Текст книги "Человек и глобус"

Автор книги: Виктор Лаврентьев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 35 страниц)

Входит  М а р и н а.

М а р и н а. Извините.

И л ю х и н. Что? А! Проходите, Марина Сергеевна. Вы у нас гостите? Здравствуйте.

М а р и н а. Осталась ночевать у Татьяны Васильевны, но из деликатности пока пришлось уйти.

И л ю х и н. А что с ней?

М а р и н а. Я ее прекрасно понимаю. Иногда можно даже стыдиться своего счастья – настолько оно велико, а у других нет никакого. Ей надо побыть одной. (Пауза.) Хотите выслушать один совет?

И л ю х и н. Буду признателен.

М а р и н а. Дружба у нас не состоялась, вы не снизошли до меня, но я, поверьте, очень хорошо отношусь к вам.

И л ю х и н. И я к вам.

М а р и н а. Так слушайте. Немедленно увольте Лубенцова. Отпустите его на все четыре стороны. Пусть он уезжает куда хочет. Большего врага, чем он, у вас нет. Вы надрываетесь, расходуете деньги – он сделает так, что позднее все, все вам поставит в вину. Понимаете?

И л ю х и н. Я утратил сообразительность. Зачем вы рассказали? Какой вам смысл в этом? Впрочем…

М а р и н а. Вы послушаетесь меня? Отошлете Лубенцова?

И л ю х и н (помолчав). Нет, Олег Леонидович – слизняк. А слизняки только противны, но безвредны. Возможно, мои слова вас оскорбляют?

М а р и н а (усмехнувшись). Почему? Каждый думает по-своему… Не понимаю вас. Быть рядом с таким человеком, вместе работать!

И л ю х и н. Что говорить, тяжкая необходимость.

М а р и н а. Разве он так нужен вам, разве он приносит здесь пользу?

И л ю х и н. Мне нужен геолог, и по мере своих сил и прав я заставляю Лубенцова быть полезным. А что будет впереди? Посмотрим.

М а р и н а. Неужели вы сильнее Мокшакова? Вы – маленький человек.

И л ю х и н (улыбнувшись, спокойно). Всю жизнь верю, что когда идет речь об интересах народа – маленьких нет.

М а р и н а. Вы слишком самоуверенны.

И л ю х и н. О себе судить не берусь. Какой есть.

З а н а в е с.

КАРТИНА ТРЕТЬЯ

Наружная часть дома. Слева – невысокое, в три ступеньки, крыльцо, дверь в сени. Справа – окно комнаты, где живет Лубенцов. Под окном скамейка и вкопанный в землю круглый стол. Левее дома видна часть обрывистого берега, светлая полоса реки, лесистые горы на противоположной стороне.

Тихие апрельские сумерки. Идут  Р у с и н о в а  и  т е т я  Ф и с а.

Ф и с а. Вот наказание-то с тобой! Не ходила бы ты. Смотри – пошатывает.

Р у с и н о в а (бодрясь). Нельзя, нельзя раскисать. (Садится на скамейку.) Посижу.

Ф и с а. Шутка – в ледяной воде наплавалась! Горишь ты. Ступай-ка ложись. Я тебе малинки заварю, тулупом укрою. Пропотеешь, бог даст – и хворость пройдет. Вот напасть-то.

Р у с и н о в а. За что река на меня рассердилась? Почему лодка перевернулась? Туман… правили наугад.

Ф и с а. Теперь гадай. Льдина, чему больше быть. Обтаяла сверху, плывет, ее и днем не сразу заметишь. (Строго.) Где это видано так поступать, как Лубенцов? Завез бедных девок на ту сторону: «Работайте!» А сам в лодку и к Маринке на свидание. Про все позабыл. А тебе надо среди ночи выручать.

Р у с и н о в а. Не оставлять же их до утра в одних платьишках да голодными.

Ф и с а. Не было Георгия Ивановича, он бы заставил Лубенцова как миленького поработать веслами. Не бережешь ты себя. Вернется Никита Федорович – все ему расскажу.

Р у с и н о в а. Рассказывай. Он не рассердится. (Обнимая Фису.) Знала бы ты, как я его люблю! Как жду! Ведь мы будто снова начнем свою жизнь. То было как смешное, забавное детство. Мы даже иногда ссорились, дулись. Недолго, правда. А теперь он – это я.

Ф и с а (касаясь ее щек). Знаю, знаю. Ох, не огневица ли у тебя начинается?

Р у с и н о в а. Ничего, ничего. Пройдет. И он меня любит. Смотри (достает из нагрудного кармана письма), что он мне пишет. Вот это первое письмо. Рука чужая, а слова Никиты. Те, что он мне только шепотком говорил. Неужели прошло уже больше двух лет, как я его получила?

Ф и с а. Прошло. А ты натешиться не можешь.

Р у с и н о в а. Не могу. Ты недовольна? А с кем же, как не с тобой, мне поделиться? Ты же самый близкий человек.

Ф и с а (грубовато). Самый, самый… Идем, уложу тебя.

Р у с и н о в а. Сейчас… Нет, как сейчас? Вот схожу, сниму последний замер, а завтра уж не надо чуть свет бежать на пост. Даже не верится. Сколько раз за эти годы я бегала? Сосчитай-ка. (Перебирает письма.) А это он писал только месяц назад… Никитка, Никитка! Завтра, нет, послезавтра опять должна получить. (Пауза.) Почему ты мне ничего не говоришь? Ты ведь получила письмо?

Ф и с а. Было одно.

Р у с и н о в а. Ты ответила?

Ф и с а. Нет.

Р у с и н о в а. А глаза были заплаканные.

Ф и с а. Глупость бабья. (Пауза.) Никто он мне, никто. И совсем не нужен. Зачем бередишь? (Пауза.) Была у меня в молодости любовь. Одной ей, как ты, дышала. Но то ли дружок не посмел родителям перечить, то ли невеста ему красивее меня показалась – женился он, а я вот… осталась. Другой раз такого переживать не хочу. Да и годы мои позади остались. Скоротаю век и одна. Спокойнее. Потому и не ответила. Пусть понимает.

Р у с и н о в а. Фиса!

Ф и с а. Никто, никто он мне. Старость бы скорей одолевала… Забылись бы мысли всякие. Душа бы успокоилась… Идем!

Р у с и н о в а. Идем. Голову куда-то клонит.

Ф и с а. Тогда сиди. Сама схожу. Не велика мудрость. Всем известно, что вода убывает. На вершок больше, на четверть меньше, кто проверит? Кто пострадает?

Р у с и н о в а. Забавная ты, тетя Фиса. (Встает.) Заваривай малину.

Ф и с а. Как же, отпущу я тебя. Опять нырнешь? Георгий Иванович приедет, сделает.

Р у с и н о в а. А Никите ничего, ни слова не скажешь?

Ф и с а. Ладно уж, ладно.

Уходят. Появляются  Л у б е н ц о в  и  М а р и н а, продолжая неприятный разговор.

М а р и н а. Я не хочу видеть твоих приятелей, и незачем меня тащить сюда.

Л у б е н ц о в. Во-первых, их никого поблизости нет. Илюхин в отъезде, твоя обожаемая Татьяна Васильевна лежит – ей нездоровится. Во-вторых, здесь не так пронизывает ветерок. Удобное укрытие. Садись. В-третьих, я устал от прогулки, которая очень приятна, но…

М а р и н а. Ты стал многословен. Охладеваешь?

Л у б е н ц о в. Прошу, не усложняй.

М а р и н а (ласкаясь). Олегушка, родной, я устала ждать. Устала то складывать, то разбирать чемоданы. Зачем ты испытываешь мое терпение? Ты все еще боишься Илюхина? Но что он может тебе сделать? Всегда найдутся оправдания для твоего отъезда… Отец нас ждет, мама без конца шлет письма, телеграммы. Стоит мне сказать слово – и я немедленно получаю расчет, а через несколько дней мы в Москве. Согласен? Ну решай же! Первое время мы не дадим тебе работать. Среди своих мы проведем настоящий медовый месяц. Чего опасаешься? Отец даст тебе отличную должность, оформит твои военные документы.

Л у б е н ц о в. Оформит, оформит… Почему он до сих пор не делает этого? Ехать без официального вызова, очертя голову, рискованно.

М а р и н а. Мальчик, робкий мальчик! Наши войска ворвались в Берлин. Войне конец. Ты напрасно затягиваешь свою экскурсию в область патриотизма и энтузиазма. Доблестный труд в тылу скоро станет вообще трудом. Пора же подумать о личных делах.

Л у б е н ц о в. Иногда ты страшно цинична.

М а р и н а. Нет, откровенна. Не обволакиваю красивыми фразами суть дела, как это иногда… Не возмущайся. Ты вынужден прибегать к цитатам из газет, я могу обойтись без них… Кто многим жертвует, тот имеет право все называть своими именами. А я не знаю: какая еще тебе нужна жертва с моей стороны?

Л у б е н ц о в. Я, кажется, ни к чему тебя не принуждал.

М а р и н а. Я хотела и хочу счастья с тобой.

Л у б е н ц о в. За это я тебя и люблю. (Пауза.) Не знаю, что делать. Временами меня даже как-то тянет действительно примкнуть к Илюхину. Он удивительно заражает верой в свою правоту. Но подумаю, какая величина Мокшаков и как все же мал Илюхин, – и сразу трезвею. Нет, дураков и без меня много.

М а р и н а. Так в чем же дело? Пойми, родной: твой несколько преждевременный отъезд полезен. Да. Его оценят как доказательство твоих принципиальных разногласий с Илюхиным. Я убеждена, что за этот шаг Мокшаков тебе даже простит не совсем точную информацию.

Л у б е н ц о в. Боюсь, не простит. Широтой взглядов он не обладает. Какая ему печаль, что у меня не было иного выхода! Что же, я должен был сразу уехать обратно?

М а р и н а. Конечно нет. Но ты немножечко запутался. Распрощайся и с тем и с другим. Решай! (Сухо.) Через неделю я уеду. С рудника я могу приехать еще только один раз – за тобой. Если ты захочешь. Я обязательно хочу встретить мир в Москве… Грустно, больно, но этот вечер, возможно, наш последний. (Порывисто обнимает.) Неужели последний?

Л у б е н ц о в. Не надо сцен. Позволь мне подумать.

М а р и н а (холодно). Может быть, ты ожидаешь, когда здесь появится твоя бывшая жена?

Л у б е н ц о в. Вздор, вздор! Зачем она мне, когда есть Марина? Моя смелая, решительная, заботливая…

М а р и н а. Да, я такая. (Прислушиваясь.) Твое начальство. Объяви ему о том, что ты решил уехать. Я задержусь. Позднее скажешь, чем все кончилось.

Л у б е н ц о в. Когда ты рядом, все кажется простым, легким.

М а р и н а. Так будет всегда. Верь, Олегушка. (Уходит.)

Появляются  И л ю х и н  и  К у т и н.

И л ю х и н (несколько навеселе). Кто это прошмыгнул? Тсс!.. Чужую любовь надо уважать. Природа сильна и лукава, а тут, однако, хотят и ее перехитрить… Любовь без любви. Какой отравы ты мне дал?

К у т и н. Натуральную сорокаградусную, разливную.

И л ю х и н. Разбавленную кислотой? Жулик ты порядочный. Ишь округлился от честных трудов! Горе тебе впереди. Торопись, воруй и убирайся подальше. Здесь таким, как ты, не то что места, воздуха не найдется. Тут честные люди начнут строить.

К у т и н. А мне нельзя им помогать?

И л ю х и н. Чем?

К у т и н. Разве честные люди выпивать перестанут?

И л ю х и н. Нет! Но станут пить прекрасное, радующее вино. Соображаешь? Вино хорошо, когда ты чокаешься с человеком, а у него в глазах вся душа светится и сердце раскрыто настежь. У тебя же одни подлые мысли ворочаются: кого бы еще обжулить, обвесить, просто обокрасть…

К у т и н. Не пойман – не уличен.

И л ю х и н. Эва! Уличают тех, кто случайно впросак попадает. А ты с природным дарованием к жульничеству.

К у т и н. Не знаю за собой такого.

И л ю х и н (заметив Лубенцова). Вот тоже ничего за собой такого не замечает. Я тебе что-нибудь должен?

К у т и н. Как совесть подскажет.

И л ю х и н. Я спрашиваю: я рассчитался?

К у т и н. Заплатили.

И л ю х и н. До свидания.

Кутин отходит.

Добрый вечер, товарищ Гамлет! Откуда эта двойственность души? Все думаете – быть стройке или не быть? Кто одержит верх – погибший Фролов или здравствующий Мокшаков? Хватит отсиживаться в глуши или пора шлифовать асфальт, протирать штанишки в канцелярии? Сколько мировых вопросов! Впрочем, вы вроде сухопутного броненосца… Это все так. Некоторое отвлечение. Завтра все равно рядышком будем работать. Девушек я отпустил. Пусть курносые героини хлеб сеют. Договорился в сельсовете. Когда мы уедем, власти возьмут на сохранность постройки. В будущем они пригодятся.

Л у б е н ц о в. О будущем и я хочу поговорить.

И л ю х и н. Здесь и немедля?

Л у б е н ц о в. У вас хорошее настроение, и время свободное.

И л ю х и н (помолчав). Поговорим. Частенько от ваших фокусов у меня темнело в глазах, но я был кроток. За мое долготерпение к вам где-нибудь мне зачтется. Нам осталось сделать немногое…

Л у б е н ц о в. А с меня довольно. Доделывайте сами.

И л ю х и н (трезвея). Я ожидал, что вы взбунтуетесь. Правда, не знал когда. Замечалась некоторая связь между успехами на фронте и вашим поведением. Там победы, а вы день ото дня ленивее, небрежнее… Продолжайте.

Л у б е н ц о в. Вы верите, что здесь, и главное – при вашей еще жизни, построят гидростанцию по замыслам и расчетам Фролова?

И л ю х и н. Да, глубоко и бесповоротно. Сильнее, чем несколько лет назад. Вас это не устраивает?

Л у б е н ц о в. Поймите же, что не нам определять судьбу проекта. Что наше мнение? Мы только нижестоящие работяги.

И л ю х и н (в тон ему). Зарплату в карман, а ответственность на дядю? (Резко.) Спрашивают со всех одинаково.

Л у б е н ц о в. Допустим. Но мы мокли, мерзли, голодали, развлекались частушками колхозных Офелий, смаковали самогонку, ходили и ходим в обносках, а сейчас, если мы займем неправильную позицию, нам вставят фитиль, оставят ни при чем. Мокшаков поднимет кампанию против варианта Фролова, пролезет сквозь все официальные каналы, заручится поддержкой больших и малых. А вы? Материалы изысканий от вас возьмут и положат в сейф. Чем вы будете доказывать правоту Фролова? Извлечениями из памяти? Их в расчеты не принимают. Вы – инженер. Для вас главное – созидать. А в этом месте или в другом – не все ли равно? Вы тщеславны? Почет и награды вы заработаете и под руководством Мокшакова. Вам нужны материальные условия? Их дадут. В конце концов, ваш главный довод, что Фролов исходил из интересов государства, нужд народа, весьма шаток. Мокшаков как ученый тоже в общем-то служит государству. Вы хотите сберечь сотни миллионов? Отлично! А Мокшаков хочет на сотни миллионов израсходовать больше. Но кто скажет, чья станция лучше послужит народу?

И л ю х и н. Продолжайте, продолжайте!

Л у б е н ц о в. Говорю с вами на эту тему последний раз. И только потому, что мне искренне хочется вам помочь. Неужели вы собираетесь в свои годы стать одним из тех жалких созданий, которые, свихнувшись на каком-то пунктике, вроде изобретения вечного двигателя, вообразив себя непризнанными гениями, обивают пороги учреждений, пишут без конца жалобы и чем дальше, тем больше теряют душевное равновесие, превращаясь в наказание для всех окружающих? Грустное зрелище!

И л ю х и н. Очень.

Л у б е н ц о в. К этому и приведет ваш неравный спор с профессором. Фролов мертв. Скажут: «Мир его праху», и восторжествуют аппетиты живущих. Нам надо избрать: к кому мы должны примкнуть?

И л ю х и н. Почему нам? Мне? Или на вас накатило прозрение? Заговорила совесть?

Л у б е н ц о в. Вам, вам… Посмотрите получше.

И л ю х и н. Хватит. Свой выбор я сделал давно. Вы ошибаетесь в своем пути. Мертв ваш Мокшаков, а Фролов жив. Фролов создал школу, и если поднимутся на его защиту все ученики, куда вы побежите со своим Мокшаковым? У него были и есть студенты, но нет ни одного последователя, кроме тех, кто на брюхе вползал к нему в кабинет, ища покровительства и случая легко ухватить кандидатскую степень. (Пауза.) Как вы думаете, почему я сегодня дал себе волю и попал к этому сучьему сыну Кутину? Немножко насмаковался?

Л у б е н ц о в. Если вы с горя запиваете, пора начинать.

И л ю х и н. Меня вызывают в институт для доклада о ходе работ. Подписана телеграмма Мокшаковым. Тихо! Не подпрыгивайте! Хорек добился степеней известных и требует меня для вразумления на дальнейшее. И я поеду с чистой совестью, закончив изыскания. Славная пилюля для профессора? Опоздал он, опоздал. Эх, Гамлет! Ступайте спать. Отдых закончен. Утром я вас подниму, и некогда будет раздумывать, к кому примкнуть. А при встрече я намекну Мокшакову, что вы трудились, как вол, но не в его пользу. Из-под палки, но я заставил вас хоть в какой-то доле отработать съеденный вами советский хлеб, отплатить за заботу, которая вас окружает с детского садика: «Учись, мальчик», «Учись, юноша», «Родине нужны специалисты», «Получайте назначение, подъемные, суточные…» Вот и появился специалист, родителям на утешение, отечеству на пользу. Учить учили, а душонку вашу не тронули. Инженер! Творец! Ищет себе хозяина. Один у нас с вами хозяин!

Л у б е н ц о в. Довольно! Вы так позволяете себе разговаривать со мной, словно я враг.

И л ю х и н. Вы – пакостник. Вы целиком, всеми своими потрохами, хотите одного – поменьше давать, побольше получать. Висеть гирей на шее государства. Все свои права вы усвоили назубок, но о долге не помышляете…

Подбегает взволнованная  т е т я  Ф и с а.

Ф и с а. Георгий Иваныч! Идите скорее! Татьяна Васильевна вся горит. Лежит без памяти.

И л ю х и н. Что с ней?

Ф и с а. Да вот из-за этого…

Л у б е н ц о в. Что вы выдумываете?

Ф и с а. С тобой после… Днем еще перемогалась, а к вечеру совсем разнеможилась. И вот…

Уходят.

Л у б е н ц о в. Новое дело. Я виноват.

Подходит  К у т и н.

К у т и н. Вредный Илюхин.

Л у б е н ц о в. Просто идиот.

К у т и н. И так можно сказать… Сочинили бы вы бумажку. И не начальству, а в бухгалтерию. Куда он отчеты посылает. Напишите, что он пропил казенное имущество, еще что-нибудь. Бухгалтера за копейку, не разобравшись, вмиг – сопроводительную в тюрьму. Я свидетелем подпишусь.

Л у б е н ц о в. Подпишешь?

К у т и н. С чего мне слюни распускать? Не двадцать лет. О себе думаю. Побольше насочинять – помотают его. Хоть и оправдается, а пачканым долго походит.

Л у б е н ц о в. Что ж, идея не так плоха. Посмотрим… Ты кое-что мне должен. Приготовь. Дам знать – привези…

К у т и н. Еще бы одну операцию провернуть – и сразу за все рассчитаемся. А?

Л у б е н ц о в. Некогда.

К у т и н. Вроде как прощаемся?

Л у б е н ц о в. Вероятно.

К у т и н (разочарованно). А-а… Ладно, привезу.

М а р и н а (приблизившись). У тебя совесть есть?

Л у б е н ц о в. Прости, прости, что задержал. (Тихо.) Увози меня, увози!

М а р и н а. Наконец-то! (Быстро целует.) Ты настоящий герой.

Входит  И л ю х и н.

И л ю х и н. Татьяне Васильевне очень плохо. Она без сознания… Олег Леонидович, я напишу записку, а вы поезжайте в сельсовет, свяжитесь с райкомом партии. Они помогут вызвать санитарный самолет… Марина Сергеевна, вас не затруднит передать мою просьбу врачу на руднике? Пусть он как можно быстрее приедет… (Обводя всех взглядом.) Ну что же вы? Не хотите помочь? Не хотите? (Кутину.) Ты?

К у т и н. Можно. Только лошадь сильно пристала.

И л ю х и н. Заплачу. Сколько?

К у т и н. После сочтемся. Раз такой случай, давайте записку.

М а р и н а. Я передам вашу просьбу… Я просто растерялась…

Л у б е н ц о в. Я бы тоже рад помочь, но, поверьте, мне самому очень нездоровится. Если мне станет легче…

И л ю х и н (Кутину). Езжай. Гони без отдыха. Рассчитаюсь.

З а н а в е с.

КАРТИНА ЧЕТВЕРТАЯ

Декорация второй картины. Окно в комнату раскрыто. На подоконнике сидит  Л у б е н ц о в, изредка машинально вращая ручку приемника. М а р и н а, одетая по-дорожному, сидит на скамейке.

М а р и н а. Ты странно спокоен, а ведь это ужасно. Что за врачи? Не могли спасти человека?

Л у б е н ц о в. Что ахать? Такова реальность. Обычное бессилие науки.

М а р и н а. Почему ее не увезли на самолете в город?

Л у б е н ц о в. В некоторых случаях медицина всюду одинакова. Пасует за неимением козырного туза. Вернее, всегда считается, что он на руках, но взмах чего-то… и врачи тут же объясняют причину проигрыша… Сердце… сосуды… отеки… Очень складно.

М а р и н а. Ужасно… Скверная, нехорошая примета.

Л у б е н ц о в. Ты суеверна?

М а р и н а. При чем тут суеверие? Начинать самостоятельный путь из дома, где только что произошло несчастье…

Л у б е н ц о в. Конечно, печально. Но зато наш отъезд произойдет без всяких осложнений. Не будет лишних разговоров с Илюхиным.

М а р и н а. Да… Никогда не думала, что с ней так может быть. Вот она, жизнь. Работала, работала, а награда? (Пауза.) Кого ты высматриваешь?

Л у б е н ц о в. Должен подъехать Кутин. Назначил ему точное время, а его нет.

М а р и н а. Зачем он нужен?

Л у б е н ц о в. Остались некоторые расчеты.

М а р и н а. Забудь. Не мелочись.

Л у б е н ц о в. Хорошие мелочи! Посидим еще минут пять.

М а р и н а. Где ее… хоронят?

Л у б е н ц о в. На берегу моря, которого никогда не будет. Отсюда километров пятнадцать. Сплошная, непроходимая мистика.

М а р и н а. Ты черствый.

Л у б е н ц о в. Мне следовало принять участие в процессии? Отложим отъезд. Я присоединюсь. Но они скоро вернутся.

М а р и н а (встает). Пора. Я обещала не задерживать машину.

Л у б е н ц о в. Еще десяток минут… Пять.

М а р и н а. Оставь на прощание записку.

Л у б е н ц о в. Лишнее. Ты куда?

М а р и н а. Я сказала – пора.

Лубенцов, чертыхнувшись, скрывается и быстро появляется на крыльце.

Прощай, маленький домик. Если что и было у меня хорошего за эти годы, все связано с тобой. Готов?

Л у б е н ц о в. Да. (В пространство.) Надул, подлец.

М а р и н а. Когда и на чем уедет Илюхин?

Л у б е н ц о в. Собирался ехать по реке. Хотел совершить прощальный рейс.

М а р и н а. Тем хуже для него. В Москву мы попадем быстрее. Обними. Крепче. Начало нашего долгого, долгого счастья. Да?

Л у б е н ц о в. Да!

М а р и н а. Вперед, родной. (Уходят.)

Слышен гул заведенного мотора, шум удаляющейся машины. Некоторое время сцена пуста. Справа медленно идет  И л ю х и н. Садится к столу. Ф и с а  приносит чайник и хлеб.

Ф и с а. Покушай.

И л ю х и н. Не хочу… Покурю.

Ф и с а. Какой день одним табаком живешь. Выпей хоть чашечку. Горячий. В загнетке оставляла.

И л ю х и н. Не беспокойся… Отдохни сама.

Ф и с а (садится, помолчав). Помню, когда перед войной начинали, сколько народу понаехало. Как вечер, так песни затевают, мячом играют. Сколько шуму бывало, смеха! У каждого свои выдумки. Молодые были – живи, радуйся. И теперь, съездишь, поговоришь с начальством, а оно возьмет и решит, скажет: «Начинайте, стройте, дело нужное». И опять понаедет народу. И опять загудят наши берега. И я еще погреюсь возле чужого тепла… Уродилась коль некрасивой, какая может быть своя судьба! А с такими людьми, как ты… ну, и другими… живешь словно с родными. Посмотреть, будто никто, а поди ж… Ты попей, попей чаю-то.

И л ю х и н. Потом… дорогой… поем. Ты все мои наказы запомнила?

Ф и с а. Да уж не раз все обговорили. Запомнила. Не сомневайся, выполню. Вместе с Олегом Леонидовичем каждую мелочь приберем, опишем, складем. Будь уверен, ничего не пропадет, не попортится. Сберегу.

И л ю х и н (негромко зовет). Олег Леонидович!

Ф и с а. Куда он запропал? Олег Леонидович!

И л ю х и н. Лубенцов!

Ф и с а. Схожу посмотрю.

И л ю х и н. Сиди.

Заходит в дом. Появляется в окне.

Не ищи. Его скоро не найдешь.

Ф и с а. Это как же?

И л ю х и н. Исчез… Сбежал.

Ф и с а. Сказал – болеет. Проводить не пошел…

Молчание. Илюхин, задумавшись, крутит ручку приемника. Потом скрывается в глубине комнаты. С чемоданом, футляром для чертежей, полевой сумкой выходит из дома.

И л ю х и н. Значит, остаешься одна. Считай себя на службе еще два месяца.

Ф и с а. Раз деньги получила, как же не считать!

И л ю х и н. Если я не вернусь…

Ф и с а. Не можешь, Георгий Иваныч. Ждать буду. И не два месяца, до самой поздней осени. Насажу огород – не бросать же его. Обязательно ворочайся.

И л ю х и н. Не будем загадывать. Шел я наперекор новому начальству, не хотел под чужую дудку плясать. А это не так-то легко прощают.

Ф и с а. Ничего. Всегда страхов больше, пока с глазу на глаз с бедой не встретишься. Пусть любой спросит: кто ты такой? Первый помощник Геннадия Ионыча. Его, можно сказать, наследник. Шутка? Отступят.

И л ю х и н. Может быть, может быть.

Ф и с а. Ты первым долгом найди и позови на подмогу Никиту. Он характером-то еще покруче тебя.

И л ю х и н. Я обо всем тебе сообщу. Но если что – заколачивай дом и поступай, как тебе лучше.

Ф и с а. Посиди еще. Куда спешить? Вещи я отнесу да скажу мотористу, чтоб готовился. Пока он разведет свой самовар, сколько времени уйдет! Уважь… Позволь мне… (Берет от него вещи и спускается под обрыв, к реке.)

Подходит  М а р и я  П е т р о в н а.

И л ю х и н (помолчав, через силу). Вот… так… Осиротел.

М а р и я  П е т р о в н а (помедлив). Сказывали деревенские. (Пауза.) Опять телеграмма. Кому-то очень понадобился. Шлют и шлют. (Отдает телеграмму.)

И л ю х и н (прочитав). Ответ примете?

М а р и я  П е т р о в н а. От тебя приму.

И л ю х и н (достав из сумки листок, медленно соображает, пишет). «Выехал, Илюхин». Прошу. Возьмите деньги. Квитанцию оставьте себе или выбросьте. Все равно.

М а р и я  П е т р о в н а. А как быть? Письмо… ей, Татьяне Васильевне. (Подает.) Известить бы Никиту Федоровича. Телеграммы туда не ходят, так письмом бы.

И л ю х и н. Не сумею сейчас… Не могу.

М а р и я  П е т р о в н а (тихо). Обманывать хочешь. Живи, Никита Федорович, надейся, тешь сердце встречей… Не думала, что так дрогнешь… Тяжело?

И л ю х и н (через силу). Не спрашивай. А если ему…

М а р и я  П е т р о в н а. Не пиши, не пиши… Зимой у тебя Степанида работала. Помнишь? На выселках живет. Несу ей письмо. Не сегодня-завтра войне конец, вздохнут люди, а Степаниде сколько дней радости не знать. Кто ей отписывал, тоже, наверное, душу всю израненную имеет. И молчал бы, да правда велит. Горько, а что поделаешь? Что? Разве он слабенький?.. Я бы все горе людское в себя собрала да одна бы с ним куда-нибудь ухнула. Не знайте его, проклятое. Да, вишь…

И л ю х и н. Обожди. (Достает бумагу, пишет.) «Никита. На рассвете похоронили Таню на восточном берегу моря… Меня найдешь в Москве. Прости». Отошлете все вместе.

М а р и я  П е т р о в н а. Сделаю. Не забывай нас.

Пожав руку, Мария Петровна уходит. В тишине вдруг зазвучали позывные Москвы. Илюхин, протянув через подоконник руку, усиливает слышимость. На берег поднимается тетя Фиса. Замерла. Торжественно звучит голос диктора:

«Приказ Верховного Главнокомандующего. 8 мая 1945 года в Берлине представителями германского верховного командования подписан акт о безоговорочной капитуляции германских вооруженных сил. Великая Отечественная война, которую вел советский народ против немецко-фашистских захватчиков, победоносно завершена. Германия полностью разгромлена…»

И л ю х и н (обняв Фису). Вот и все… Вот и все. (Подходит к краю обрыва, хочет крикнуть, но только чуть слышно произносит.) Мир… мир… (Пауза.) Прощай. Верь в одно – станция будет построена здесь, на этом месте… Пусть пройдут года, а заплещут на нашем море веселые волны, поплывут пароходы, а там, в горах, в самой глуши, где лежат нужные людям богатства, вспыхнет свет. Заработают новые, большие рудники, построят города. Ничего, что, может быть, про нас в те дни и не вспомнят. Не дожил Фролов, ушла Таня, дадут, возможно, отставку мне, но наша правда одолеет. Мы недаром были в тылу. Да?

Ф и с а. Недаром, Георгий Иванович.

И л ю х и н. Да. А ты еще запомни: не клевещи на себя. Ты очень, очень красивая. Да. Прощай. Не ходи.

Короткое объятие. Илюхин сбегает с обрыва. Фиса опускается на ступеньки, смотрит на реку. Оттуда доносится веселый стук мотора, который, удаляясь, затихает. Фиса сидит неподвижно, и только чуть заметно у нее вздрагивают плечи. Посматривая по сторонам, идет  К у т и н.

К у т и н. Слыхала? Мир!

Ф и с а (не оборачиваясь). Слыхала.

К у т и н. Илюхин поехал? (Пауза.) Где Олег Леонидович?

Ф и с а (обернувшись, с гневом). Не знаю и знать не хочу такого.

К у т и н. А-а! Смотри-ка! Сбежал? Ну-ну! А я чуть лошадь не загнал, так торопился повидать приятеля. (Улыбаясь.) Незадача. Ну, скатертью им всем дорога. Продувной оказалась Марина Сергеевна. Спроворила. Уволокла мужика, как лиса петуха. Недаром в институте училась. Любой подход знает. Не нам чета.

Ф и с а. Уходи с глаз долой! Невмоготу мне разговаривать.

К у т и н. Тебя мир не касается? Натура не позволяет? Или капитулируешь?.. Заглохнет теперь тут совсем. Обратно их ждать нечего. Пойдешь ко мне в чайную поварихой?

Ф и с а. Ищи себе под стать.

К у т и н. Найду. Я это так. Скучновато тут будет. Дел больших не предвидится, так я сам собираюсь махнуть куда-нибудь подальше.

Ф и с а. Наворовал? Набил карманы?

К у т и н. Не шибко-то глубок наш карман. Много не вмещает. Завербуюсь на рыбалку, поеду на Камчатку. Там, говорят, и рыба, и рыбаки икряные. (Смотрит в сторону.) Вон к тебе путешественник идет. Встречай.

Ф и с а. Кого несет?

К у т и н. Кто ее знает. Ехал – обогнал. Дорогу сюда спрашивала.

Ф и с а. Подвезти не мог?

К у т и н. Что с нее возьмешь? Пустой мешок, как букетик, несет… Счастливо сторожить! (Уходит.)

Слышен его голос: «Но, но, лодырь. Шевелись!» Подходит  А н я. Она в военной форме.

А н я (бросая шинель и вещевой мешок). Здесь работает экспедиция?

Ф и с а (осторожно). Здесь.

А н я (протягивая руку). С наступившим миром! Я вас поцелую.

Поцелуй.

Какая-то девушка мчится верхом, обгоняет меня, а сама кричит: «Капут войне! Мир!» Я ей кричу: «Постой!» – «Некогда! Люди ждут!» Умчалась. (Опять обнимает.) Я со всеми готова целоваться. Что сегодня на фронте творится!

Ф и с а. Не говори! (Целует.)

А н я. Где Олег Леонидович? Я его жена, Аня.

Ф и с а. Чувствую. Он… он уехал.

А н я (с веселым недоумением). Куда? Как он посмел?! Забавно получается!

Ф и с а. Совсем. В Москву.

А н я. Почему? Когда?

Ф и с а. Утречком.

А н я. Как же так? Почему он не дождался? Я же ему писала из госпиталя. Признали меня негодной, уволили. (Пауза.) Как же я уеду? У меня был литер в один конец. Продать нечего: кому это надо? Ну и глупый же Олег! Он записку не оставил?

Ф и с а. Нет. (Собравшись с духом.) Ты, Аннушка, пойми: не жена ты ему теперь. Он с другой укатил. Сбежал. С вертихвосткой спутался. Ты слышишь? Поняла? Ты никак контуженая?

А н я. Я вам не верю. Он не способен так поступить. Я его знаю. Олег? Нет, нет!

Ф и с а. Для чего мне тебе врать? Побожиться?

Аня медленно идет к берегу.

Постой. Ты куда?

А н я. Пить хочу.

Ф и с а. Не видишь – чайник. (Наливает.) Пей.

А н я (напившись). Спасибо. (Берет в руки шинель, мешок.) Пойду.

Ф и с а (отбирая у нее вещи). Заночуй. Мне будет веселее. (Усаживая рядом с собой.) А там придумаем, что делать. Свет не клином сошелся. Ты мне скажи: когда бабы поумнеют? Когда они на мужиков наплюют и ногой разотрут? Возьми меня. Да чтоб я…

Аня опускает голову, прячет лицо.

З а н а в е с.

ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ

КАРТИНА ПЯТАЯ

Прошло несколько лет. Сцена представляет зал чайной. Входная дверь, рядом вешалка, за темной занавеской умывальник. Застекленный прилавок, за ним большой буфет, над ним повешен недурно написанный маслом пейзаж. Дверь на кухню с окошечком для выдачи блюд. Прикрытая драпировкой дверь в остальную часть дома, где имеется комната «для командированных». Несколько квадратных столиков накрыто простенькими, но очень чистыми скатертями. За угловым столиком сидит  К у т и н, К а т я  несет ему чай.

К а т я (Кутину). Мало ты изменился за четыре года.

К у т и н. На кладбище не тороплюсь.

Входит  С о н я.

С о н я (Кутину). Наверное, шутят, говорят, будто на станции столько машин сгружают – прямо тьма-тьмущая. И все новенькие, каких мы и не видели.

К а т я. А чего ты, чумичка, видела? (Кутину.) Пожалуйста.

К у т и н (Соне). Да, сгружают.

С о н я. Проезжий сказывал. (Мечтательно.) Люди новые появятся. Из больших городов. Может быть, из самой Москвы.

К а т я. Обрадовалась. (Идет к прилавку, запинается о чемодан.) Ты лучше выкинь эти вещи. Чего они на глазах валяются?