны города для наших бомбардировщиков…

– И это всё? – даже с некоторой иронией поинтересовался Профессор.

– А если наша группа умудрится сохранить мост через реку Остёр от подрыва красными, можете надеяться на одну из высших наград Рейха – Железный Крест! Вот теперь на сегодня всё! – подытожил Вебер, поднимаясь из‑за стола.

Профессор откашлялся:

– Ну, и аппетиты у вас герр гауптманн…

– Аппетиты, Профессор, у Рейха, – усмехнулся Вебер, сворачивая карту. – А мы с вами лишь инструмент в его руках. И если инструмент плохой, и не справляется с задачей – его выбрасывают. Надеюсь, вы это понимаете? Профессор молча кивнул, а Айболит лишь криво ухмыльнулся, но промолчал – спорить с гауптманном он больше не рисковал.

– Всё, господа, – Вебер хлопнул ладонью по столу. – Завтра подъём будет ранним. А сейчас – наслаждайтесь последними часами спокойствия. Гутен абент, господа!

[1] Владимир Яковлевич Качалов – советский военачальник, генерал‑лейтенант, который в начале Великой Отечественной войны командовал 28‑й армией. Под Рославлем в июле – августе 1941 года его армия вела тяжелейшие оборонительные и наступательные бои, сдерживая продвижение немецких войск на Москву. Генерал Качалов погиб в бою под Рославлем 4 августа 1941 года во время прорыва из окружения.

Глава 2

Вебер вышел из‑за стола, прихватив с собой карту, и направился к двери. На пороге обернулся, скользнул холодным взглядом по своим подручным:

– И не вздумайте расслабляться. Никакого самогона! Завтра с утра – Корявого и Фичу ко мне. А ты, Доктор, проследи, чтобы все были в полной готовности.

Дверь за Вебером закрылась и воцарилась тишина.

– Будет сделано, герр гауптманн, – буркнул Айболит, не поднимая глаз от стола.

Он посидел неподвижно ещё несколько секунд, гипнотизируя только одному ему известную точку на столе, где только что лежала карта. Потом тяжело выдохнул, сплюнул на пол и откинулся на спинку стула.

– Ну и задачку нам барин подкинул, – протянул он, проводя ладонью по лицу. – Мост, склады, кабель, целеуказание… Да он охренел, ей‑богу! Мы и на половине задач пупки надорвём!

Профессор молча поднялся, подошёл к окну и отодвинул край занавески, выглядывая во двор.

Убедившись, что Вебера уже не видно, он вернулся к столу и сел на своё место.

– Барон знает, что делает… – тихо произнёс худосочный диверсант. – Задачи он, конечно, поставил сложные, но вполне выполнимые. Если действовать грамотно…

– Грамотно! – фыркнул Айболит. – Ты мне тут не заливай, интеллигент хренов. Грамотно – это когда ты сидишь в тёплом подвале возле буржуйки и рисуешь свои грёбаные печати.

А я‑то с какого‑то хрена должен своих корешков под пули посылать. Мост через Остёр отбить и не дать взорвать, говоришь? Да там же охрана, мама не горюй! Каждый куст простреливается!

– Я видел схему – обычный взвод РККА, – возразил Профессор, однако, без особой уверенности. – Да твои волчары их в момент перебьют. Если действовать будут аккуратно, а не как всегда…

– Аккуратно! – передразнил его Доктор, презрительно наморщив губы. – Когда пули возле уха свистят, как‑то не до особой аккуратности становится.

Профессор нахмурился, но не стал спорить. Он достал из кармана пачку папирос, вытянул одну и закурил, выпуская дым тонкой струйкой.

– Ты всегдапреувеличиваешь опасность, Доктор, – произнёс он наконец. – Вебер не стал бы рисковать зря – другой группы у него нет. Он просчитал всё до мелочей.

– Просчитал… – криво усмехнулся уголовник. Потом вдруг поднял глаза и посмотрел на меня – пристально. – А ты чего молчишь, Пушкарь? – спросил он. – Тебе с нами тоже под пули идти придётся.

Я пожал плечами, стараясь выглядеть максимально безразлично.

– А ты меня не пугай, Айболит! – ответил я. – Я из такой мясорубки недавно выполз, затем меня свои же чуть не расстреляли, потом вы представление устроили… Но для меня‑то оно реальным было. Я вообще чудо, что живой. Поэтому сижу на жопе ровно и не рыпаюсь. И тебе того же советую.

– Сидишь, значит, – хмыкнул Айболит. – Ну, сиди‑сиди… Слушай, а куда вы с бароном вчера ночью шастали? Вернулись, а ничего не рассказывали… Ну, кроме того, что вас чуть не повязали…

Я посмотрел на Профессора – тот молчал, но было видно, что ему тоже интересно. Пришлось отвечать.

– А ничего интересного и не было, кроме этой погони с перестрелкой, – произнёс я. – К своему бывшему особняку немец ходил. Библиотека там сейчас.

– К особняку? – переспросил Айболит, приподнимая бровь. – И зачем он туда попёрся?

– Ностальгия замучила, – усмехнулся я, решив молчать про драгоценности. – Сказал, что хочет посмотреть, что там, да как…

– А тебя взял на шухере постоять? – продолжал допытываться Айболит.

– Хрен его знает, что он там себе думал? – опять пожал я плечами. – Но так и было. Мы ничего и сделать не успели, когда патруль нарисовался.

Айболит хмыкнул, продолжая крутя в пальцах нож.

– Ностальгия, говоришь… – протянул он задумчиво. – Не, фраерок – барин просто так ничего не делает. У него на всё есть причина, только нам она неизвестна.

Профессор, до этого молчавший, повернулся от окна и посмотрел на нас.

– Ты опять себя накручиваешь, Доктор, – произнёс он спокойно. – Вебер взял Пушкаря, потому что ему нужен был человек на шухере. И всё. Не надо искать чёрную кошку в тёмной комнате, особенно если её там нет.

– Нет? – усмехнулся Айболит. – А ты уверен, Профессор? А ты уверен, что этот… нас просто так в расход не посылает? Может, он нас хочет подставить? Чтобы внимание отвлекли на себя? Может, ему нужно, чтобы мы все сдохли, а у него здесь еще группа таких же идиотов имеется? Или вообще немцев…

– Не неси чушь, Доктор, – нахмурился Профессор. – В нас немцами вложено столько сил и средств…

– Может пора сваливать, Профессор?

– И куда ты свалишь с голым задом? – усмехнулся Профессор. – Не красные, так немцы тебя найдут и пристрелят. Нам некуда сваливать, Айболит! Мы оба в дерьме. Ну, а с немцами у нас есть хоть какой‑то шанс на нормальную жизнь в будущем.

Лицо уголовника потемнело, но он не стал спорить. Он знал, что Профессор прав. А я знал, что у этих тварей нет никакого будущего, и я постараюсь этому поспособствовать всеми своими силами.

– Ладно, – произнёс он наконец, тяжело выдыхая. – Понял я. А ты, Пушкарь, – произнёс он тихо, – смотри, не болтай лишнего. Немцу на наши проблемы плевать. Ферштейн?

– Замётано, Доктор.

Айболит поднялся из‑за стола, потянулся и зевнул.

– Ладно, фраерки, – произнёс он. – Хватит трепаться. Завтра с утра подъём ранний. Пойду, пройдусь до параши, а потом спать. – С этими словами он вышел, хлопнув дверью.

В комнате повисла тишина. Профессор сидел у окна, молча куря и глядя в темнеющий двор. Я остался сидеть за столом, обдумывая произошедший разговор. Айболит не зря нервничал и бесился – список смертельных заданий, озвученный Вебером, действительно казался неподъёмным.

Теперь, когда планы Вебера мне были известны, нужно было придумать, как всё это сообщить Зубову. Ведь любая моя отлучка может всколыхнуть подозрения Вебера с новой силой. Пока что меня он выделяет из всех своих подручных, раз даже доверил тайну фамильных сокровищ.

Вот только мне до сих пор непонятно, для чего он меня с собой таскал? Неужели не мог все в одиночку провернуть? Наверное, были у него на этот счет какие‑то сомнения, что не справится он в одного. Вот и дёрнул с собой самого никчемного из своих подручных.

Если что, меня и пришить можно в любой момент – ведь он при этом ничего не потеряет – опыта диверсионной работы у меня кот наплакал. Но он‑то и не догадывается (хотя какие‑то невнятные предчувствия о том, что я «не от мира сего», у него имеются), что в теле обычного советского паренька совершенно другой человек, с совершенно другим багажом знаний и опыта.

Я поднялся из‑за стола и, кивнув Профессору, вышел из горницы. Худосочный диверсант даже не обернулся – он сидел у окна, задумчиво выпуская дым в открытое окно, и, похоже, был рад остаться в одиночестве. Мне тоже хотелось немного подумать, как передать информацию связному.

Я вышел на крыльцо. Ночь выдалась на редкость тёплой и тихой. Где‑то вдалеке, за городом, глухо рокотало, как при грозе, но небо было чистым – это фронт постепенно смещался к Рославлю. А здесь воздух пах зрелой травой и созревающими яблоками.

Я спустился с крыльца, обошел дом и увидел Вебера. Он сидел на старой скамейке у стены сарая – там, где днём методично вгонял в дерево метательные ножи. Но сегодня ножей не было. Гауптманн сидел, откинувшись на доски стены и смотрел в небо. На звёзды.

Я остановился в нескольких шагах от него, но Вебер не оторвал взгляда от неба, лишь тихо произнёс:

– Не стой столбом, Пушкарь. Садись.

Я устроился рядом, и тоже посмотрел на небо. Мы помолчали. Над головой, в чёрном, как смоль, небе, горели звёзды – яркие, холодные, безразличные ко всему, что происходит на земле. Млечный Путь лёг через всё небо бледной светящейся рекой.

– Красиво, – произнёс я, не зная, с чего начать. – Давно на звёзды не смотрел.

– Красиво, – согласился Вебер.

Мы еще помолчали, погруженные каждый в свои мысли.

– Ты знаешь, Пушкарь, – тихо начал Вебер, – я ведь тоже на звёзды последний раз смотрел именно здесь, в Рославле… И после семнадцатого – больше ни разу, чтобы вот так…

Он вновь замолчал, и я ничего не говорил.

– И знаешь, что самое страшное? А то, что и мы, и комиссары – дети одной земли. Ты думаешь, я пришел сюда с немцами только за местью, Пушкарь? – вдруг спросил он, повернувшись ко мне.

– А разве нет?

– Ну, да, – нехотя признал он мою правоту, – и за местью тоже… Но не только за ней: я хочу вернуть то, что было разрушено… Не только имение – я хочу вернуть Россию. Настоящую. Не эту, построенную на горе и костях моих отцов…

– А немцы? – произнёс я осторожно. – Думаешь, что они тебе помогут её вернуть?

– Пусть они только помогут сковырнуть этот красный режим… – Он нервно сжал кулаки, хрустнув костяшками.

– А дальше‑то что, Максим Константинович? Вы думаете, что вам позволят вернуть ту Россию, которую вы потеряли?

Вебер усмехнулся:

– Ты наивный, Пушкарь. Попробуй посмотреть шире: представь, что немцы – это инструмент, наподобие молотка. А с молотком в руках можно построить дом, а можно и проломить кому‑то череп.

– А можно и по пальцам себе заехать…

Вебер удивлённо покачал головой, угостил меня папиросой, и мы вместе закурили. Он глубоко затянулся, выпустил дым и пристально посмотрел:

– А ты сам‑то за кого, Коля? Не забыл еще, как тебя на днях чуть не расстреляли? И за что? За то, что сумел выжить и вернуться? Ты разве еще не понял, что этот коммунистический строй отнимает у людей всё – веру, свободу и саму жизнь?

– А я не за строй, Максим Константинович, и не за комиссаров – я за тех, кто пашет землю, кто строит дома, кто растит детей. Это моя правда и это моя вера.

Вебер посмотрел на меня опять – долго и внимательно.

– Ты действительно странный, Пушкарь. Правда странный. Как будто ты знаешь что‑то, чего не знают другие.

Мы снова замолчали, а звёзды так и горели над нами – холодные, и ко всему безразличные. Где‑то вдалеке тявкнула собака, потом ещё раз – и затихла.

– Знаешь, Пушкарь, – наконец произнёс Вебер, и в его глазах я увидел усталость, – я не знаю, чем всё это закончится, но я пойду до конца. Потому что у меня нет другого пути.

– У меня тоже нет другого пути, Максим Константинович, – ответил я. – И я тоже иду до конца.

Он кивнул, потом поднялся, стряхнул пепел с папиросы и бросил окурок в траву. – Пойдём спать, Пушкарь. Завтра – тяжёлый день.

– Да, – согласился я, поднимаясь вслед за ним. – Тяжёлый.

Мы стояли рядом, глядя на звёзды. И я думал о том, что этот человек – мой враг, которого я должен уничтожить – на самом деле так похож на меня. Мы оба потеряли что‑то важное. Мы оба идём до конца. Мы оба знаем, что назад дороги нет.

Только он идёт за мечтой, возврата к которой не будет ни при каких раскладах. Думаю, что и он сам это осознаёт, только боится признаться в этом самому себе. Я же иду за светлым будущим, которое обязательно наступит. И я об этом знаю, и сделаю всё возможное, чтобы оно наступило хоть на минуту пораньше.

Вебер вошёл в дом, хлопнув за собой дверью. Я ещё немного постоял во дворе, любуясь на яркое ночное небо, цепляясь глазами за знакомые созвездия. Но их названий, кроме Большой и Малой Медведиц, я не помнил. Потом я глубоко вздохнул и пошел в избу.

В горнице я улёгся на свою кровать, даже не раздеваясь – только сапоги сбросил. Профессор уже спал, тихо посапывая на своей кровати, Вебер лежал тихо, а вот Айболита ещё не было. Я закрыл глаза, но сон не шёл. В голове крутились мысли, одна другой тревожнее. И самая главная: как передать Зубову информацию о планах Вебера?

Я ворочался на кровати, но ничего не приходило в голову. Никакой реальной возможности передать информацию у меня не было – по крайней мере, прямо сейчас. Я открыл глаза и посмотрел в потолок. Тусклый свет луны выхватывал из темноты неровные брёвна. Бухнула входная дверь, заскрипели половицы – Айболит вернулся.

Я услышал, как он тяжело плюхнулся на кровать, потом долго возился, снимая сапоги и матерясь вполголоса. Потом наступила тишина. И тут меня осенило. Нет, как передать информацию, я так и не придумал. Но я придумал кое‑что другое, способное спутать все планы грёбанному немцу. И это что‑то, сам того не ведая, подсказал сам Вебер – фамильные драгоценности!

Я припомнил наш разговор после ухода Вебера, и негативный настрой уголовника, который, если бы у него была такая возможность, свалил бы отсюда подальше, наплевав на всё. Но, «куда бежать с голым задом?», как выразился Профессор. А что случится, если я шепну Айболиту об этой куче баронских цацок?

Это же верный шанс свалить. Сменить легенду, документы, уехать хоть в Аргентину, хоть на край света. Если Доктор в прошлом был взломщиком, гастролёром «мирового уровня», он сможет это провернуть, не сомневаюсь. А такая куча золота для него – реальное искушение начать жизнь с чистого листа.

Да за такую возможность, как мне кажется, Айболит не задумываясь пойдёт на мокруху. Он же уголовник, да и его подельники, которых я еще не видел – те еще тамбовские волки, судя по описанию. Если сами рецидивисты устранят Вебера, то ничего из задуманного им не произойдет.

Правда тогда и уголовники смогут ускользнуть от наказания, но этот вариант мне показался куда лучше, чем тот, который готовил барон. В общем, это надо как следует обдумать и, если удастся, познакомиться с остальной шайкой‑лейкой Айболита.

Конечно, у меня может ничего не получиться, и Айболит сам сдаст меня немцу. Но я надеялся, что жадность и возможность сбежать – перевесят остальное. Конечно, этот вариант я приберегу напоследок, когда у меня самого не останется иного выбора. Но и это – уже что‑то!

Сон пришёл не сразу. Сначала в голове плавали обрывки мыслей – о Зубове, о Вебере, об Айболите и фамильных драгоценностях. Потом мысли начали путаться, расплываться, и я провалился в темноту. Затем откуда‑то возник белый туман.

Тот самый, в котором я очнулся после… Да ладно, надо уже признать, что я умер там, в будущем, окончательно и бесповоротно. Но сейчас туман был другим. Он постепенно рассеивался, уступая место яркому и слепящему солнцу. Я попытался пошевелиться – и не смог. Точнее, тела у меня не было.

Я парил в воздухе, невесомый и прозрачный, как призрак. Хотя, почему как? Может, я действительно призрак? А все остальное – Коля Сиротинин и июль сорок первого – мне привиделось в посмертном бреду? Но, нет – слишком реальными были те события…

И только тут до меня дошло, где я нахожусь. Я узнал это место – это же наша база. Та самая, в моём родном времени. Та самая, куда мы возвращались после выполнения задачи. И там, на залитой солнцем поляне у КПП, сидели они. Мои пацаны.

Лёха‑Хирург – живой, целёхонький, без единой царапины. Он сидел на ящике из‑под боеприпасов, болтая ногами, и что‑то увлечённо рассказывал, размахивая кружкой. Рядом с ним – Кот, с его вечной ухмылкой. За это он, как раз, и получил свой позывной, уж очень его улыбка напоминала улыбку Чеширского кота из «Алисы».