Текст книги "Человек и глобус"
Автор книги: Виктор Лаврентьев
сообщить о нарушении
Текущая страница: 35 (всего у книги 35 страниц)
Б а р м и н. Ну, если теоретик спокоен, то дерзаю – позвоню Гришанкову. (Набирает номер.) Иван Афанасьевич? Да, я. Пристрелка закончилась. Да. Кажется, Некрасов или Минаев. «Осторожность, осторожность, господа». Приезжайте. (Кладет трубку.) Ему больше всех достается.
Идет к спуску. Навстречу медленно двигается Р а к и т с к и й.
Устроили своих зверушек?
Р а к и т с к и й (с трудом переводя дыхание). Устроил. (Пауза.) Экая преисподняя! (Пауза.) Пока выберешься – приходят очень разумные мысли. За зверушками надо вести непрерывное наблюдение. Их нельзя оставлять одних. Надо наблюдать за ними на расстоянии через приборы, с момента начала облучения и до конца. (Пауза.) Дайте мне двух-трех изобретательных людей, мы кое-что придумаем, сообразим.
Б а р м и н. У меня есть на примете очень способные парнишки. Отличные мастера по приборам. Робинзоны.
Р а к и т с к и й. Вот именно. Такие и нужны. Из обломков старья мастерить новое. Придется закладывать основу для дистанционного наблюдения за организмами. В любой среде. Я еще вернусь. Вас попрошу – не увлекайтесь. Должен возникнуть серьезный фон. Очень опасный. Ну-с, помните, что дураков и в алтаре бьют. (Уходит.)
Снизу идут один за другим н е с к о л ь к о р а б о ч и х, у которых на лице белеют только зубы и белки глаз. Среди них Ч е р д а н ц е в, такой же усталый и грязный.
Б а р м и н (рабочим, пересчитывая их). Передохните, товарищи, но отмываться не спешите.
Р а б о ч и й. А вдруг пойдет?
Б а р м и н. А вдруг не пойдет?
Р а б о ч и й. Ясно. Долгий перекур.
Б а р м и н. Все?
Р а б о ч и й. Все.
Рабочие уходят.
Ч е р д а н ц е в. Суммарно: графита четыреста пятьдесят тонн, урана – сорок пять.
Б а р м и н. Пронеси, господи!
Ч е р д а н ц е в. Все наверху, кроме несчастных собак и кроликов. Верные друзья человека.
Б а р м и н. Герой севастопольской обороны расчувствовался.
Ч е р д а н ц е в. Морды у них такие симпатичные… Понимающие глаза. Я ведь уходил последним. Попрощался.
Б а р м и н. По местам. Начнем.
Цветков и Черданцев возле приборов. Бармин присел к микрофону.
Слушайте. Всем занять свои места. Доступ закрыт. Повторяю – доступ закрыт. (Отодвинул микрофон.) Алексей Иванович, поднимайте аварийную.
Ч е р д а н ц е в. Есть. Аварийные подняты.
Б а р м и н. Время?
Ч е р д а н ц е в. Двадцать три часа тридцать одна минута.
Б а р м и н (подходит к лебедке). Помянем сэра Черчилля и его ласковую, миролюбивую речь в Фултоне. (Берется за рукоятку и медленно начинает ее вращать.)
Ц в е т к о в. «Зайчик» пошел. В темпе танго. Бразильского.
В репродукторе раздался тихий щелчок, и на пульте слабо мигнула неоновая лампочка.
Б а р м и н. Сколько?
Ц в е т к о в. Двадцать миллиметров.
Б а р м и н. Добавлю. Следите. (Медленно, едва заметно нажимает на рукоятку.)
В репродукторе раздается более сильный щелчок, сильнее вспыхивают лампочки.
Б а р м и н. Картина повторяется.
Ц в е т к о в. Сорок миллиметров.
Щелчок сильнее, сильнее – вспышка.
Б а р м и н. Картина повторяется.
Щелчки усиливаются и учащаются. Учащаются и усиливаются вспышки лампы.
Ц в е т к о в. «Зайчик» вступает в фазу веселого оживления. «Яблочко», или, скорее, гопак.
Ч е р д а н ц е в. Пятьдесят миллиметров.
Б а р м и н. Картина повторяется.
Щелчки напоминают автоматную стрельбу. И вдруг раздается необычный гулкий и громкий звук. Он действует на присутствующих, как удар грома. Все замирают, не обращая внимания на привычную трескотню. Бармин осторожно закрепляет положение рычага, опускает руку. Напряженное ожидание. И снова точно короткий удар грома. Волнуясь, Бармин достает сигарету, закуривает.
Картина меняется.
Курит. И снова удар.
Картина меняется.
Ч е р д а н ц е в. Пошла!
Ц в е т к о в. Пошла!
Б а р м и н (медленно подходит к пульту, бросает сигарету). Земля?
Ч е р д а н ц е в. Земля, капитан.
Снова удар.
Б а р м и н. Пошла… Реакция идет… Товарищи!.. Терпение.
Ц в е т к о в. Все ужасно просто. Начинаются серые будни. Совершенно не хочется смотреть на приборы.
Б а р м и н. Лицемеры… Снобы… Первые киловатты энергии!
Снова удар.
Ч е р д а н ц е в (сквозь слезы). Как пьяный барабанщик в оркестре.
Б а р м и н. Насладились. Объедаться нельзя, Алеша, спускайте аварийные.
Ч е р д а н ц е в. Есть.
Б а р м и н (подходит к лебедке). Опускаю рабочий. (Медленно двигает рычаг в обратном направлении.) Итак, атом в наших руках.
Замедляются, затихают щелчки, слабее мигает лампа.
Ура, черти! (Обнимает по очереди Цветкова, Черданцева.) Чумазые мои!.. Волшебники!.. Вот и все. Вот и все.
Учиняется невообразимая пляска.
Ч е р д а н ц е в. Интересно, что в конце концов Саваофа ухватили за бороду не руки ученого, а рабочего.
Б а р м и н. Алеша, вы произнесли верную историческую фразу. Но на кого вы все похожи! Я так же устряпался?
Ц в е т к о в. История умолчит. Вас опишут в белоснежной сорочке, в замшевых перчатках.
Ч е р д а н ц е в. Я мысленно наблюдал за незримо присутствующими здесь Нильсом Бором, Энрико Ферми. Вы их не заметили? Хотя они явились во фраках, у них был несколько растерянный вид. Я бы даже сказал – сконфуженно-виноватый.
Ц в е т к о в. Ну их всех к черту! Всемирное содружество ученых! Миф.
Б а р м и н. Мы еще сядем с ними за круглый стол. Помяните меня. (Берет микрофон.) Внимание! Все свободны. Отдыхайте, друзья. (Ко всем.) Теперь бы в баньку, на полок, да веничек…
Вбегает З у е в, в шапке, в бекеше.
З у е в. Георгий Петрович!.. (Обнимает.) С победой!
Б а р м и н. Богдан Артемьевич, ну что вы, что вы…
З у е в (не стыдясь своих слез). Не мог, не мог… Мерз-мерз и дождался. В конце концов, эту коробку я делал или нет? Юрий Семенович, позвольте обнять вас. (Обнимает.) Опять станете напоминать про генерала.
Ц в е т к о в. Я сегодня добрый, ручной.
Входит Г р и ш а н к о в.
Г р и ш а н к о в. Смотрю – глазам не верю: на улице, на морозе скачут бесхвостые черти. Какой отличный графит. Чистейший углерод.
Б а р м и н. Приближаться не рекомендую.
Г р и ш а н к о в. Я прежде всего чиновник. Этот шабаш…
Б а р м и н. Реактор заработал.
Г р и ш а н к о в. Двадцать пятого декабря сорок шестого года. Прямо в сочельник. (Пауза.) Насколько я понимаю в арифметике, в Москве вам, кажется, больше делать нечего.
Б а р м и н. Неужели не заработали небольшой отдых?
Г р и ш а н к о в. Два-три дня. Спасибо, товарищи.
З а н а в е с.
ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ
ЭПИЗОД СЕМНАДЦАТЫЙ
Осыпанный снегом молодой, еще низкорослый сад. Обметенная от снега скамейка. На ней, в теплой шапке и зимнем, капитально сшитом пальто сидит мрачный, задумавшийся Б а р м и н. Подходит Ц в е т к о в, одетый более легко.
Б а р м и н. Отдохнули?
Ц в е т к о в. Отдохнул.
Б а р м и н (подавая руку). Садитесь. А почему вид какой-то встрепанный? Привидение встретили?
Ц в е т к о в. Нет. Только Антона Сергеевича, Игоря Николаевича…
Б а р м и н (в тон ему). Бориса Васильевича, Евгения Федоровича…
Ц в е т к о в. Да.
Б а р м и н. Обменивались мнениями?
Ц в е т к о в. Да.
Б а р м и н. Шалопаи. Значит, разговор будет короче. Вы, Юрий Сергеевич, частенько бываете злым, непреклонным, а нетерпеливы – постоянно. И это хорошо. Злость не ослепляет, как думают некоторые, а, наоборот, знаю по своему опыту, обостряет зрение. Придает особую зоркость. Позволяет видеть то, что полярно объекту ненависти. С этой минуты я прошу вас смертельно возненавидеть оружие, нашу будущую бомбу. Навсегда. До конца дней своих.
Ц в е т к о в. Но я хочу быть с вами.
Б а р м и н. Мы пойдем разными дорогами.
Ц в е т к о в. Это несправедливо. Я хочу разделить с вами все и до конца.
Б а р м и н. Отлично. Я вам доверяю и поручаю больше. Вы станете делать то, что я хотел делать сам. Свое дело отдаю, мечту. Займитесь реакторами для мирных целей. Помолчите. Не возражайте. Если вам мало своей злости – возьмите еще мою. После Хиросимы у меня ее с избытком. Но всю не отдам. Только поделюсь. Ищите, подбирайте людей. Самых талантливых. Создавайте свой институт. Благословляю. Пора.
Ц в е т к о в. Вы это решили своей властью?
Б а р м и н. Представьте, своей.
Ц в е т к о в. А шорохи жизни за спиной?
Б а р м и н (в тон ему). А костер Джордано Бруно? Полноте, Юрий Семенович! Не будем заранее драматизировать ход событий. Конечно, перевороты в науке дешево не даются. Костры и теперь бывают. Но модифицированные, соответствующие уровню цивилизации. Что о них думать! (Пауза.) Вы помните того человека, у которого любимая поговорка была: «Поставить вопрос на глобус»?
Ц в е т к о в. Помню.
Б а р м и н. А история взяла да и нас самих поставила на глобус. Вот ведь как! И никуда не денешься. Отступать некуда. Нет теперь для физиков тихих уголков, тихих кабинетов. Побегаешь для охлаждения мозгов по этому саду, а как любую дверь открыл – за ней все мировые события клокочут, заживо обваривают, обжигают. Надо отвечать за судьбу всего шарика. И не на словах, а на деле. Готовы?
Ц в е т к о в. Готов.
З а т е м н е н и е.
ЭПИЗОД ВОСЕМНАДЦАТЫЙ
Голоса разных дикторов передают сообщения мировой прессы о речи Черчилля в Фултоне, о начале «холодной» войны, о последствиях взрыва бомб над Хиросимой и Нагасаки.
1947 год. Кабинет Гришанкова. В кабинете Г р и ш а н к о в и Б а р м и н.
Г р и ш а н к о в. Да… Не ожидал, не ожидал. До сих пор вы проявляли свою власть как ученый. И на тебе! Вдруг решили проявить свою власть как политик.
Б а р м и н. Создание новых институтов не выходит из сферы науки.
Г р и ш а н к о в. Нет, это сфера политики, и ваше решение весьма и весьма чревато последствиями.
Б а р м и н. Я никогда не знал разлада между чувством и разумом и, надеюсь, не узнаю. Но я не склонен, как некоторые, вообще забывать о чувствах – первооснове совести, и ссылаться только на один разум, на холодное, машинное мышление, которое способно изобретать и оправдывать Освенцим и Майданек. Хиросиму и Нагасаки. Поймите, Иван Афанасьевич, мы обязаны положить на весы истории не только зло, но втрое, в десять раз весомее нужное людям добро. Вы отказываетесь меня поддержать? Ну что ж. О данном вами слове я и напоминать даже не хочу.
Г р и ш а н к о в. Да, я не добрый. На одном Пискаревском кладбище в Ленинграде, в безымянных братских могилах лежат четыре Хиросимы. И пока мне партия доверяет, пока поручает заботиться об оружии возмездия – я не перестану повторять: все миллионы могил стучат в мое сердце. Громко? Величественно? Перед лицом смерти даже цари снимали шапки. (Пауза.) Я хочу умереть, зная, что мы будем способны вышибить из рук любых убийц их оружие, нагнать на сволочей такой смертельный страх, чтобы они навсегда закаялись соваться к нам с войной. Хватит! Убийцам непонятен язык увещевания. Они растоптали своих богов, ежедневно распинают совесть, но угрозу своей неотвратимой смерти поймут. Схватят. Усекут. Но у нас еще нет такого оружия. Вы не видите, как Черчилль от нетерпения сучит ногами: «Скорее, скорее, господа американцы, швыряйте бомбы на Советский Союз, пока он беззащитен». А мы вправду беззащитны. (Пауза.) Мы с вами в одной упряжке. Но сколько я еще протяну – год, десять лет, – это меня меньше всего волнует. Другое мне не дает покоя. Что будет с нашим народом? Прошу вас об одном: торопитесь, пожалуйста, торопитесь. Положение в стране очень тяжелое. Предельно, невероятно тяжелое. Верьте мне. С протянутой рукой в поисках кредитов не пойдешь. Возможный кредитор один – Америка, а цена их денег известна. Чего не сделал Гитлер – должен сделать доллар. Они очень ждут наших просьб. (Пауза.) Ни одному народу не приходилось так тяжело, как нашему. Еще работают тысячи госпиталей. Половина страны разрушена. Это по географическому признаку, а на самом-то деле больше. Мы каждый день, чтоб обеспечить восстановление хозяйства, промышленности и чтоб строить новую для вас, отнимаем налогами деньги у полуголодных, раздетых, разутых, не имеющих крыши над головой. Мы ежедневно вынуждены заниматься такой финансовой эквилибристикой, что многим становится страшно.
Б а р м и н. Иван Афанасьевич…
Г р и ш а н к о в. Мы посылаем ко всякой матери элементарные законы экономики, денежного обращения, произвольно снижаем и взвинчиваем цены, сознательно идем на инфляцию. Делаем деньги ради денег. Потом, после нас найдутся умные люди. Они не пожалеют сил, обвиняя нас в экономической безграмотности, невежестве. Им будет легко обвинять и трудно восстанавливать порядок. Мне за них, понимаете, страшно! Они потратят годы на развязывание узлов, завязанных нами. Не сомневаюсь, что только за налог на фруктовые деревья над нами будут издеваться не одно десятилетие. И будут это делать неглупые люди, которые любят свою землю, свой народ, но которые, боюсь, не поймут, что мы это делали, тоже любя свою землю и свой народ, что у нас не было выхода… (Пауза.) Прошу вас, торопитесь в главном и берегите деньги, где только можно.
Б а р м и н. Моя совесть чиста. Когда снимется покров секретности с нашего дела, мы, ученые, спокойно предстанем на суд народа. И тогда пусть все узнают, как ничтожно мало мы израсходовали на свои исследования, какими мы были скупердяями, жмотами, как тряслись над каждой копейкой, как любой из нас работал за двоих, троих. Среди нас нет белоручек и чистоплюев, и, пока я жив, – не будет. Но нам надо отделить наиболее талантливых сотрудников от военных работ. Сохранить людей. Это не филантропия, а снаряжение нескольких трудных, дьявольски трудных экспедиций в разных направлениях, но с одной целью – создать ядерную энергетику. Трудно? Да, трудно. Понимаю. Но пусть уже сейчас возникают новые научные школы, пусть входят в орбиту ядерников десятки, сотни новых талантов. В них наше будущее. Близкое и самое отдаленное. Иван Афанасьевич, история нам не простит…
Г р и ш а н к о в. Ну что вы из меня жилы тянете? Разве мы оба не коммунисты? Наши идеалы не простят. (Пауза.) Разве я не понимаю вашу боль и тревогу? Вы пришли в область оружия, но вам есть куда рваться, есть во имя чего искать новые пределы. (Пауза.) Политика – это политика. С большой буквы. Ладно, начинайте. Поддержу. Но берегите деньги. Берегите деньги. И народу надо вздохнуть.
З а н а в е с.
ЭПИЗОД ДЕВЯТНАДЦАТЫЙ
Сентябрь 1949 года. До самого горизонта раскинулась бескрайняя ровная степь. Раннее утро перед восходом солнца. На переднем плане – вход в бетонное укрытие, которое несколько возвышается над почвой, сверху присыпано землей и прикрыто пожухлым дерном. В трех местах высунулись рога стереотруб. Вправо и влево уходят шесты полевой телефонной связи.
На сцене Ц в е т к о в и Г р и ш а н к о в.
Ц в е т к о в. Что я теперь? Только благородный свидетель. Отогнал меня Георгий Петрович подальше, в тылы. Где безопасно. Схитрил. (Пауза.) Военные чувствуют себя хозяевами. Деловые люди. Не волнуйтесь, все идет по графику. В эту минуту под руководством Георгия Петровича бомбу привели в боевое положение, откозыряли «ее величеству» и удирают кому куда надо. (Посмотрев в сторону.) Интересуюсь поведением военных. Один мимоходом спросил у другого про меня: кто этот гражданин, как он сюда затесался?
Г р и ш а н к о в. После испытания, если все кончится благополучно, я вас познакомлю. Пусть знают, кто вы.
Ц в е т к о в. Зачем? Бросьте без конца смотреть на свой хронометр.
Г р и ш а н к о в. Завидую вашему спокойствию. За шесть лет атомники выпили из меня больше крови, чем другие за тридцать лет.
Ц в е т к о в. Ну вот, примчался Георгий Петрович. «Лик ужасен, он весь как божия гроза». Бедная степь, чего мы сейчас с ней сделаем!
Голос, усиленный репродукторами: «Остается десять минут. Всем зайти в укрытие. Остается десять минут».
Подходит Б а р м и н.
Б а р м и н. Прошу, ныряйте поглубже.
Г р и ш а н к о в. Кажется, получилась задержка.
Б а р м и н. Чепуха. От непривычки у некоторых товарищей тряслись руки. Ух, черт! Меня самого бьет какая-то дрожь. Как вы, Юрий Семенович?
Ц в е т к о в. Почему-то мне очень хочется сейчас быть рядом с Викентием Сергеевичем Ракитским. Со своими зверьками он ближе всех к эпицентру. Сегодня у него самый большой объем работы. (Заходит в укрытие.)
Г о л о с. Осталось пять минут. Осталось пять минут.
Б а р м и н. Звездный миг… Звездный миг. Помнится, так писал Цвейг. А я вот волнуюсь, как будет принят наш авансовый отчет. Ох и деньжищ мы ухлопали! Но историю начнут писать по-новому. Хватит господам угрожать, потрясать пальцами перед нашим лицом.
З а т е м н е н и е.
Прошло несколько часов. Возле укрытия на раскладном стуле сидит Б а р м и н. Остальные, по-видимому, все разъехались.
Б а р м и н (помолчав). Несчастье не миновало. (Пауза.) Я должен заниматься самым страшным делом. Я приготовил неотвратимую смерть сразу для миллионов людей. Без разбора. Погибнут все. Даже тот, кто, может быть, завтра заявил бы о своем появлении на свет громким торжественным криком: «Я пришел!» Но он не придет. Да и некуда ему будет приходить. В мертвой пустыне не ставят детских кроваток. (Пауза.) Мои далекие заокеанские коллеги. Все силы своего ума, таланта, все запасы знаний мы потратили на величайшее достижение, но лично я радости не испытываю. Мы приоткрыли, нет, мы распахнули еще одни двери царства власти человека над природой. Но, вырвав у нее одну тайну, мы убедились, какой уже раз, что в запасе она хранит еще более могучие, ускользающие от нас силы. Мне видится, что мы сможем по своей воле зажигать на земле солнечную плазму. Иметь покорное нам солнце. Я это предвижу, но радости не испытываю. Чем же мы теперь займемся? Ученые? И мы, и вы? Политики в мундирах вашим оружием начали угрожать нам. Защищаясь, мы сделали еще более страшное оружие. Но я верю, верю, иначе бы я этого не делал, что любому народу война не нужна. Мирный труд. Мирный отдых. Что больше надо человеку в жизни? Предоставим дипломатам и военным разговор на языке уравновешенных сил. Они должны договориться о мире, поняв, что война уничтожит планету. Война без победителя. Давайте думать о жизни. Вернемся к науке на благо человека. Слышите? (Пауза.) Услышат ли? (Пауза.) Люди! Поймите меня и не судите. (Пауза.) Кажется, я начинаю разговаривать сам с собой. Несчастье не миновало.
Шум подъехавшей машины. Стук дверки. Голос Охотина: «Проезжайте дальше». Шум удаляющейся машины. Подходит О х о т и н, останавливается.
О х о т и н. Ракитского сейчас привезут.
Б а р м и н. Не отчаивайтесь. Вас могут спасти.
О х о т и н. Кто? Ракитский? Медики, которые ничего не смыслят в лучах?
Б а р м и н. Знать лучше многих про опасность и вести себя, как…
О х о т и н. Шесть лет назад, когда мы впервые встретились, вы мне показались… А вы были только честным и откровенным. Я убедился: все ваше счастье в работе, в науке. Спасибо вам, Георгий Петрович, за все.
Б а р м и н. Но, Аким Спиридонович, зачем же вы, понимая все это, были, мягко говоря, безрассудны? Как же так?
О х о т и н. Одна сплошная, скажем, глупость. Выучка. Я отвечаю за него.
Б а р м и н. И за меня, и за других. Но для чего бежать, загораживать собой умного, опытного человека, который, вероятно, знал, на что идет? Безумие.
О х о т и н. Повторяю – выучка. Служба. Извините. Пойду к машине. Прощайте, Георгий Петрович.
Б а р м и н. Прощайте, Аким Спиридонович.
Охотин уходит. Шум приближающейся машины. Скрипнули тормоза. Медленно идет Р а к и т с к и й. Остановился.
Викентий Сергеевич, зачем вы это сделали? Почему не ушли в укрытие? Могу я знать?
Р а к и т с к и й. Видимо, на какой-то миг я потерял рассудок. Вполне извинительно для меня. Какая голгофа! Проследите, чтоб молодые люди ничего не прозевали. Извлекали максимум полезного из малополезного существования моей бренной оболочки. Впрочем, они ребята послушные, и мой голос для них что-то значит. Да. Естественный ход истории… Меня эвакуируют… Я… поехал… в самую последнюю минуту буду верить – добрых на земле больше. Больше! Победят они… (Уходит.)
З а т е м н е н и е.
Г о л о с д и к т о р а. В Совете Министров СССР. В Советском Союзе усилиями советских ученых и инженеров успешно завершены работы по проектированию и строительству первой промышленной электростанции на атомной энергии полезной мощностью пять тысяч киловатт. Двадцать седьмого июня 1954 года атомная электростанция была пущена в эксплуатацию и дала ток. Впервые промышленная турбина работает не за счет сжигания угля или других видов топлива, а за счет атомной энергии – расщепления ядра атома урана. Сделан реальный шаг в деле мирного использования атомной энергии.
ЭПИЗОД ДВАДЦАТЫЙ
Уголок Георгиевского зала в Большом Кремлевском дворце. Среди делегатов XXI съезда партии медленно идут Гришанков и Бармин. Оба сильно постарели. Бармин идет, опираясь правой рукой на трость. На черном пиджаке три Звезды Героя Социалистического Труда. Остановились возле колонны.
Г р и ш а н к о в. Кончается ваша жизнь затворника.
Б а р м и н. Знакомых мало. А те, которые знают меня, – увидят и как-то теряются.
Г р и ш а н к о в. Все встанет на свое место. Думаю, что после этого перерыва вам дадут слово. Пойду узнаю поточнее.
Гришанков уходит. Бармин читает надписи на колонне. Идет группа ж е н щ и н. Среди них пожилая, полная, дважды Герой Социалистического Труда.
Ж е н щ и н а. Постойте, бабоньки… (Бармину.) Здравствуйте.
Б а р м и н. Здравствуйте.
Ж е н щ и н а. Трижды Герой Труда, а почему я тебя не знаю?
Б а р м и н. Не знаю.
Ж е н щ и н а. Я всех Героев вот так знаю. В лицо. А тебя не видала. За что получил? За хлопок? За овцеводство?
Б а р м и н. Нет.
Ж е н щ и н а. Ну, тогда за чай? Чаевод?
Б а р м и н. Нет.
Ж е н щ и н а. За что же тебе их дали? Шутка ли – целых три Звезды!
Б а р м и н. Ну, как сказать… За то, чтобы вы спокойно жили, спокойно работали.
Ж е н щ и н а. Постой… Так, значит, ты… (Пауза. Тихо.) Прости меня, что я так, ну вот так… Уж очень запросто… (Еще тише.) Не обиделся?
Б а р м и н. Нет.
Ж е н щ и н а (совсем тихо). Позволь от имени всех матерей, всех женщин… (Окружающим, едва слышно, сдерживая слезы.) Вы не смотрите. Отвернитесь. (Чуть коснулась губами его щеки.) Спасибо. Сыновья должны жить.
Б а р м и н (тихо). Должны. (Берет ее руку и целует как руку всех матерей.)
З а т е м н е н и е.
ЭПИЗОД ДВАДЦАТЬ ПЕРВЫЙ
Комната, в которой был когда-то неуютный кабинет, теперь гостиная в современном стиле. Постаревший, поседевший Б а р м и н разговаривает с молодым ученым Л е о н т и е м М а к с и м о в и ч е м, одетым по последней моде. В костюме же хозяина заметна некоторая небрежность.
Б а р м и н (у окна). Подойдите сюда.
Леонтий подходит.
Хороший сад?
Л е о н т и й. Приятный.
Б а р м и н. Его насадил еще во время войны замечательный человек – Богдан Артемьевич Зуев. Генерал инженерно-технических войск. (Пауза.) Вы принадлежите к третьему поколению атомников, можете не знать историю.
Л е о н т и й. Конечно, генерал был из племени Павки Корчагина? Рубал?
Б а р м и н. Рубал. Да еще как! Вас это не умиляет?
Л е о н т и й. Чуточку раздражает. Со школьной скамьи. Павка – патриот, а вот Сережа Воронцов, который подыхает возле Огры, – не патриот. Сережа рубает не клинком, а умом, но не эффектно, не героически.
Б а р м и н. Классики, сукины сыны, виноваты. Они, только они. Повымирали, не дождавшись Сережки Воронцова. Подождите, родится новый Тургенев, и через сто лет школьники станут писать сочинение: «Почему я люблю образ Сергея Воронцова». (Другим тоном.) Надеюсь, он сегодня выбрит, подстрижен?
Л е о н т и й. Разумеется. У вас сегодня миролюбивое настроение.
Б а р м и н. Иногда приятно постоять на мостике между прошлым и будущим. Итак, принимайте самостоятельно высокого заморского гостя. Я и прочие старики вам мешать не станут. Умный сэр Джон хочет оценить наши возможности в будущем. Велики ли у нас запасы талантов. Ему не так интересно посмотреть на термоядерную установку, как определить средний возраст ученых. Он смотрит в корень. Штучные произведения природы особенно хороши, пока молоды. Вот и пусть посмотрит на причесавшего свои вихры кандидата Сергея Воронцова, на тридцатилетнего доктора физико-математических наук Леонтия Максимовича. Идите, пора. Не робеете?
Л е о н т и й. Надеюсь, управимся. Начнем, пожалуй.
Б а р м и н (провожая его до двери в столовую). Учтите, что сэр Джон Стенли сдержан и замкнут, как образцовый сейф. Я это понял еще в Харуэлле. На все наши предложения о содружестве не говорит ни «да», ни «нет». Боится хозяев.
Л е о н т и й. Возможно, большой патриот?
Б а р м и н. Когда речь идет о судьбе мира, нельзя быть только патриотом Англии, России или великого герцогства Люксембургского. Надо быть патриотом планеты. Мыслить и действовать в масштабах глобуса. Ладно, не будем его судить.
Леонтий уходит.
Б а р м и н. Я оказался чертовски везучим человеком. Мне посчастливилось сделать почти все, о чем только я мог мечтать. В руках правительства крепкая узда для желающих войны. Человеку служат атомные двигатели, атомные электростанции. Мы вступили в пределы покорения термоядерной реакции, близок час – солнце загорится на земле. Нет, я не обижен судьбой. Правда, было очень трудно. Боюсь признаться, по временам так нестерпимо болело сердце, болела душа… Вот теперь боль утихла, отошла… Противоестественно, абсурдно, если человек уходит, не оставляя после себя ни одного ученика, своего духовного сына, кому он может полностью завещать свои убеждения, веру, свои незавершенные дела. Дел всегда остается так много, так много, словно нажитый опыт торопится израсходовать себя до конца… Я, кажется, могу быть спокойным. Смотрите, сколько дерзких, умных, настойчивых, влюбленных мечтателей вокруг меня! Их стоило искать, учить, наставлять. Талантливые, черти, с хорошим устройством головы и сердца. Они не подведут, не обманут мои надежды. То, что я делал, называют наукой. То, что я делал, называют политикой. Я сам скажу, что я делал, чем занимался, – я любил жизнь, любил людей. В этом был весь труд мой, весь смысл моего дела. Я хотел изгнать из души людей страх преждевременной гибели, утвердить понятие, что нет, не было и не будет более прекрасной, непреходящей ценности на Земле, чем счастливая жизнь каждого человека. Люди, никогда не забывайте Майданек и Хиросиму! Не будьте равнодушными, доверчивыми, слепыми. Нет счастья без борьбы… Полного счастья вам, друзья! Полного счастья!..
З а н а в е с.
1967
