Текст книги "Человек и глобус"
Автор книги: Виктор Лаврентьев
сообщить о нарушении
Текущая страница: 31 (всего у книги 35 страниц)
И вышел, почти незамеченный, потому что все с удивлением и испугом смотрят на Трофима, по лицу которого катятся слезы.
Т р о ф и м (едва слышно). Чти отца своего… Чти отца своего…
И р и н а. Папа, папа…
Т р о ф и м (Севке). Это меня, сынок, душит смех. Меня.
С о ф ь я. Трофим!
Т р о ф и м. Ладно, Сонюшка, ладно… Вот не вовремя руку покалечил. Болит, спасенья нет. А надо бы деревья рассадить. Может, к завтрему полегчает, отпустит. Должно, полегчает. (Прижал больную руку к лицу, словно стараясь облегчить физическую боль.)
Е в с т о л и я (подходит к Трофиму). Знаете, как я вас боялась? А вы…
Т р о ф и м (с удивлением смотрит). Что?
Е в с т о л и я. Зачем нюни распускать? Конечно, болит рука. Ну и что?.. Бывает…
Т р о ф и м. Да-а… Бывает. Эх ты, кнопка-великан!
З а н а в е с.
1958—1965
ЧЕЛОВЕК И ГЛОБУС
Драматическая хроника начала атомной эры в трех действиях
Блажен, кто посетил сей мир
В его минуты роковые… Ф. Тютчев
От автора
Считаю необходимым предупредить читателей, что автор не историк и на это высокое и почетное звание не претендует. Поэтому написанную мной драматическую хронику начала атомной эры следует рассматривать не как точное и последовательное изложение известных исторических событий, в которых принимали участие известные исторические личности, а как плод художественного творчества, плод многолетних наблюдений и раздумий о нравах современного мира.
В хронике автор просит не искать того, чего нет, – совершенно точного соответствия персонажей, кроме названных своими именами, историческим личностям, а в их поступках только повторения фактов, описанных историками, потому что автор взял на себя смелость домыслить то, что, естественно, опускали историки во имя строгих требований своей науки, – движения души героев.
ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:
Б а р м и н Георгий Петрович – профессор, 35 лет.
Ц в е т к о в Юрий Семенович – научный сотрудник, 28 лет.
Ч е р д а н ц е в Алексей Иванович – научный сотрудник, 25 лет.
Р а к и т с к и й Викентий Сергеевич – академик, 50 лет.
К и р а Ф е д о р о в н а – жена Бармина, 30 лет.
З у е в Богдан Артемьевич – генерал инженерно-технических войск, 40 лет.
Г р и ш а н к о в Иван Афанасьевич – руководящее лицо, 45 лет.
Д о р о х о в Родион Васильевич, 30 лет.
В е р н о в а Антонина Иустиновна, 26 лет.
О х о т и н Аким Спиридонович – полковник, 35 лет.
М а т р о с.
В а с и л и й Б о р и с о в и ч – директор завода, 40 лет.
Щ е р б и н а – председатель колхоза, 45 лет.
П р а с к о в ь я М и х а й л о в н а – колхозница, 50 лет.
М а ш а – ее дочь, 18 лет.
Л е о н т и й – молодой ученый.
Ф р а н к л и н Д. Р у з в е л ь т.
Г а р р и Г о п к и н с.
Т р у м э н.
Ч е р ч и л л ь.
М о р я к т о р г о в о г о ф л о т а.
О ф и ц е р ы о х р а н ы, с о л д а т ы, м а т р о с ы, р а б о ч и е, ж е н щ и н а в Севастополе, ж е н щ и н а в Кремле.
Время действия: 1940—1958 годы.
ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ
ЭПИЗОД ПЕРВЫЙ
Солнечный мирный Ленинград. В одном из кабинетов физико-технического института.
Входит В е р н о в а, приглашая войти следом Ц в е т к о в а.
В е р н о в а. Проходите, Юрий Семенович. Вам приказано обождать. Георгий Петрович велел вас закрыть и никуда не выпускать, чтобы вы ни с кем не общались. Сидите и не хныкайте.
Ц в е т к о в (помолчав). Опять какие-то шорохи жизни?
В е р н о в а. Об этом вам знать не полагается. Георгий Петрович там, наверху, изображает из себя гладиатора. Комиссия из наркомата и Академии наук.
Ц в е т к о в. Добра от нее ждать не следует?
В е р н о в а. Юрий Семенович, не мне, маленькому человеку, судить о ваших делах.
Ц в е т к о в. К чему это предисловие?
В е р н о в а. К тому, что пока с вами Георгий Петрович, думайте только о своих опытах.
Ц в е т к о в. Думаю. Что вы от меня хотите скрыть?
В е р н о в а. Хочу успокоить. Пусть говорят, что ваши исследования прекращают…
Ц в е т к о в. Ах, говорят… Приятное известие.
В е р н о в а. А вы никого не слушайте. Верьте одному Георгию Петровичу.
Ц в е т к о в (помолчав, устало). Попробую.
В е р н о в а. Что вы сказали?
Ц в е т к о в. Попробую.
В е р н о в а. Вот именно.
Ц в е т к о в. Ничего ужасного… А что мне остается говорить? (Тягостное молчание.) Вы знаете, Антонина Иустиновна, мы с Алешей Черданцевым подозревали, что здесь даже стены нас не любят. Они загрязненные, зараженные и вредят опытам. Стены оказались не виноваты. Остаются люди… Люди…
В е р н о в а. Хотите сказать, что перестаете верить даже Георгию Петровичу? Своему учителю?
Ц в е т к о в. Если исследования прекращают, значит, Георгий Петрович тоже отступил. Энтузиазм штука не постоянная. Где же искать поддержку? У кого?
В е р н о в а. Прежде всего в самих себе. В себе.
Ц в е т к о в. Вы удивительно милая. Конечно, в себе. А мы бродим, как в потемках. Я сам себе не верю. Получаю результаты и не верю. Я иногда перестаю понимать, есть я или нет. Вся физика летит в тартарары. Все прежние представления о веществе, энергии… Мы подходим к какой-то границе. Что за ней, что впереди – не знаю. Убейте – не знаю. Здесь так нужна поддержка, слов нет, а вы… Бьете и утешаете.
В е р н о в а. Вы устали?
Ц в е т к о в. Нет. Нисколько. Правда, я иногда пытаюсь, но не могу вспомнить, как чувствует себя человек после хорошего сна. Кажется, я давно не высыпался.
В е р н о в а. Что интересного в Москве?
Ц в е т к о в (удивленно). В Москве?
В е р н о в а. Вы же туда ездили.
Ц в е т к о в (вспоминая). Да… Но я Москвы не видел. Нет, не видел. Мы были там (показывает на пол), внизу. Под Москвой. В метро.
В е р н о в а. Трудно вам будет жить.
Ц в е т к о в. Наоборот. Мне надо очень мало. Лишь бы мне чуть-чуть помогали ставить опыты. Чтобы не было неприятных шорохов за спиной. Зачем они? Кому от них польза?
В е р н о в а (прислушалась). Вернулся. И уже кто-то его перехватил. Надо выручать. Извините. (Уходит.)
И тут же в дверях появляется Б а р м и н, сияющий, как новенький рубль.
Б а р м и н (в дверях, кому-то). Да-да, конечно. Действуйте, действуйте, опустив забрало. Желаю успеха. (Прикрыл за собой дверь.) Ну-с, так чем мы порадуем хотя бы сами себя? А? Здравствуйте, Юрий Семенович.
Ц в е т к о в. Здравствуйте, Георгий Петрович.
Б а р м и н. Не нравится мне ваш вид. Убей меня бог, не нравится.
Ц в е т к о в. Говорят, какая-то комиссия…
Б а р м и н. Святая простота. Не какая-то, а из самых наивысших сфер. Но это после. Комиссия от нас не уйдет, а мы от комиссии не убежим. Черт одной веревочкой связал. (За столом, перебирая бумаги.) Посмотрел я ваши материалы, полученные в глубинах метро. Та же самая грязь, что вы неоднократно получали здесь. Надеюсь, вы на меня не сердитесь?
Ц в е т к о в. Что вы, Георгий Петрович…
Б а р м и н. Считайте, что я ваш противник. Вы мне давали эти снимки и пытались доказать, что вами открыто спонтанное деление ядер урана. А я вам говорил – возможно. Где гарантия, что на пластинки не действуют нейтроны, которыми нашпигованы за многие годы стены лаборатории? Вы вынуждены были согласиться, хотя что-то и пищали в свою защиту. Где гарантия, что на пластинки не попадали частицы из космоса? Грязь, грязь. Что-то малопонятное. Неясное. Следы каких-то частиц. Их мгновенная судьба. Автографы природы. Мы вынуждаем ее рассказывать о своих тайнах. Она говорит, кричит, возмущается, что мы ее тревожим, нарушаем ее гармонию, не научившись по невежеству читать ее новые письмена, слушать ее богатырские симфонии. А вот когда вы потратили время, ну, конечно, и какую-то толику денег на ночные бдения в метро, куда космические частицы, смею думать, пробиваются не очень густо, где стены, в нашем понятии, девственно чистые, – тогда я вам говорю, Юрий Семенович, это уже грязь иного порядка. Иного. Это прелюд. К грядущему торжеству или к неотвратимой обреченности. (Пауза.) Спонтанное деление открыто и доказано. Да сядьте вы! Вот так. А то на выходца с того света походите. Отлично поставлен, отлично проведен опыт. Как говорил один чеховский герой – достойно кисти Айвазовского. Поздравляю.
Ц в е т к о в. Спасибо.
Б а р м и н. Теперь давайте думать, что делать дальше. Хороший денек, счастливый. С утра удалось подраться. «Будьте милостивы, братцы, дайте чуточку подраться». Так вот, о комиссиях и о всем прочем. Я, вы и все присные исследователи ядерной энергии – незаконнорожденные дети. В нашем институте, как и в любой добропорядочной семье, дети должны рождаться в результате узаконенного респектабельного брака, а не как плоды легкомысленной любви. Наше счастье, что глава института, патриарх Авраамий, достаточно стар и мудр. После нескольких раундов его приказ строг и краток. Мы с сегодняшнего дня превращаемся в поручиков Киже. Мы есть, и нас нет.
Ц в е т к о в. Ничего не понимаю. Почему же так легко разрешили провести опыт в Москве?
Б а р м и н. Будем считать, что легко.
Ц в е т к о в. Правда, милиционеры не спускали глаз, следили за каждым движением.
Б а р м и н. Еще бы! Вдруг устроите диверсию. Юрий Семенович, я вас попрошу на будущее – воспринимайте затруднения в работе на уровне настырных милиционеров. О том, что делается выше, не думайте. Это я беру на себя. Хорошо?
Ц в е т к о в. Если вы просите – пожалуйста.
Б а р м и н. Что мне было сказано сегодня, когда я дерзнул представить план наших работ по исследованию ядра во всех аспектах? Ядерная физика пока еще нам не по карману. Ведь результатов скоро ожидать нельзя.
Ц в е т к о в. Можно.
Б а р м и н. Юрий Семенович, будем реалистами.
Ц в е т к о в. Позвольте, а кто я?
Б а р м и н. Реалист. С неповрежденной головой. Мало били. (Пауза.) Впереди, возможно, война. Все деньги на счету. Я каждый день озабочен одним: дадут или не дадут достроить циклотрон? Что мы без него? Я люблю теоретиков, сникаю перед ними и проклинаю свою наклонность вталкивать, втискивать теорию в жизнь, в практику. А это в науке самое трудное. (Пауза.) Пока вы были в Москве, Игорь Евгеньевич Тамм, зайдя мимоходом ко мне, разговорился о том о сем и так, между прочим, в тоне легкой непринужденной беседы доказал, что если произвести взрыв еще неизвестно какого атомного устройства – выделится столь огромное количество энергии, что в радиусе ста километров исчезнет все живое. Великолепно! Выслушав эти откровения, горячий Харитоныч засел за расчеты, и вот, пожалуйста, – выкладки. Да, теоретики Перрен и Тамм правы. Надо иметь всего-навсего семь, понимаете, семь тонн урана – и опыт можно произвести. Фантастика! А у нас с вами нет и семидесяти граммов. С пробирочками работаем. При нашей бедности на большее рассчитывать нельзя. Будем работать. Под запретом, на положении поручиков Киже, а исследования не оставим.
Ц в е т к о в. Слава богу. Вот это мне прежде всего и надо было.
Б а р м и н. Это почему же?
Ц в е т к о в. Потому что, едва переступив порог института, я прежде всего услышал…
Б а р м и н. Что отступаем, сдаем позиции? Да?
Ц в е т к о в. Да.
Б а р м и н. Обидно. То-то вы и держались несколько необычно. Виноват, не понял.
Ц в е т к о в. Георгий Петрович…
Б а р м и н. Оставьте извиняющийся тон. Вы не меня обидели. Себя.
Ц в е т к о в. Я сомневался, но надеялся…
Б а р м и н. Хотите дальше со мной работать – ногами растопчите в себе малодушие и навсегда вышвырните эту дрянь. Отдайте ясный себе отчет – на что мы замахиваемся. И поймите, что во всем мире есть еще только с десяток людей, которые понимают, что и для чего мы делаем. С десяток людей. Еще пройдут годы и годы, пока до сознания всех дойдет, что запасы топлива на земле в конце концов иссякнут. Но мы, ученые, уже сейчас должны думать о новых источниках энергии и не ожидать, что наша тревога, наша назойливость встретит восторженное одобрение. С чего? Откуда? Кому охота думать о своей гибели? Кому могут понравиться наши пророчества о наступлении мрачной ночи? Рассудит только история. Возможно, уже после нас. Ну и что? Никакой трагедии в этом не вижу. (Пауза.) Зато смею утверждать, Юрий Семенович, что ваше имя, благодаря этой работе, из истории не исчезнет. А вы выдумали ныть. Отвратительно. Учил, учил…
Ц в е т к о в. Вы тоже поймите меня. Приезжаю…
Б а р м и н (в тон). Привожу открытие всемирного значения, а вместо лаврового венка – удар по загривку. (Другим тоном.) Отныне вы – ученый. Но в вас я все еще не вижу основного и главного качества мужа науки – бесстрашия.
Ц в е т к о в. Оно будет.
Б а р м и н. Отлично. Предлагаю опубликовать ваше сообщение.
Ц в е т к о в. Как? Где?
Б а р м и н. В Европе война, будь она проклята. Французам и англичанам сейчас не до науки. Опубликуем сообщение в Америке, опубликуем у нас. Ферми – голова, он поймет, что к чему. Согласны?
Ц в е т к о в. Я полностью доверяю вам.
Б а р м и н. Мне – мало. Вопрос серьезнее… Доверяете ли вы людям? Не спешите, ваш приоритет несомненен. Судя по сообщениям, еще нигде и никто не наблюдал столь отчетливую картину самопроизвольной цепной реакции. Создать условия для реакции в больших массах – вопрос только времени, средств и техники.
Ц в е т к о в. Затрудняюсь, что ответить.
Б а р м и н. Вопрос один – во что вы верите? Что открытие пойдет на пользу людям или во вред? Что возобладает – добро или зло?
Ц в е т к о в. Во что верите вы?
Б а р м и н. Верил и буду верить только в добро. Иначе мне нечего делать в науке. Иначе надо читать курс классической физики, предав анафеме Беккереля, династию Кюри и Планка. Итак?..
Ц в е т к о в. Не могу ответить. Не могу. Видите ли, Георгий Петрович, мы, по вашему совету, просто хотели узнать взаимодействие нейтронов. А когда я увидел, что получается как бы лавина, мне стало жутковато. Ее, наверное, можно и удержать. Правда, еще непонятно как. Но можно и не удержать, не остановить… И тогда мне привиделся хаос почище сотворения мира. В нем может погибнуть все. Страшная штука! Вспышка невообразимого количества энергии. Прикоснулся и… Не знаю. (Пауза.) Вероятно, надо идти дальше, до конца. Всем вместе. Одним не осилить.
Б а р м и н (как бы размышляя вслух). Если не видеть, не представлять ту или иную гибель мира от вечного холода или от неосторожного обращения с сумасшедшей энергией атома – до сути природы не добраться. Останавливаться нельзя. Итак, публикуем? Патриарх тоже за публикацию. Сегодня, сейчас он передаст сообщение каблограммой. Отношу? Да?
Ц в е т к о в. Да.
Бармин, взяв сообщение, уходит из кабинета. В дверь заглядывает В е р н о в а.
В е р н о в а (протягивая букетик цветов). Впереди у вас награды, венки, ученые степени, положение бессмертного, а я хочу одного, чтоб и тогда вы не забыли этот день и этот букетик.
Ц в е т к о в. Спасибо. Большое спасибо. Я не забуду. Вы понимаете, понимаете, Антонина Иустиновна… Собственно, что я хочу сказать… Забыть не придется. Не забуду. Потому что пришлось давать ответ на самую трудную задачу – верю я в людей, в добро или не верю.
В е р н о в а. И вы ответили – верю.
Ц в е т к о в. Да.
В е р н о в а. Иначе бы Георгий Петрович навсегда вас выставил из кабинета и распрощался навеки.
Ц в е т к о в. Я об этом не думал. Я чувствовал другое. Вдруг я стал как будто старым-старым человеком, в котором все умерло, потому что подведена главная черта всему, и осталось только одно: я буду работать, я должен работать, я должен работать, я должен работать…
З а т е м н е н и е.
ЭПИЗОД ВТОРОЙ
Ноябрь 1941 года. Осажденный Севастополь. Одна из мощеных улиц Южной стороны. Стена складского помещения, исхлестанная осколками, с криво висящим почтовым ящиком. В центре – арка, ведущая в подвал, где устроено бомбоубежище. Прислонившись к углу арки, неподвижно стоит м а т р о с в бескозырке, приставив к ноге винтовку без штыка.
Ночное небо рассекают лучи прожекторов, видны зарева пожара. Орудийные залпы, вой самолетов, взрывы бомб.
М а т р о с (тихо). Вот, гад… Вот, гад, что делает. (Пауза.) Гибнет братва. Гибнет.
Из убежища выходит Б а р м и н. Он одет в матросскую форму – брюки, бушлат. В одной руке держит шапку без звездочки, в другой – полевую офицерскую сумку. Он идет, видимо не отдавая себе отчета, куда и зачем.
(Преграждая ему путь.) Назад!
Б а р м и н (молча пытается его отстранить). Что?..
М а т р о с. Назад!
Б а р м и н (остановился). Да, конечно… Извините.
М а т р о с. Не за что. Служба. (Пауза.) Может, спуститесь обратно? Гарантии пока нет.
Б а р м и н. Черт с ней, с гарантией. Не в первый раз.
М а т р о с. Конечно, в подвале сидеть тоже нелегко.
Из глубины арки тихо подходит Ч е р д а н ц е в, одетый так же, как и Бармин.
Б а р м и н. Не могу я сидеть без дела, не могу. Пойдемте, Алеша, к установке. Черт с ней, с бомбежкой. Вполне могли добежать.
Ч е р д а н ц е в. Георгий Петрович, что это, упрек?
Б а р м и н. Себе, себе… (Матросу.) И ему. (Ворчливо.) Негодяй, дал подножку. Ведь я мог себе все лицо расквасить.
М а т р о с. От этого красоты не убудет. Как мне было вас удержать? Вы ведь вон какой. А я вот какой. Свалил – одумались.
Б а р м и н. Потрясающая ясность мышления.
Ч е р д а н ц е в. Он прав.
Б а р м и н. Прав! (Захохотал.) Кто бы поверил, что меня, профессора, будут сбивать с ног на улицах Севастополя, чтобы мне же спасти жизнь, и затолкают в какую-то пропахшую рыбой дыру? Хватит отсиживаться. По-моему, тишает.
Близкий взрыв. Взрывной волной стоящих отбрасывает в глубь арки и валит с ног.
(Поднимаясь.) Экое невезение!..
М а т р о с. А ну, отправляйтесь в подвал.
По улице медленно идет маленькая ж е н щ и н а, повязанная платком. Она тащит за ручку брезентовый мешок для выемки писем из почтовых ящиков. Остановилась. Ее пошатывает. Бармин бросается к ней и помогает зайти под арку.
Б а р м и н. Что с вами? Вас ранило?
Ж е н щ и н а (стараясь объяснить). Последний обход делаю. Последний обход делаю…
Б а р м и н. Я слышу, голубушка, слышу. Что с ней?
М а т р о с. Не видите – оглушило.
Ж е н щ и н а. Закрываю ящики, чтоб напрасно в них письма не кидали. Люди будут надеяться, а они пролежат без движения. А письмо – святое дело. Спасибо. Мне идти надо.
Б а р м и н. Уговори ее немного обождать. У меня недописано письмо.
М а т р о с (кричит). Обождите, мамаша! Они сейчас письмо приготовят. Обождите. Вместе пойдем.
Ж е н щ и н а. Последний обход… Последний обход.
Б а р м и н. Алеша, вы будете писать?
Ч е р д а н ц е в. Вчера через командование отправил.
Б а р м и н. Хитрюга. (Устраивается писать.) Господи, вот еще выискался Нерон двадцатого века. Пишет при свете пожара. «Родная! Получается не письмо, а какие-то отрывки из дневника. Еще раз повторяю – жив, здоров, невредим. Командование, убедившись в пользе нашего дела, весьма благоволит к нам, не дает пушинке сесть на мой, как всегда, элегантный костюм…» Н-да… «Родная, мир надо избавлять от зверей и делать это, не допуская никаких ошибок. До встречи, в которую верую всей душой. Твой Георгий. Пятого ноября тысяча девятьсот сорок первого года». (Свертывает треугольник, надписывает адрес. Женщине.) Возьмите, голубушка, отправьте. Верю, у вас счастливая рука.
М а т р о с. Она же не слышит. Поэтому и ходит спокойно.
Ж е н щ и н а. Было бы написано, а мы доставим.
Б а р м и н (матросу). Проводи.
М а т р о с. Есть проводить!
Женщина, сопровождаемая матросом, подходит к почтовому ящику, привычно и тщательно опоражнивает его, затем, достав из кармана тужурки кусочек мела, пишет: «Закрыт. 5.XI—41 г.» – и медленно уходит.
Б а р м и н. Взбеленились немцы. Видимо, начинают решительный штурм. Успеем обработать эту несчастную грузовую шаланду?
Ч е р д а н ц е в. Должны.
Б а р м и н. На ней хотят эвакуировать раненых. (Пауза.) Сволочи!
Ч е р д а н ц е в. Кто?
Б а р м и н. Фашисты. (Кого-то увидав.) Конечно, по мою душу идет. Вот еще сорвиголова!
Идет м о р я к в полувоенной одежде, без знаков различия.
М о р я к (увидав Бармина, едва сдерживая гнев). Спрятались?! Шкуру свою спасаете? Давай разрешение на отплытие.
Б а р м и н. Не дам. Не могу. Пройдите сюда. Ведь могут убить.
М о р я к. Разрешение!
Б а р м и н. Не дам, пока не закончим размагничивание.
М о р я к. Я прорвался, прошел в Севастополь без твоей паутины.
Б а р м и н. Дикое, совершенно фантастическое счастье. Но больше рисковать не позволим.
М о р я к. Послушай, кто ты такой?
Б а р м и н. Есть некоторые подозрения, что человек… Власть мне дана командованием флота.
М о р я к. Корабли на приколе держать?
Б а р м и н. Чтоб по возможности спасти флот. И мы это делаем. Даже твою посудину постараемся сохранить. На мине не подорвешься.
М о р я к. Опутаешь своими проводами пароход – и ему вечная жизнь? Врешь!
Б а р м и н. Спроси военных моряков.
М о р я к. Придумай что-нибудь получше. Зонтик в полнеба, чтобы сверху не падали бомбы.
Б а р м и н. Придумаем. Придумаем такую бомбу, что навсегда отобьет охоту к нам с войной лезть.
М о р я к. Так что же тянешь время? Давай думай! Брехуны. Ученые… А раненые пока должны погибать?
Подбегает м а т р о с.
М а т р о с (Бармину). Проводил до безопасного места.
Б а р м и н. Добро. Пойдемте, Алеша. Раз товарищ настаивает – будем работать. Действительно, раненым тяжелее…
Ч е р д а н ц е в. Велик бог земли русской. Пойдемте, товарищ генерал.
Б а р м и н (матросу). Можешь оставаться здесь.
М а т р о с (моряку). Собой будешь прикрывать. В сторону не увиливай. Шагай вперед, не оглядывайся.
Моряк идет первым. За ним Бармин, Черданцев. Матрос замыкает группу.
З а т е м н е н и е.
ЭПИЗОД ТРЕТИЙ
Овальный кабинет Белого дома. Поздний вечер. Возле стола в передвижном кресле Ф р а н к л и н Д е л а н о Р у з в е л ь т. Он внимательно читает только что полученный радиоперехват. Отложил. Прикрыл другими бумагами. Поплотнее укутал ноги пледом.
Р у з в е л ь т. Вероятно, остаются считанные часы. (Пауза. Прислушался.) Да, да. Входите.
Входит Г а р р и Г о п к и н с.
Г а р р и. Добрый вечер.
Р у з в е л ь т. Хорошо, что вы зашли, Гарри. Садитесь, мой друг.
Г а р р и (усаживаясь подальше в тени). Вам лучше?
Р у з в е л ь т. Не настолько, чтоб встречаться с кем-либо, кроме вас. Я болен, мой друг, болен. Болезнь затянулась. Говорят, что я обладаю особо развитым чувством юмора и не страдаю бессонницей. Но, как видите, страдаю, и юмора ни грана, и смерть, кажется, витает где-то совсем близко. А стража бездействует, не чувствуя по своей толстокожести ее присутствия.
Г а р р и. Я что-то не помню ни одного такого дня, когда бы вы так мрачно шутили.
Р у з в е л ь т. Гарри, запомните этот вечер. Историки постараются описать его в десятках вариантов, один страшнее другого. Журналисты и газетчики все вконец запутают. Хвала нашей независимой прессе! И только вы, Гарри, будете знать всю правду. Сегодня я разрешаю себе некоторую вольность. Хотите? Мой любимый коктейль.
Г а р р и (уныло). Да, да. Джин с соком грейпфрута.
Р у з в е л ь т. Превосходный, бодрящий напиток.
Г а р р и. Есть более сносные смеси, но вы, к сожалению, консерватор.
Р у з в е л ь т. Дорогой мой, только привычка. (Пьют.) Отличный напиток. Ради меня вы могли бы сдержать гримасу.
Г а р р и. Ради вас я много делал не поморщившись, но это сверх моих сил. Из России новых сведений нет?
Р у з в е л ь т. Пока нет. Непонятно одно: хотя немцы и видят в бинокли Москву, что-то мешает им ее захватить. Гарри, вы верите в силы России?
Г а р р и. Я почти все свое время трачу на отправку транспортов с оружием в Мурманск. Очень интересное занятие.
Р у з в е л ь т. Когда-нибудь история вас возблагодарит за это. Планируемые Гитлером шесть недель превратились в шесть месяцев. Нам важно, чтобы Россия выстояла еще три года.
Г а р р и. Беседуя в Москве со Сталиным…
Р у з в е л ь т. Дядюшкой Джо, Гарри…
Г а р р и. О дядюшке Джо я составил мнение, что пока он будет у власти, Россия не перестанет сражаться. А он очень прочно держит власть в руках и выпускать ее не намерен. И, в отличие от Гитлера, он читал Бисмарка, а этот мыслил широко. В устах дядюшки Джо одна мысль Бисмарка звучала приблизительно так: Россия – это пирог, который чем больше его ешь, тем больше от него остается…
Р у з в е л ь т (захохотал). Князь любил неожиданные сравнения. Спасибо, Гарри. (Пауза.) Сегодня я подписал документ, обязывающий Ванневара Буша, не жалея средств, приступить к созданию атомного оружия. Вы привели ко мне Буша с его идеей. Больше года назад она казалась фантастической. Но тогда я посчитал полезным поддержать ученых, смертельно напуганных фашизмом. С тех пор они чертовски много сделали. Спонтанное деление ядер урана, быстротечная цепная реакция уже осуществимое дело. Пусть работают, могучее оружие нам пригодится. Все пироги должны быть для нас съедобны.
Г а р р и. Весь глобус?
Р у з в е л ь т (помолчав). Весь, Гарри, весь.
Г а р р и. Это неизбежные войны, а мы еще и в эту не вступили.
Р у з в е л ь т. Сегодня мы начинаем другое, более важное, начинаем делать новую историю мира. Да, мой друг, да. (Пауза.) Закон о нейтралитете запрещает нам вступать в войну, пока на нас не нападут. Глупцов не переспорить. Их всегда было и будет больше, чем разумных и дальновидных. Подождем, пусть на нас нападут. (Пауза.) В свое время я добивался признания Советского Союза, предвидя, что с русскими можно вести дело, что они в часы великих испытаний могут быть надежными партнерами. И что же? Сколько говорят и пишут, что я красный в Белом доме, что я палач капитализма, но я только хирург, после операции которого капитализм не умрет, а станет более крепким, жизнеспособным. (Пауза.) Мой друг, в этом кабинете я немало потратил часов на раздумья. Два года назад я говорил, что американская граница находится на Рейне. Мне не верили. Но так будет. В Европе так именно и будет. От этого мы не уйдем, не отступим. Мы будем стоять на Рейне, почти соприкасаясь с Россией, напоминая ей до поры до времени, что наши границы священны. Сложнее с Японией. Она долго и тщательно маскировала свои истинные цели, внося невероятную путаницу. Я считаю, что тринадцатое апреля, когда был опубликован договор о нейтралитете между Россией и Японией, для нас был очень счастливым днем. Он избавил меня от многих колебаний и сомнений. В тот день Япония наконец-то перестала блефовать и выложила свои карты на стол. Пусть белая раса занимается своим собственным уничтожением. Япония, подчинив себе Китай и Индокитай с их неограниченными людскими резервами, начнет готовиться к окончательной схватке за мировое владычество. С тем, кто окажется во главе белой расы. Да, Гарри, в итоге я предвижу войну рас, и белым не уцелеть под напором азиатского фанатизма, если к тому времени не будем иметь большую, неотразимую дубинку. Если мы не встанем твердой ногой на азиатском континенте, не превратим Тихий океан в наше внутреннее море. Любой ценой мы этого добьемся. Мы уничтожим, сокрушим Японию как военную державу. Выведем навсегда из большой игры.
Г а р р и. Кто же начнет игру?
Р у з в е л ь т. Сами японцы. (Пауза.) Как видите, сегодня идет посев семян, урожай от которых собираются снимать через десятки лет. Сеятели – Германия и Япония. Но ими руководят не реалисты, а фанатики, у которых много пыла и очень мало холодного расчета, выдержки, христианского терпения. (Пауза.) Японцам неизвестно, что несколько наших людей читают их сверхсекретные шифровки почти так же просто, как рекламные объявления вдоль дорог. И каждый их шаг мне известен. Каждый шаг. Вы это услыхали – и вы это забудете навсегда. Гарри, последние известия таковы: японские авианосцы в нескольких часах хода от Гавайских островов.
Г а р р и. Бог мой! Пирл-Харбор готов их встретить?
Р у з в е л ь т (помолчав). Конечно, он должен их встретить. Но, по закону, японцы все же должны вначале напасть, а уж потом получить отпор.
Г а р р и (подавляя невольный смешок). Это будет жестоким уроком.
Р у з в е л ь т. Гарри, я ценю вас именно за то, что вы всегда все понимаете. Мы должны быть безупречны. Никто не может и не должен усомниться в честности наших действий. У нас с вами отличная репутация. Будем беречь ее.
Г а р р и (тихо). Да поможет нам бог.
Р у з в е л ь т. Уинстон Черчилль – Старый моряк, Дядюшка Джо и я начали хорошо понимать друг друга, потому что мы суровые реалисты. Те двое имеют свои цели и от них так просто не отступятся. Моя цель – заставить их отступить, чтоб они постепенно, незаметно для себя, теряли надежду задавать тон в новом мире. И я это сделаю, Гарри, лишь бы началась большая война. Гарри, к Пирл-Харбору плывут не японские авианосцы. Плывет Единственный Великий Шанс, который мы не можем упустить. Мир будет в хороших руках.
Г а р р и. Мир будет в хороших руках.
З а т е м н е н и е.
ЭПИЗОД ЧЕТВЕРТЫЙ
Перрон узловой железнодорожной станции, через которую идут эшелоны к фронту. На заднем плане – стена вокзала, два больших окна, входная дверь. На ней висит объявление: «Карантин. Вход строго воспрещен». Зимнее морозное утро. По перрону, стараясь согреться, ходит Б а р м и н. Он все в той же форме моряка. Уши шапки опущены, воротник бушлата поднят. За спиной – тощий вещмешок, на боку – полевая сумка. Бармин колотит себя по бокам, притопывает, готов, кажется, отбить чечетку, но увы, на то не хватает умения.
Слышно, как подходит очередной эшелон. По заледеневшему от множества ног перрону с ведрами, в распахнутых шинелях бегут дневальные, скользя, чертыхаясь, стараясь обогнать один другого.
Бармин отступает в сторону во избежание столкновения.
Бежит Ц в е т к о в в шинели, наброшенной на плечи.
Ц в е т к о в. Морячок, где газетный киоск?
Б а р м и н (простуженным голосом, машинально). Не знаю.
Ц в е т к о в (сунулся к двери, подергал – закрыто. Обратил внимание на объявление). Ловчат или всерьез?
Б а р м и н. Сыпняк.
Ц в е т к о в (присвистнул). Вошь пошла в наступление. (Присматриваются друг к другу.) Георгий Петрович?
Б а р м и н. Так точно, товарищ техник-лейтенант.
Ц в е т к о в (сдерживая подступившие слезы). Георгий Петрович…
Б а р м и н. Ну я, я… (Обнялись.) Вот это встреча!
Ц в е т к о в. Живые?
Б а р м и н. А разве похож на тень отца Гамлета? Но вот чертов холод! Не хочется подцепить сыпняка. Танцую для спасения живота своего.
Ц в е т к о в. Откуда вы, куда?
Б а р м и н. Из Керчи в Вологду. А вы?
Ц в е т к о в (в тон). Из Вологды в Керчь. Буквально. Из Вологды куда-то на Юго-западный фронт. Я вам писал в Ленинград.
Б а р м и н. А я был в Севастополе.
Ц в е т к о в. Писал в Казань…
Б а р м и н. А я был на Каспии.
Ц в е т к о в (с каким-то отчаянием). Зачем?
Б а р м и н. Кораблики размагничивали. Нужное, весьма полезное дело. Потихоньку вставляли врагу перышко.
Ц в е т к о в. А теперь?
Б а р м и н. Приглашен начальством прибыть в Казань. Где наши семьи?
