Текст книги "Человек и глобус"
Автор книги: Виктор Лаврентьев
сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 35 страниц)
Я к у т и н. Присядьте.
Л е н а. Если это необходимо. (Садится.)
Я к у т и н. Да. Посидите спокойно, поглубже подумайте о себе, о судьбе друга. Егор Трофимович, где у вас телефон?
У ш а к о в. В бухгалтерии.
Я к у т и н. Я вас оставлю. (Уходит.)
Л е н а. Понимаю: Задорожный нам не помог.
У ш а к о в. Но он проявил огромное усердие.
Л е н а. Отсюда ваш соболезнующий тон? Отеческие советы? Я перестаралась? О чем же еще думать?
У ш а к о в. По пути ли вам с Сергеем Николаевичем?
Л е н а. Что?! (Пауза.) Вероятно, я поступила бездарно… Ликуйте! Я, как могла, поддерживала в нем веру в себя, его надежды на будущее. (Подходит.) Я тоже должна торжествовать над его неудачей? Виноват ли он? Послушный, примерный исполнитель… Пусть виноват, а потерять я его не могу, не хочу. Гениальных людей так мало!
У ш а к о в. Достаточно, чтобы он всегда проявлял простую мужественность.
Л е н а. Да!.. Но сейчас вы согласитесь очутиться на его месте?
У ш а к о в. Добровольно? Нет. Хотя в жизни и я могу с размаху влететь в какой-нибудь тупичок. Побольнее разбить лоб. Но думаю, что моя жена не станет при этом приплясывать или впадать в неутешное горе. Мы с ней начинали с того, что, отправляясь в свадебное путешествие, приехали в Заливино, в покосившуюся, старенькую избенку.
Л е н а. Разве мне нужно какое-то необычайное счастье? Довольно одного – пусть Сергей прочно встанет на ноги… Ах, что будет, если через несколько лет он начнет считать себя неудачником, начнет тяготиться мною, проклинать судьбу?..
У ш а к о в. Ну, тогда и вы будете… взрослее и сильнее.
Л е н а. Вы правы… А сейчас? Как быть? Как?
У ш а к о в. Рецепт найти трудно.
Л е н а. Странно. Вы скупитесь на прописные истины. Да мне их и не надо. (Как бы сама себе.) Мы же годами увлекались приятным самообманом. Думали, говорили сами себе, что мы талантливы, прекрасно знаем жизнь, нужды, надежды людей. А выходит… Но ведь у нас принимали проекты, поздравляли, пророчили светлое будущее. (Пауза.) Когда вы встретили свою будущую жену, ведь вы хотели, чтоб она отличила вас от остальных? Вы стремились быть самым хорошим? Так и я. Так и Сергей. А выходит, мы позировали друг перед другом. Я ведь тоже бралась за проекты. А что я сделала полезного, ценного?
У ш а к о в. Скажу еще раз: вы очень мужественны.
Л е н а. Я совсем не хочу, чтоб через год мое имя красовалось в объявлении о разводе.
У ш а к о в. Вы же любите Сергея.
Л е н а. Буданцев утверждает, что нет.
У ш а к о в. Он говорил так, желая вам добра. И говорил, вижу, не напрасно.
Входят Я к у т и н и Т и х о н о в.
Я к у т и н (Тихонову). Вид у вас на редкость нелюдимый. Как настроение?
Т и х о н о в. Бежать без оглядки.
Я к у т и н. И у меня такое же. Но условимся: я уеду прежде, а вы – попозже… Могу я надеяться, что вы подружитесь с Буданцевым? Что ему сказать?
Т и х о н о в. Я готов с самим сатаной обниматься. Но если… если этот…
Я к у т и н. Ну, нашли препятствие! Ручаюсь – он к вам близко не подойдет. Руку?
Т и х о н о в (колеблясь и стараясь не смотреть в сторону Лены). Обещаю.
Я к у т и н. Благодарю. Пойдем, Егор Трофимович, навестим Буданцева.
У ш а к о в. Он ждет, волнуется.
Якутин и Ушаков вышли. Молчание. Вошла Д а ш а, одетая в дорожный костюм.
Д а ш а (увидев Лену, отпрянула назад). Простите. (Ушла.)
Т и х о н о в. Кто тебя просил обращаться за содействием к Задорожному? «Цыпленок»?..
Л е н а. Ты оскорблен, унижен?
Т и х о н о в. Лена!
Л е н а (устало). Если в тебе говорит только самолюбие, то ты ничего не сделаешь. Я перестала в тебя верить. Ты пуст и никогда не имел таланта. Ты маленький, несчастный чиновник. Не художник, а делопроизводитель.
Т и х о н о в. Лена! Я ничего не понимаю. Ты для меня совершенно новый человек.
Л е н а. Чужой, ненавистный?
Т и х о н о в. Пока мне только больно. Нет, нет! Я не так плох. Поверь этому. (Пауза.) Я остаюсь. Меня уволят – прекрасно. Станут прорабатывать, приклеивать мне ярлычок бездарного архитектора – чудесно. Поделом. Я был таким. Ничего не видел дальше своего носа. Тебя это страшит? Ты этого не ждала? Ты бы хотела, чтоб я остался прежним. Тем, кого ты, кажется, любила.
Л е н а. Зачем ты так говоришь?
Т и х о н о в. Пусть между нами будет одна правда. Ты начала – позволь мне закончить. Я пойду новой дорогой. А начальству ты передай, что под их хитроумным руководством из меня действительно вырастал многообещающий творец эрзацев. Чиновник. В этом ты права. (Пауза.) Людям смертельно надоели премудрые доброжелатели, которые втравливали колхоз то в одну, то в другую благоглупость. И еще я преподнес им с апломбом плоды своего прожектерства. Господи, умереть можно! Что стоят одни чуть не венецианские окна! Отсутствие подполья. Надворные постройки в виде замков сквозного ветра. О, здешние колхозники еще тактичные, вежливые люди! Они старались не замечать мою наготу. Ну, а ты разнеси весть об этом пошире. Знакомые тебя не осудят… Ведь предел глупости – связать свою судьбу с цыпленком…
Л е н а. Если я тебя обидела – прости. (Пауза.) Мне тоже нелегко… И я не разлюбила тебя. Беда, что мы мало говорили откровенно, а если говорили, то не о том. Признайся: мы оба чуть-чуть рисовались друг перед другом, убеждая сами себя, что нам все нипочем, все достижимо, легко и просто. Тебе стыдно? Не пугайся. (Обнимая его.) Не пугайся. Я рада, что тебе хочется спрятаться от некоторых друзей. Помолчи. (Пауза.) Признаюсь: мне самой хочется забиться в темный угол и горько-горько поплакать. Я сделала все, чтобы угодить тебе, поддержать твою самоуверенность, а выходит – помогла ее добить… Что ж, такая я неумелая… Рухнули наши замки. (Пауза.) Родители уступят нам уголок, потеснимся… Впрочем, я не навязываюсь. Побудь один. Подумай. Я обожду. (Неслышно выходит.)
Тихонов с застывшей улыбкой смотрит перед собой. Входит Д а ш а.
Д а ш а. Сергей Николаевич, Сергей Николаевич!
Т и х о н о в (оглянулся). Что? Что, Даша?
Д а ш а. Вас обидели? Обидела она. Что ей надо? Зачем она вас мучает? Она вас совсем не любит.
Т и х о н о в. Нет, Даша, она, вероятно, любит. По-своему. Выходит, любовь не только взаимная привязанность и умиление. (Усмехнулся.) Не успеешь сказать «люблю», как уже отвечай и за прошлое и за будущее.
Д а ш а. Неправда, Сергей Николаевич. Я бы ничего, ничего не требовала от любимого. Только бы видеть около себя его… вас… Нет-нет, не поймите, будто я…
Т и х о н о в. Я не хочу понимать.
Д а ш а. А что же я? Я? Разве я виновата? Ох, как вот тут больно!.. Простите, Сергей Николаевич.
Т и х о н о в. Ну что вы, что вы!
Д а ш а. Скажите: «Умри, Даша», – и я умру. Что бы я для вас не сделала! Как бы я вас любила! Не смейтесь надо мной.
Т и х о н о в. Что вы, Даша!
Д а ш а. И не жалейте. Что же мне теперь? Совсем стыд потеряла. На что надеялась? (Сквозь слезы.) Вот сердце не понимает. Научите, как мне вас забыть. Ну, засмейтесь! Подите расскажите всем, как я унижалась. Ну, ударьте!
Т и х о н о в. Успокойтесь, не надо.
Д а ш а. Вы и оттолкнуть-то от себя даже не умеете. Буданцев знает: иногда побольнее ударить – добро человеку сделать. (Приближаясь.) А вы мягкий, а получается – самый жестокий. Ну, оскорбите! Может, отрезвлюсь, начну проклинать.
Т и х о н о в. Даша, поймите: я люблю Елену Федоровну. За горькую правду люблю. Если она, жалея и любя меня, иногда будет суровой со мной, возможно, я принесу хоть какую-нибудь пользу. Дашенька, чтобы я забывал о своем настоящем долге, меня каждый день били по голове словами – сроки, государственная целесообразность, практические выгоды, сметы, фонды. И я верил. Теперь я понимаю, что меня били те расчетливые, равнодушные людишки, которые извратили все понятия, которым все глубоко безразлично, кроме самих себя. Даже святое слово «родина» они произносят так же часто и так же не согревая любовью, как слово «лимит». Я сильнее, чем прежде, хочу, чтобы Елена Федоровна была со мной.
Д а ш а (чуть слышно). Значит, и тут расчет? Значит, и вы в любви ищете выгоду?
Т и х о н о в. Путь к чистой совести. Поймите это.
Д а ш а. Понимаю. Хотите смотреть открыто. (Решившись.) Поцелуйте на прощание.
Тихонов делает движение к ней.
Нет, не надо! Зачем грабить Елену Федоровну! И так-то она почти нищенка. Словно по исполнительному листу взыскивает себе счастье.
Т и х о н о в. Я обязательно сделаю ее счастливой. Слушайте, Даша. Я буду любить вас. Да-да! Я уже люблю вас, и того, кто станет вашим мужем, и ваших будущих детей. Я войду в ваш еще не построенный дом, как входил в мечтах в свою квартиру. Я остаюсь в Заливине. Сяду рядом с вами, вашими односельчанами, и мы вместе подумаем, помечтаем, как лучше и вернее угодить людям. И если вы потом скажете мне спасибо, я буду чертовски счастлив. Я отнесу ваше простое спасибо Елене Федоровне, стану им гордиться в тысячу раз больше, чем если бы мне мой начальник выписал суконным языком приказа путевку в чиновничье бессмертье, отвалил бы кучу премиальных. И знаете, еще что я хочу? (Подводит ее к окну.) Вон с того холма, оглянувшись на новое, вечное Заливино, я пойду искать другого Буданцева, другого Ушакова, чтобы украсить еще один уголок земли. С ними это легко делать. А когда я приду на последний привал, я буду доволен, буду сыт хорошей жизнью. (Пауза.) Не сердитесь на меня и простите.
Входят Б у д а н ц е в, У ш а к о в и Г е н н а д и й.
Б у д а н ц е в (увидев Тихонова). Откуда в тебе геройство взялось? Значит, способен хилых на печь подсаживать?
Т и х о н о в. Не знаю. Извините, мне надо найти Елену Федоровну. Пойдемте, Даша.
Д а ш а. Ступайте, ищите.
Тихонов вышел.
Б у д а н ц е в (Даше). А ты тут чего? (Заметив ее расстроенный вид, поворачивается к Геннадию.) Подавай заявление. Начнем считать твой колхозный стаж. (Заметив его окаменевшее лицо.) Или переиначить хочешь?
Г е н н а д и й. Ничего не хочу.
Б у д а н ц е в. Вот тебе раз… Ну, смотри, смотри!
У ш а к о в (коснувшись Дашиного плеча). Притихла? Сникла?
Д а ш а (ему одному). Погибла, Егорушка, любовь. Погибла. Нет ее в жизни. Не любят теперь, не горят сердцем, а правильных путей ищут.
У ш а к о в. Дашутка, Дашутка! В другую сторону понесло? Когда успокоится твоя душа? Ну, хорошо, хорошо, не будем этого трогать.
Д а ш а. Верно, Егорушка. (Тряхнула головой. Громко.) Я к вам, Иван Петрович. Зашла попрощаться. Еду обратно в город.
Б у д а н ц е в. А-а… А я начал прикидывать, какое с тобой горе стряслось. Выходит, расставание переживаешь?
Д а ш а. Кончила уже. Перешагнула.
Б у д а н ц е в. Егор, правду она говорит?
У ш а к о в. Да.
Б у д а н ц е в (начиная сердиться). Говорил сразу: «Уезжай», – не послушалась. (Зовет.) Луша! Лукерья!
Входит Л у ш а.
Л у ш а. Вот я.
Б у д а н ц е в. Отвезешь Дарью на станцию.
Л у ш а. Что-о?.. Пусть ей самого красивого быка запрягают. Не повезу.
Д а ш а. Я другого не стою.
Б у д а н ц е в. Лукерья, не мудри. Ты ее, Дарья, не слушай. Иди собирайся.
Даша послушно вышла.
Г е н н а д и й. Пусть заодно и меня девушка отвезет.
Б у д а н ц е в. Правильно, бензин сэкономит. (Луше.) И его прихвати.
Л у ш а. С удовольствием. (Ушла.)
Б у д а н ц е в (Геннадию). Не ты ли поманил Дарью?
Г е н н а д и й. Что я ей…
Б у д а н ц е в. Пренебрегает? А ты отступаешь. Плохо любишь.
Г е н н а д и й. Как умею. Сильнее не могу.
Б у д а н ц е в. Стихи начнешь писать?
Г е н н а д и й. Не знаю, как их сочиняют.
Б у д а н ц е в. За одну ночь постигнешь. Я помню, был один такой неумелый. Отшила его зазнобушка, предположим, вечером, а утром прихожу в правление – гляжу, на столе стихи написаны. Берег на случай. (Достает из ящика стола листочек.) Не помнишь, Егор Трофимович, этого поэта?
У ш а к о в. Что-то припоминаю.
Б у д а н ц е в. Да, сколько-то лет прошло… Он, правда, не сочинял, а у Пушкина списал. (Надев очки, читает.) «Я вас любил. Любовь еще, быть может…» За сердце берет. На, возьми, храни. (Отдает Ушакову.) Не умеет теперь молодежь переживать. (Геннадию.) По-старому как надо в таком случае делать? Первым долгом выпей, сколько натура позволяет. Потом раздери рубаху от ворота до подола. Потом хватай самую пронзительную двухрядку, иди на улицу и голоси на всю округу такое заунывное, такое тоскливое, чтобы собаки взялись подвывать. Вот тогда каждому понятно: страдает парень от любви. Всяк посочувствует. А теперь что? Молчат да стихи строчат. И не знаешь, с какого боку подойти. (Пауза.) Возвращайся к нам. Не пожалеешь. Верь старику. Иди собирайся. Заявление-то оставь.
Геннадий уходит.
У ш а к о в. Удержать бы его. Славный парень. Нужный.
Б у д а н ц е в. А Дарья ослепла. (Сурово.) Не к тебе ли опять потянулась? Так ты смотри!
У ш а к о в. Что ты!.. Нет. Это прошло. Увлеклась Сергеем Николаевичем.
Б у д а н ц е в. Что?! (С ожесточением плюет.) Тьфу! И вечно у этих девок первая любовь самая бестолковая. Себя до крайности измучает, того, кто любит, в ниточку совьет. (Открыв дверь.) Покличьте мне Дарью Грачеву. Или сбегайте за ней. (Увидев ее.) А-а, ты здесь? Ну-ка заходи, заходи! (Пропустив мимо себя Дашу, закрывает дверь.) Быстро собралась.
Д а ш а. Зачем понадобилась?
Б у д а н ц е в (помолчав). Хочу я тебе, Дарья Степановна, поручение небольшое дать. Пока будешь в городе место подыскивать, кое-что и для нас по дружбе сделай. Егор Трофимович, вот тебе бланк, напиши ей командировочное удостоверение дней этак на десять.
Ушаков пишет.
Держи, Дарья Степановна, пакеты. Строгие письма посылаем. Вручишь кому следует – требуй ответов, но не отписок, а нарядов. На запасные части, доильные аппараты, стекло. А главное вот что. Геннадий рассчитается на заводе, поедет с матерью, со всей своей оравой к нам. Ты ему помоги. Отнесись пообходительнее к ребятам. Прояви заботу. По-человечески, без задних мыслей. Ну, а там смотри: или останешься в городе, или приедешь, чтоб отчитаться, как сумела оправдать доверие. Договорились?
Д а ш а. Не знаю…
Б у д а н ц е в. Написал, Егор Трофимович?
У ш а к о в. Готово.
Б у д а н ц е в (подписывает, ставит печать). Получай, Дарья Степановна. И смотри – везде держи себя с достоинством. Как полагается уважаемой колхознице.
Входит В а л я.
В а л я. Лукерья говорит, что ты уезжаешь?
Б у д а н ц е в (Даше, не давая ей ответить). И ей помоги. Едет за внуком, Алешкой. Знаешь такого, видывала?
Д а ш а. Водилась.
Б у д а н ц е в. Ишь ты! (Пауза.) Ну ладно. (Вале.) Вместе съездите. (Ушакову.) Значит, трое пассажиров есть. Где же Елена Федоровна?
Д а ш а. И она едет?
Б у д а н ц е в. Четвертым пассажиром будет.
Д а ш а (Вале). Я ее дорогой придушу.
В а л я. Зачем ты едешь?
Д а ш а (тихо). А как забыть? (Заплакала.) Не любит он и не полюбит… Когда же моя настоящая жизнь начнется?.. Где искать?..
В а л я (обняла подругу). Будем рядышком – скоро найдем…
Входят Т и х о н о в и Л е н а.
У ш а к о в. Легки на помине! Остаетесь?
Л е н а. Оставляю его.
Б у д а н ц е в. Давно бы так!
У ш а к о в. Без ссоры, огорчений?
Л е н а. С надеждой на лучшее.
Б у д а н ц е в. Мы его долго не задержим. А квартиру вы себе требуйте. Не дадут – приезжайте к нам. Первый новый дом вам уступим.
Л е н а. Подумаю.
У ш а к о в. Не пожалеете.
Входит Л у ш а.
Л у ш а. Я готова. (Подает Буданцеву бумагу.) Геннадий просил отдать.
Б у д а н ц е в (мельком взглянув на лист). Где он?
Л у ш а. Сидит в машине.
У ш а к о в. Тоже колючий. (Уходит.)
Л у ш а. Кто едет – прошу.
Л е н а (подавая руку Буданцеву). Спасибо вам за все. От души говорю. Я виновата.
Б у д а н ц е в. Э-э, пустяки! Расстаемся-то друзьями.
Л е н а. Верю. А вы здоровье берегите, чтоб новоселье справить.
Б у д а н ц е в. Постараюсь.
Луша, Тихонов, Елена Федоровна уходят.
(Вале.) Долго не задерживайся. Алешку береги. Смотри.
Валя вышла.
Тебе все сказано. (Останавливая Дашин порыв.) Хватит мне всяких волнений. То-то… Иди и побыстрей кошек разгоняй.
Д а ш а. Каких?
Б у д а н ц е в. Что на душе скребут. И еще раз говорю, держись с достоинством, владей сердцем. Пора.
Даша выходит. За окном слышится сигнал «Победы». Буданцев осторожно садится, что-то ворчливо бормочет. Входит У ш а к о в.
У ш а к о в. Уехали. Шел бы ты прилег.
Б у д а н ц е в. Придумал! Скажи, чтоб запрягали лошадь. Поедем на поля. Через день-другой начнем жатву. (Пауза.) Правильно я действовал? Не допустил промашки?
У ш а к о в. Чем на прощание убил Дашу? Садится в машину – губу до крови закусила.
Б у д а н ц е в. Вьюшку последнюю приспосабливал. (Встает.) Помни: никто от настоящей жизни не убегал. И она не уйдет. Ну, что об этом… Хватили всякой мороки – и достаточно. Теперь внука буду поджидать. Я еще поживу, поживу. Исчезнет от нас Яков Наумыч – куда легче будет. Знал бы ты, Егор, до чего хочется посмотреть: а как будет в Заливине через пять – десять лет? Ведь не вспомните тогда Ивана Буданцева. Да и не диво. Недосуг и после не переведется.
У ш а к о в. Вспомним.
Б у д а н ц е в. Говори за себя. Ты вспомнишь. В минуту трудную. Вроде как бы захочешь посоветоваться со мной. (Начинает говорить, как бы куда-то торопясь.) В общем, одно скажу – коротка у человека жизнь. До обидного коротка. Тело дряхлеет, а душа не поддается. Ей бы еще сто лет людям служить. Чтобы все задуманное довести до конца. В этом-то, брат, и есть доброе счастье… Что это?.. (Неожиданно пошатнулся. Хватаясь за стол, опустился на пол.)
У ш а к о в (стоя на коленях, приподнимает его за плечи). Иван Петрович!
Б у д а н ц е в (чуть слышно). Я свое… сделал… Успел… Продолжай… Для людей.
У ш а к о в. Иван Петрович!.. Все сделаю… Все, что задумали. Слышишь? (Тихо.) Иван Петрович…
З а н а в е с.
1955
РАДИ СВОИХ БЛИЖНИХ
Драма в трех действиях, семи картинах
ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:
У ш а к о в Е г о р Т р о ф и м о в и ч.
З и н а и д а Н и к о л а е в н а – его жена.
Г р а ч е в а Д а ш а.
Г е н н а д и й – ее муж.
У л ь я н а И г н а т о в н а – его мать, 50 лет.
Т и м к а – младший брат Геннадия, 19 лет.
Л и з а.
Р а й к а.
Ф е д о с Г р и г о р ь е в и ч.
З а д о р о ж н ы й Я к о в Н а у м о в и ч.
Г р е ч к и н П е т р П е т р о в и ч.
О т м а х о в П а в е л И в а н о в и ч.
Л у ш а.
П р о е з ж и й ш о ф е р.
Ш о ф е р к о л х о з а.
К а р п о в Б о р и с С е р г е е в и ч.
Время действия 1957 год.
ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ
КАРТИНА ПЕРВАЯ
Усадьба Даши Грачевой. Стена кирпичного дома под шиферной крышей, три окна без наличников, недостроенный вход с верандой. На веранде только настлан пол, поставлены и скреплены между собой тесинами стойки. Заготовленные наличники, рамы для веранды составлены у стены. Слева высокий плетень, калитка в огород. Посредине веранды простой стол и несколько табуреток. На столе крынка с молоком, хлеб, стаканы. Все это покрыто полотенцем. Близко к полдню. Из дома выходит Т и м к а, за ним Д а ш а, несущая тяжелую сковородку. Тимка суетится, стремясь чем-нибудь ей помочь.
Д а ш а. Отойди, обожгу.
Т и м к а. Давай я понесу. (Убирая с дороги табуретку, делает неосторожный шаг, чуть не падает, но успевает схватиться рукой за стойку.)
Д а ш а (с испугом). Тимка, убьешься. Не выспался парнишка-пахарь?
Т и м к а. Какой днем сон.
Д а ш а. Трудно в ночную смену?
Т и м к а. Нет. (Касаясь рукой правого глаза.) Я его темнотой тренирую. Заставляю так же хорошо видеть, как и левым.
Д а ш а. Кто это тебе посоветовал?
Т и м к а. Никто. Сам.
Д а ш а (взлохматила ему волосы). Сынок у нас упрямый, настойчивый. Сам себя калечит, сам себя лечит. Зови маму.
Т и м к а (зовет). Мама! Иди обедать.
Голос Ульяны Игнатовны: «Ладно».
Д а ш а (тихо, с горечью). Не придет. Ешь.
Молчание.
Т и м к а. Геннадий опять, что ли, дома не ночевал?
Д а ш а. Опять. Ешь, остынет.
Т и м к а (бросая вилку). Мама! Придешь ты или нет?
Д а ш а. Сейчас я уйду. (Торопливо ест.)
Т и м к а. Нельзя так жить. Скоро месяц тянется эта история.
Д а ш а. Не месяц, больше.
Т и м к а. Что ты такое наделала?
Д а ш а (взяла его обеими руками за голову, словно собираясь поцеловать, потом опустила руки). Думай лучше про свое.
Т и м к а. Не пойму, перед кем ты провинилась?
Д а ш а. Не спрашивай, не скажу.
Т и м к а. Дождетесь! Все взвоете, а Генка больше всех.
Д а ш а. Почему не я?
Т и м к а. Ты… Тебе… Ты не должна. А он старший. От него зависит.
Д а ш а. Запомни, Тима, от Гены ничего не зависит.
Т и м к а. Значит, от тебя?
Даша кивает.
Не верю.
Д а ш а. Потерпи – поверишь. (Пауза.) Ну, я пошла. На ферму не заглянешь?
Т и м к а. Что делать? Стены класть?
Д а ш а. Не из чего. Кирпич кончился. Ждем, когда Федос новую партию обожжет. Помоги трубы для воды подвести.
Т и м к а. Это нам с руки.
Д а ш а. Приходи. (Ушла.)
Тимка задумался. Из огорода с лопатой в руке входит У л ь я н а И г н а т о в н а.
Т и м к а (матери). Пропадет, что ли, твоя смородина?
У л ь я н а И г н а т о в н а. Ты на мать не налетай.
Т и м к а. Не могла сесть с нами за стол.
У л ь я н а И г н а т о в н а. Много чести для вертихвостки.
Т и м к а. Ты чего, мама?
У л ь я н а И г н а т о в н а. А ты чего? В заступники лезешь? Прикажешь молчать? И так уж в немую превратили.
Т и м к а. Мама, что ты?
У л ь я н а И г н а т о в н а. Не суйся, куда тебя не просят. Молод. (Показывает рукой вокруг.) Что это – жизнь? У нее к дому сердце не лежит и Геннадию руки отбила. Вот и сидим, словно цыгане.
Т и м к а. Освободимся от уборочной, достроимся.
У л ь я н а И г н а т о в н а. В прошлом году так же утешали. Хватит. Побыла дурой. Наелся? Бери лопату, иди поработай.
Т и м к а. Я на ферму пойду.
У л ь я н а И г н а т о в н а. Только попробуй.
Т и м к а. Ведь надо же помочь.
У л ь я н а И г н а т о в н а. Не твоя печаль. Матери помочь надо. И нечего перед ней заискиваться.
Т и м к а. Да разве в Даше дело? Зачем ее чернишь? Есть у нее Геннадий – им жить. А ты не смей мешать.
У л ь я н а И г н а т о в н а (всплеснула руками, заплакала). Спасибо, сыночек. Или тебе тоже головушку вскружила? Генка слепым ходит, и ты туда же… Мало ей, подлюге бесстыжей, дружка на стороне…
Т и м к а. Это брехня.
У л ь я н а И г н а т о в н а. Выходит, мать брешет.
Т и м к а. Кто видел?
У л ь я н а И г н а т о в н а. Ты у змеи ноги видел?
Т и м к а. Замолчи!
Ульяна Игнатовна молча утирает глаза.
Слово еще скажешь – уйду из дому.
У л ь я н а И г н а т о в н а (устало). Беги. Все скоро разбежимся в разные стороны. (Пауза.) На первых порах и я, дура, не могла нарадоваться. Вот сношенька так сношенька. И ласковая, и веселая, и заботливая, и труженица. Всем угодила. Всех, как хотела, в узелок завязала. А теперь что? Дом ее считается. Выгонит нас в три шеи, ступайте куда хотите. (Заплакала.) В городе все побросали. Куда я теперь, старая, пойду? Кому я нужна?
Т и м к а. Дом для Даши колхоз строил. Мы на готовое приехали.
У л ь я н а И г н а т о в н а. Против матери ополчился! Напела? Улестила?
Т и м к а (обняв ее за плечи). Все, все, хватит.
У л ь я н а И г н а т о в н а. Перестанешь мать обижать? Будешь слушаться?
Т и м к а. Буду.
У л ь я н а И г н а т о в н а. Или лучше…
Во двор заходит Л и з а. Два яблоневых саженца, корни которых бережно обернуты рогожей, Лиза несет осторожно, как величайшую драгоценность.
Л и з а. Здравствуйте, Ульяна Игнатовна.
У л ь я н а И г н а т о в н а. Здравствуй, Лизонька.
Л и з а. Вот это – алебастровое, это – алтайский голубок. Тут бирочки привязаны.
У л ь я н а И г н а т о в н а. Спасибо, девушка. Крепка на обещания. Какие славненькие. Посиди. Я в магазин тороплюсь. (Ставит саженцы в тень и уходит в дом.)
Т и м к а. Украла или «сэкономила»?
Л и з а. Вначале поздоровайся.
Т и м к а. Пардон, мадемуазель Лизон. Добрый вечер.
Л и з а. До вечера далеко. Я на обед иду.
Т и м к а. Когда я вижу вас, у меня от счастья темнеет в глазах… Ну, так как же, товарищ садовод? Саженцы-то колхозные.
Л и з а. Не беспокойся, отпущены по разрешению. И оплачены.
Т и м к а. Какая забота! Много заплатила?
Л и з а. Счет будет предъявлен.
Т и м к а. Хозяйственный разговор. (Пауза.) Ты, гений садоводства, покажи-ка лучше, как окапывать смородину. Ненароком раскорчевку сделаю.
Л и з а. Ты что, дикарь? Неужели у тебя поднимется рука? Ты сумей вырастить, выходить…
Т и м к а. Постой, я сяду. (Садится на ступеньку.) Продолжай. (Пауза.) Выдохлась?
Л и з а. Босяк.
Т и м к а. Коли просят, покажи, объясни без моралей.
Л и з а. Ладно. (Пауза.) Недолго ты будешь трактористом. Поманит тебя на другую профессию.
Т и м к а. Это почему еще?
Л и з а. Мало отдыхаешь. В восемь утра лег, в двенадцать уже на ногах. Куда это годится!
Т и м к а. А кем бы ты меня хотела видеть? Учетчиком? Кладовщиком? Продавцом?
Л и з а. Просто здоровым и счастливым.
Т и м к а. Тогда побольше размышляй о моем счастье.
Тимка берет лопату, направляется в огород. Лиза молча идет следом. Из дома выходит У л ь я н а И г н а т о в н а с хозяйственной сумкой.
У л ь я н а И г н а т о в н а (осматривая двор). Чисто погорельцы. (Кричит.) Учи, учи его, Лизонька. (Тихо.) Вот девушка как девушка. Господи, на все твоя воля. (Громко.) Я ушла! (Уходит.)
Из огорода выбегает Л и з а.
Л и з а (громко, Тимке). Любишь есть варенье – каждый кустик сохранишь. (Убегает.)
Идет Р а й к а, одетая нарядно, кисть левой руки у нее забинтована, оглянулась, зашла в дом, вернулась обратно.
Р а й к а (увидев Тимку в огороде). Тима! Оглох. (Пронзительно, по-мальчишески, свистит.) Оторвись на минутку.
С другой стороны плетня появляется Т и м к а.
Т и м к а (недовольно). Чего тебе?
Р а й к а. Точь-в-точь как Полкан из конуры, выглядываешь. (Протягивая руку.) На, кусай!
Т и м к а. Чего тебе надо?
Р а й к а. Дарья Степановна приглашала для беседы, а самой нигде нет. На ферме нет, в конторе нет. Дома тоже.
Т и м к а. Опять лодыря празднуешь?
Р а й к а. Что ты, Тимочка? Не видишь, болею. (Снимая с руки повязку.) Вчера пальчики вагонеткой чуть не раздавило. Смотри, как опухли. (Протягивает руку.) Ой, только осторожней.
Т и м к а (берет ее руку). Пальцы как пальцы, никаких следов.
Р а й к а. Боль вся внутри. Ты тихонько, тихонько. Какие руки у тебя ласковые. Погладь, погладь. (Прислонилась к плетню и закрыла от удовольствия глаза.) Теперь чуть повыше. Ага… Вот, вот… Ты сегодня опять в ночную?
Т и м к а. Опять.
Р а й к а. Навестить?
Т и м к а. У тебя же температура.
Р а й к а. К вечеру у меня всегда нормальная. Теперь опять пониже.
Т и м к а. Трудно найти девушку лучше тебя.
Р а й к а. Бесполезно искать. Ты говори, говори. Люблю, когда хвалят… Разве врачи так умеют, как ты? Какой бы из тебя медик вышел.
Т и м к а. Жалко мне тебя, Райка.
Р а й к а (выпрямилась, отняла руку). Меня жалко?
Т и м к а. Все у тебя как-то нескладно.
Р а й к а. Не сочиняй. Все складно. Не жизнь, а песенка. Правда, характер кое-что портит. Ты же знаешь, мне всегда хочется быть самой передовой, из самых распередовых. Когда-то еще люди один день в неделю будут трудиться, а я вот уже теперь достигла этого уровня.
Т и м к а. Брысь.
Р а й к а. С тобой откровенно, а ты…
Т и м к а. Катись.
Р а й к а. Сердишься? Все равно лучшего друга у тебя не было и не будет. Придет нужда, только крикни: «Райка, встань передо мной, как лист перед травой», и я тут как тут. Любую беду от тебя отведу.
Т и м к а. Сколько раз я просил тебя – не болтай лишнего. Слушать противно. Уходи!
Р а й к а. И действительно, на кой черт ты мне сдался? Помесь теленка с гусаком. (Дразнит его. Тимка уходит в огород.) Тимоша! Тимочка! Ты забыл – чем человек добрее, тем он ближе к коммунизму. К нашему общему идеалу. Ах, вы молчите?! Отлично. Пожалеешь.
Из-за угла дома появляются З и н а и д а Н и к о л а е в н а и З а д о р о ж н ы й. В руке у Задорожного старая полевая сумка.
З а д о р о ж н ы й (увидев Райку). Ты чего тут бездельничаешь? Все трудятся, а ты… Марш на работу.
Р а й к а (проходя мимо). Здравствуйте, Зинаида Николаевна.
З и н а. Здравствуй, Раюша.
Р а й к а (Задорожному). Я школу закончила, Яков Наумович. Теперь ваше дело сторона. Не покрикивайте. (Ушла.)
З а д о р о ж н ы й (вслед Райке). Ты всю жизнь обязана уважать своих наставников. (Зине.) Вот, любуйтесь. Ни стыда, ни совести. А гонору на десятерых.
З и н а (миролюбиво). Она права… Рая взрослая, самостоятельная, а вы так грубо с ней обошлись.
З а д о р о ж н ы й. Да?
З и н а. Да.
З а д о р о ж н ы й. Позвольте вам заметить, товарищ директор школы, что я не обязан без конца выслушивать нравоучения. Приберегите их для домашней обстановки. Вашему супругу они куда полезнее. Поверьте.
З и н а. Я не понимаю, Яков Наумович… Ваш тон…
З а д о р о ж н ы й. Что тон? Что? Бросьте витать в поднебесье.
З и н а. Мы шли сюда по делу. Уместно ли?
З а д о р о ж н ы й. Истина всюду уместна. До чего вы слепы и наивны. Не знаете жизни, а рассуждать любите – хлебом не корми.
З и н а. Говорите, говорите… Я слушаю…
З а д о р о ж н ы й. А чего говорить. Вы не меня, а Егора Трофимовича почаще одергивайте. Иначе, помяните мое слово, сломает себе голову ваш супруг. И очень быстро.
З и н а. Почему?
З а д о р о ж н ы й. Не гоняйся за модами.
З и н а. Полно вам! Егор – модник?! В чем?
З а д о р о ж н ы й. Конечно, не в одежде, а в политике. Курс на личную инициативу, на самостоятельность дан? Верно. Но как за него держаться, инструкции нет и не будет. И все кинулись: «Я, я хочу быть самостоятельным!» А того не думают, что с одной стороны вышестоящие обязаны поощрять, а с другой… Разве вам приятно знать, что без вас могут обойтись? Что вы, враг сама себе? Ведь нет?
З и н а. Нет.
З а д о р о ж н ы й. Вот поэтому отпустят вожжи, отпустят, а потом кэ-эк осадят, так одним зевки раздерут до ушей, а у кого и голова с плеч долой.
З и н а. Но при чем тут Егор Трофимович?
З а д о р о ж н ы й. Занесся. Пусть он потомственный хлебороб, пусть инженер, но не хочет знать про одну великую штуку – работать на подхвате. Думай как хочешь, пронизывай своим мудрым оком самую глубь любой задачи, а делать не спеши. Жди момента. Сверху только заикнутся – «а-а-а», а ты тут же подхватывай «бе-е». И коль вовремя подхватил – посапывай спокойненько в обе норки. Обиженным не будешь. А по-своему хочешь действовать – заранее ищи, как лучше на инвалидность перевестись. Вот если бы я в свое время уловил нужное «а-а», разве работал бы теперь завхозом школы? Я, Задорожный Яков Наумович, бегаю на поклон к какому-то сопливому мальчишке: «Тимочка, дорогой, у тебя золотые руки. Выручи, течет из радиаторов в нижнем коридоре, в спортзале». Тьфу!
З и н а. Какой же я, по-вашему, должна сделать вывод? Вы от меня ждете «а-а». Хорошо. Займемся делом.
З а д о р о ж н ы й. Я благородный человек. Я честно вас предупредил. (Кричит.) Тимофей!
Т и м к а (по ту сторону плетня). Здравствуйте!
