Текст книги "Человек и глобус"
Автор книги: Виктор Лаврентьев
сообщить о нарушении
Текущая страница: 22 (всего у книги 35 страниц)
М а р и я Г а в р и л о в н а. Нисколько. (Быстро уходит.)
С м о л и н (с угасшим тоскующим взглядом). Чепуха! Какая несусветная чепуха. Глупейшая выдумка. Лучезарная, умиротворенная старость, но только этой дрянной материальной оболочки, в которой, как в каменном склепе, как в тюрьме, заживо замурована душа. Кричи, рвись, изнывай. Все напрасно. Смешным быть нельзя. Несчастным можно. Несчастным. Тоже, должно быть, выдумка. Моя. Ради себя. Софистика. (Приближающейся Марии Гавриловне.) Ну что?
М а р и я Г а в р и л о в н а (подходит, протягивая письмо). Срочный документ.
С м о л и н. Благодарю. Начинаю втягиваться в трижды проклятую, трижды благословенную и незаменимую вереницу дел. Посмотрим. (Читает, медленно вкладывает обратно.) Надо ехать. Не хотите? Взгляните хоть один раз вблизи на наши работы. Как проявляется то, что вам угодно назвать моей силой. Время многое у меня отняло, но многое и дало. С огромным сальдо в пользу общего блага. Поедемте?
М а р и я Г а в р и л о в н а. Пишет Виталий Ефимович?
С м о л и н. Он. С вашей проницательностью в следователи бы.
М а р и я Г а в р и л о в н а. Она и в медицине необходима. Собираетесь его вернуть? А меня пустить вперед? (Укоризненно.) Иван Прокопьевич… Наберитесь мужества. Будьте с ним построже.
С м о л и н. Как это? Читать нравоучения? Нет. Заставить никого нельзя. Заставить вас быть со стариком. Заставить старика назвать женой молодую женщину. Заставить Виталия Ефимовича продолжать отношения с Софьей Михайловной. Оттолкнуть легче. Находятся тысячи разумных доводов. А для любви должен быть один – сама любовь. Поеду один. Дай бог вам счастья. О Танюшке и дяде Анисиме не беспокойтесь. Я их не забуду. (Пауза.) После моей смерти понапишут всякого. И такой-то он был, и сякой. А он был частенько и недалеким, и неумелым в обращении с людьми. А уж нагрешил столько – одному аллаху известно. Позвольте поцеловать вам руку.
Мария Гавриловна молча протягивает руку. Он целует.
Дай бог вам счастья. (Медленно уходит.)
Мария Гавриловна смотрит ему вслед. Из дома выходит В а с е н а, усталая, но спокойная. Увидев Марию Гавриловну, вернулась обратно и вскоре идет с жилетом.
В а с е н а. Мария Гавриловна, этот, что ли, терялся?
М а р и я Г а в р и л о в н а. Этот. (Берет.) Он самый. Где же он был?
В а с е н а. Где ни был, главное, что нашелся.
М а р и я Г а в р и л о в н а. Надену-ка я его. Что-то замерзла. (Надевает.) Теплый, мягкий. Наверное, за шкаф завалился? А разговоров, разговоров. Как обрадуется Иван Прокопьевич.
В а с е н а. Порадуйте, порадуйте. Надышалась керосина с этим мытьем, до того устала, едва на ногах стою. Никуда не уйдете?
М а р и я Г а в р и л о в н а. Некуда. Да и собираться пора.
В а с е н а. Значит, отслужили свое, уезжаете?
М а р и я Г а в р и л о в н а. Уезжаю.
В а с е н а. Давно пора.
М а р и я Г а в р и л о в н а (тихо смеется). Васена, вы чудо!
В а с е н а. И не хочешь, да будешь им. Вот уехал, целый день нет, а зачем, спрашивается.
М а р и я Г а в р и л о в н а. Уже соскучилась?
В а с е н а. А вы как думаете? Была бы моя воля, с глаз бы его не отпускала. (Пауза.) Пойду. Устала. (Уходит.)
М а р и я Г а в р и л о в н а. А кто у тебя, Машка, есть, о ком бы ты так скучала? Эх, долюшка. Была бы лет на двадцать постарше, назвалась бы женой академика. Нет. Старше-то ему не надо. (Нараспев.) Старше ему не надо. Ничего, Машка. Верь в свою планиду, держи совесть чистой, а впереди еще столько долгих лет. (Задумалась.)
Подходит Т а н я.
Т а н я (подкравшись). Ам! Съем!
М а р и я Г а в р и л о в н а. Ох, Танюша. (Обняв, пытается ее кружить.) Я свободна. Еду домой. Можешь меня поздравить.
Т а н я. Поздравляю. Если хотите, так вот как это надо делать. (Обхватив ее, начинает сильно кружить.) Вот! Вот!
М а р и я Г а в р и л о в н а. Отпусти, тебе вредно, Танюшка! (Таня отпустила.) Разыгрались девочки. Кто бы видел!
Т а н я. Пусть. Значит, Иван Прокопьевич окончательно здоров. Выходили. Ура?
М а р и я Г а в р и л о в н а (тихо). Ура!
Т а н я. Ну и досталось вам с ним. В ту ночь, когда его привезли к нам, я взглянула на него и подумала – подняли на дороге какого-то беднягу. Доходит, сердешный. Уж лучше бы не таскали, не мучили. Честное слово.
М а р и я Г а в р и л о в н а. Ты веселая.
Т а н я. Дальше еще буду веселей.
М а р и я Г а в р и л о в н а. Как вел себя Краснощеков?
Т а н я. Он, должно быть, спятил. С ума спрыгнул. Хотел показать, как надо правильно задавать корм, и убежал. Закрылся в конторке и целый день что-то писал, писал. Вышел бледный, тихий. Мы тоже притихли, ждем, какую он опять руководящую ерунду сморозит. А он едва слышно говорит: «Вы все достойны орденов. Вы настоящие героини». Пока мы от удивления переглядывались, он как сквозь землю провалился. Клашка так и сказала: он, наверное, девки, оборотень. Может, его и не было совсем, а нам только казалось, что он есть. (Посмотрев в сторону.) Вот вам, пожалуйста, Славка тут как тут. (Тихо.) Придется его в мужья брать.
М а р и я Г а в р и л о в н а. Как ты сказала?
Т а н я. Замуж за него придется выходить. (Подошедшему Славке.) Тебя приглашали?
С л а в к а. Добрый вечер, Мария Гавриловна.
М а р и я Г а в р и л о в н а. Здравствуй, Слава.
С л а в к а (Тане). Не надо было требовать – приходи да приходи. (Марии Гавриловне.) Попробуй, говорит, не появись. А прибежал – вас застеснялась.
Т а н я. Так. Во-первых, застенчивость и тебе не помешает…
М а р и я Г а в р и л о в н а. А во-вторых, проводите меня до Казачьего кургана. Что-то захотелось на прощание посмотреть издалека на вспышки взрывов. На изготовление послушного Везувия.
Т а н я. Славка не возражает. Не возражаешь?
С л а в к а. Конечно нет. Я очень рад.
Т а н я. Я мигом переоденусь. (Убегает в дом.)
С л а в к а. Знаете, машина вернулась, а дядя Анисим остался там, в зоне. Водитель Петька – дружок, таиться не будет, а ничего толком объяснить не может. Вышел кто-то и велел ему уезжать обратно. Нечего, говорит, тебе ждать. К чему это?
М а р и я Г а в р и л о в н а. Не знаю, Слава. Потерпим. Вернется – расскажет.
С л а в к а. Это-то верно. А если он там вскипел да петушиное слово вырвалось, или в сердцах заехал. Тоже может быть.
М а р и я Г а в р и л о в н а. Ну что ты, он не позволит.
С л а в к а. По его характеру вполне возможная штука. Уж я-то его знаю. Рубаху с него сними – промолчит. А человека незаслуженно тронь – успевай уноси ноги. Тане я не говорил. Обойдется так обойдется.
Возвращается Т а н я.
Т а н я. Мария Гавриловна, мне в голову не приходило так назвать – послушный Везувий. Во-первых, точнее точного.
С л а в к а. Пойдемте, если собрались.
Т а н я. Обождите. Перед пультом управления будет сидеть девушка, как я. Ну, чуть постарше. С институтским образованием. И распоряжаться не чем-нибудь, а вулканом. Звонок. Жалуются лесоводы Ямала. Заскучали, поникли аравийские пальмы. Понятно. Что-то старик задремал. Выдает мало тепла. Нажата кнопка – и пожалуйста. Пятьсот тысяч гектаров ямальских пальмовых плантаций повеселели. (Славке.) А ты автоматический гудок изобрел. Ходу!
С л а в к а. Кто знает, за какие открытия меня будут чествовать в семьдесят лет.
М а р и я Г а в р и л о в н а. Я думаю, в то время привыкнут чествовать не за достижения в технике, не за открытия в науке, не за книги, а за то, что человек был всегда человеком.
Уходят. Некоторое время сцена пуста. Появляется В а с е н а.
В а с е н а. Чего меня сегодня так томит. Ну, уехал. Ведь вернется. (Тихо зовет.) Мария Гавриловна! (Пауза.) Пойду посмотрю, дома ли. Пожалуй, надо наверху окна открыть, проветрить. Как бы Иван Прокопьевич жаловаться не начал. От керосина воздух тяжелый. Голова все сильнее и сильнее болит. Прилягу на Танюшкину кровать. Приедет Анисим, разбудит. Вот и увидимся. (Уходит в дом.)
Идут К р а с н о щ е к о в и Т е р е н т и й.
К р а с н о щ е к о в (на обычном вечернем «взводе»). Тихо?
Т е р е н т и й. Тихо.
К р а с н о щ е к о в. Мы не шумим?
Т е р е н т и й. Нет. Рановато только.
К р а с н о щ е к о в. Мне все равно. Я теперь мертвый.
Т е р е н т и й. Так шевелитесь, ходите, говорите. Какой же из вас покойник?
К р а с н о щ е к о в. Трагический. (Пауза.) Хорошо было прежде в таких случаях. Заорал бы: боже, покарай моих родителей. Ну, он услыхал бы и без обмена мнениями соответственно напакостил. Теперь что? Каждый за бога работает. И главное, все обсуждают, голосуют. Тихо?
Т е р е н т и й. Тихо.
К р а с н о щ е к о в. Утром я был трезвый?
Т е р е н т и й. Как стеклышко. Одно замечалось – голос с хрипотцой.
К р а с н о щ е к о в. Естественно. Захотел показать, как надо научно кормить этих тварей куриц. А их там тысячи. Три, пять. Десять тысяч. Черт их считал. Как они заорали, полетели на меня тучей. Прыгают, крыльями по лицу хлопают. Земли не видать. И тут я умер. Да, умер. (Пауза.) Милая мамочка, милый папочка, ваш сын Александр Никитич Краснощеков, ученый птицевод, подох вместе с дипломом. (Пауза.) Убежал. И тут меня озарило. Сел и все-то свои гадости описал, как хитрил, как подличал. Вот. (Показывает пачку бумаги.) Что там роман! Три романа. Искуплю. Очищусь. Надо.
Т е р е н т и й. Куда денешься?
К р а с н о щ е к о в. Ты тоже готовься каяться. Жилет отдал?
Т е р е н т и й. Отдал.
К р а с н о щ е к о в. Прогрессируешь. Девчонка защищает свою честь. Понимаешь? У нее есть честь! Не та, не женская, а как у джентльмена. (Смеется.) Стыда не боится. Говорит – разденусь.
Т е р е н т и й. Ну, хватит. Пойдем, допьем на прощанье.
К р а с н о щ е к о в. Институт от меня отречется, отсюда выгонят. Мечта о Маше – мираж. Тихо?
Т е р е н т и й. Тихо. Экий ты зануда. Будем пить или нет?
К р а с н о щ е к о в. Идем.
Заходят в дом. Справа появляется К и р и л л. Постоял, зажег папиросу. В сгустившихся сумерках мелькнул свет фар. Послышался шум машины. Кирилл крадучись уходит. Появляются О в ч а р о в и А н и с и м. Остановились у крыльца.
О в ч а р о в. В сущности, конечно, поступил, как мальчишка. И не в этом беда. Дернула нелегкая Ивана Прокопьевича заявить, что я уехал совсем. Его подводить неудобно. Попробуй объясни.
А н и с и м. Какие еще объяснения. Вернулись, и ладно. Будто пошутили. Вроде как проверить захотели – крепко ли любит.
О в ч а р о в. Да, да. (Пауза.) Ну, денек. Лег в четыре утра, в шестом встал. Полсуток ничего не ел. Я пройду к себе. Свет включать не буду, чтоб не увидела. Отдохну, и встретимся с ней как ни в чем не бывало. Да?
А н и с и м. Конечно.
О в ч а р о в. А ты будто бы вернулся один, без меня.
А н и с и м. Ясно.
О в ч а р о в. Ну там, осматривал, задержался. Как-то неудобно, что ты меня привез. Я сам… Иначе она начнет презирать. Пожалуйста.
А н и с и м. Все понятно, все.
О в ч а р о в. В общем считай, что я твой должник.
А н и с и м. Ладно, ладно.
О в ч а р о в. Чувствую, что свалюсь сейчас, как убитый.
Овчаров заходит в дом. Анисим устало садится на крыльцо. Торопится, почти бежит С о ф ь я М и х а й л о в н а.
С о ф ь я М и х а й л о в н а (приглушенно). Анисим, Анисим, это ты?
А н и с и м. Я.
С о ф ь я М и х а й л о в н а. Я видела машину. Ты один?
К и р и л л (выступая из темноты и преграждая ей дорогу). Нет. Есть кто-то еще. (Пауза.) Легко бегаешь, как в молодости.
С о ф ь я М и х а й л о в н а (придя в себя от испуга. Отступая). Зачем вы здесь?
К и р и л л. Давай без «вы». Попроще. Дружка завела или о новом муже хлопочешь? Расскажи по-свойски.
К ним вплотную подходит А н и с и м.
С о ф ь я М и х а й л о в н а. Мы чужие, чужие навсегда. Ты у меня отнял, растоптал молодость. Что тебе еще надо?
К и р и л л. Я тебя предупреждал, когда уходил. Другого, кроме меня, у тебя не будет. (Анисиму.) Тебя никто не звал.
А н и с и м. А я, пожалуй, с вами побуду.
К и р и л л. Не просим, не мешай.
А н и с и м. Мне твои просьбы не нужны.
К и р и л л. Отойди подальше.
В это время из дома торопливо и бесшумно выскакивает Т е р е н т и й.
Т е р е н т и й (про себя). Дураков так учат. (Усмехнулся и скрылся направо в темноте.)
С о ф ь я М и х а й л о в н а (тихо). Оставь его, Анисим. (Посмотрев на окна дома.) Все равно.
К и р и л л. Пойдем, Сонюшка. Связала нас когда-то любовь, сами ее развяжем до конца. Ты наполовину живешь, я того меньше.
А н и с и м. Софья Михайловна…
С о ф ь я М и х а й л о в н а. Все равно.
А н и с и м. Нет уж, как хотите, а придется ему при мне разговаривать. (Кириллу.) Вынь руку из кармана. И не вздумай шутить. А то… (Софье Михайловне.) Идите спокойно. Я тут.
К и р и л л. Охранник у тебя подходящий. Что ж, Сонюшка, приглашай на ужин.
Уходят. Софья Михайловна впереди. Кирилл и Анисим позади. Некоторое время сцена пуста. Справа, смеясь, шатаясь от усталости, вбегают Т а н я, М а р и я Г а в р и л о в н а, С л а в к а.
Т а н я (падая на скамейку). А я… все же… первая.
М а р и я Г а в р и л о в н а (садится рядом, с трудом переводит дыхание). А я-то… Я-то… Тоже… туда же…
С л а в к а (осмотревшись). Бежали, а никого нет. Окна темные. Нет, какой-то свет пробивается.
Т а н я. Все же видели, что приходила машина. Зайди, посмотри.
Славка поднимается на крыльцо, открывает дверь и, пятясь назад, оказывается на земле. Внутри дома бушует пламя.
М а р и я Г а в р и л о в н а. Боже мой, боже мой!
Т а н я (дико кричит и убегает). Пожар! Горим!
С л а в к а (растерянно). Что делать! Что делать!
Прибегает А н и с и м, чуть позже С о ф ь я М и х а й л о в н а.
А н и с и м (Славке). Не трогай окна, пуще гореть начнет. Давай гудок. (Славка стоит.) Где Васена?
М а р и я Г а в р и л о в н а. Ушла домой.
Голос Васены: «Помогите… Помогите…»
А н и с и м. Васенка! (Бросается к дому.)
С л а в к а (падает, хватает его за ноги. Вместе барахтаются на земле). Дядя Анисим… Лучше я пойду. Я спасу.
А н и с и м. Как же мне без нее жить… Пусти… (Отбросив его, вбегает на крыльцо.) Васенка! Иду.
С о ф ь я М и х а й л о в н а. Анисим!
Анисим скрывается в пламени. Слышен его голос: «Васенка, где ты?»
З а т е м н е н и е.
Утро. Остатки сгоревшего дома. На одной из уцелевших скамеек понуро сидит Смолин, проведший бессонную ночь. Подходит Мария Гавриловна, все в том же жилете.
М а р и я Г а в р и л о в н а. Танюша уснула. Пришлось дать морфий. (Пауза.) Как быстро прилетел санитарный самолет. В городе испугались за вашу судьбу.
С м о л и н. Да, да.
М а р и я Г а в р и л о в н а. На Софью Михайловну страшно смотреть.
С м о л и н. Что? Да, да.
М а р и я Г а в р и л о в н а. Рухнули ее мечты.
С м о л и н. Восстановим. Построим лучше. Это пустяки.
М а р и я Г а в р и л о в н а. Нашли останки еще одного – четвертого.
С м о л и н. Да, да. (Пауза.) Но Софье Михайловне так и говорите – Виталий Ефимович вчера уехал. Уехал надолго, наверное, навсегда.
М а р и я Г а в р и л о в н а. Иван Прокопьевич…
С м о л и н. Поверьте моему опыту. В горе самое трудное пережить первые сутки. Так и говорите – он уехал.
М а р и я Г а в р и л о в н а (тихо). Это… он?
С м о л и н. Голубушка, не надо. Судьей быть трудно. Но когда мы говорим о красоте человеческих отношений и чувств, не забывайте о минувшем. Познавайте в сравнении. Мы видим уже многое из того, к чему долго и мучительно шли люди. Идем и мы. И теперь уже недалеко. Где-то совсем рядом то, о чем мечтали веками.
М а р и я Г а в р и л о в н а. Да. Где-то совсем рядом.
Подходит С л а в к а в обожженной грязной одежде, с грязным лицом. В руках у него небольшой потемневший от огня квадратный кусок металла.
С л а в к а (присев на корточки возле Смолина). Дядю с Васеной в одном гробу похороним. Видно, как нашел ее, как они обнялись, так и остались на месте. (Размазывает по лицу слезы.)
С м о л и н. Перестань. Будь мужественным. Что это у тебя?
С л а в к а. Нашел. Дядя Анисим просил. Я ему помог сделать. Собирался на четырех углах поля поставить столбики и прибить это. (Обтирает рукавом поверхность листа, подает Смолину.)
С м о л и н (с трудом читает). «Это поле распахал и до самой смерти на нем работал Анисим Романович Ермолаев. Родился в тысяча девятьсот двенадцатом году. Умер…»
Встает, ставит лист на скамейку и молча снимает шляпу. Славка и Мария Гавриловна становятся рядом. Молчание.
З а н а в е с.
1961
ПОСЛЕДНЯЯ ЛЕГЕНДА
Комедия-водевиль в трех действиях
ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:
Б о в ы к и н М и р о н С е р г е е в и ч, 50 лет.
Н и н а П е т р о в н а – его жена, 46 лет.
А л е в т и н а – их дочь, 23 года.
В я т к и н М а к а р А л е к с е е в и ч – философская натура, 30 лет.
С т р е к а л о в Е в г е н и й С е м е н о в и ч – поэтическая натура, 26 лет.
О б у х о в Г л е б И в а н о в и ч – деловая натура, 35 лет.
Г у л я е в В а с и л и й В а с и л ь е в и ч – член завкома, человек средних лет, чья неутомимая энергия снискала ему давний почет и уважение.
К а п е л ь м е й с т е р – неопределенная личность, с ярко выраженной наклонностью отлично обслуживать клиентов и свято блюсти интересы оркестров из разряда «диких» коллективов, работающих по частным заказам.
ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ
Одноэтажный домик в дачном поселке. Большая комната с окнами и остекленной дверью на веранду. Здесь и гостиная, и столовая. Стол, на нем газеты. Плетеные кресла. У левой стены дешевенькое зеркало. В задней стене две двери: одна в общий коридор, другая – в следующую комнату. За окнами солнечный день. М и р о н С е р г е е в и ч сидит у стола, наслаждаясь чтением газеты. Н и н а П е т р о в н а у стола раскладывает карты. Она в том состоянии, когда все валится из рук и ничего не радует.
Б о в ы к и н (как истинный знаток, смакуя новости). Смотри-ка, так и не могут во Франции составить новый кабинет. Ги-Молле отказался. Наблудил – и в кусты. Читала?
Н и н а П е т р о в н а (со зловещими нотками, предвещающими грозу). Да, читала!
Б о в ы к и н (миролюбиво, с надеждой оттянуть неприятности). А зачем раздражаться? (Откладывает с сожалением газету.) Боком вышел им Суэцкий канал… Не подумали головой, пострадали…
Н и н а П е т р о в н а. Мирон Сергеевич, ты наконец можешь быть серьезным?
Б о в ы к и н. Ну, знаешь…
Н и н а П е т р о в н а. Знаю. Очень важное сообщение. А завтра будет еще интереснее. А послезавтра такое напечатают, что ты всю ночь будешь ворочаться и вздыхать. А когда ты задумаешься о судьбе родной дочери? Когда?
Б о в ы к и н. Опять ты за старые песни. Думал и думаю со дня ее рождения. И не только думал, но и что-то делал. И разговаривал с ней не раз. Но больше – ша! Я отказываюсь давить на ее сознание. Не хочу быть преступником. Она взрослая, самостоятельная. И довольно. Этим все сказано.
Н и н а П е т р о в н а. Бери газету, читай. Читай!
Б о в ы к и н. Уйди, буду читать.
Н и н а П е т р о в н а. Нет, не уйду.
Б о в ы к и н. Нинусенька, я как вол работал одиннадцать месяцев…
Н и н а П е т р о в н а. А я? Я била баклуши?
Б о в ы к и н. И ты честно работала. Так давай проведем наш отпуск по-человечески…
Н и н а П е т р о в н а. Хватит… Довольно… Слыхала… Сейчас отпуск, потом снова работа, а когда же мы позаботимся о дочери? Пойми, что ей скоро двадцать пять, а она еще одинока.
Б о в ы к и н. Ну и что? Если ей нравится.
Н и н а П е т р о в н а (понижая голос, видимо, опасаясь, что ее слова могут быть услышаны еще кем-то). Зато мне это не нравится. Даже наша хозяйка с этакой ехидной улыбочкой выражает мне сочувствие: «Что же это ваша Тиночка опять приехала отдыхать незамужней? Или у нее какой изъян имеется, или она еще не созрела?»
Б о в ы к и н. Тонко старуха подметила: «не созрела».
Н и н а П е т р о в н а. Ты что?
Б о в ы к и н. Ничего… Некоторые замужние женщины и в пятьдесят лет не вполне созревают для семейной жизни…
Н и н а П е т р о в н а. Ах вот как? Двадцать шесть лет назад ты находил меня зрелой?
Б о в ы к и н. Ну вот поехали… Да, находил.
Н и н а П е т р о в н а. Зато я теперь понимаю, что тогда мне действительно очень многого не хватало.
Б о в ы к и н. Нинусенька…
Н и н а П е т р о в н а. Иначе бы ты не соблазнил меня своим Маяковским. Господи! Что я находила в твоем рычании: «Мария! Мария!»
Б о в ы к и н. Нинусенька!
Н и н а П е т р о в н а. Бегала без памяти, в единственных туфлишках, ситцевом платьишке, через котлованы к затону, чтобы кормить комаров и слушать, как помощник машиниста Ронушка Бовыкин читает для меня одной «Облако в штанах» и мечтает стать инженером…
Б о в ы к и н. И он им стал. И тебя покорил. Привел в общежитие и сказал: вот наш дом. И там ты мне родила дочь. А теперь, когда Алевтина выросла, ты прямо повредилась. Ша-а. (Пауза.) Твоя мама выходила замуж в шестнадцать лет? Так?
Н и н а П е т р о в н а. Прежде в деревне и не такое бывало.
Б о в ы к и н. Ты вышла двадцати лет. Алевтина и в двадцать три года не спешит с замужеством. А в двухтысячном году девушку в сорок лет никто не будет называть старой девой…
Н и н а П е т р о в н а. Ты за кого меня принимаешь? Кто бы тебя послушал…
Б о в ы к и н. Нинусенька, ты же знаешь, что человечество прогрессирует. Продолжительность жизни, а значит, и молодости растет. Когда все будут жить по сто пятьдесят лет, неужели найдутся чудаки, чтобы жениться или выходить замуж в двадцать лет? Сто тридцать лет семейной жизни! Да кто же столько выдержит? Конечно, тогда раньше чем в пятьдесят – семьдесят лет никто и не подумает о браке. И то…
Н и н а П е т р о в н а. Продолжай, продолжай. Развивай свои мысли.
Б о в ы к и н. Их развивал академик Богомолец. А я перевожу его идеи на житейский язык. Больше ничего.
Н и н а П е т р о в н а. Нет, это твои мысли. Ты к чему клонишь? Тебя утомила семейная жизнь?
Б о в ы к и н (целуя ее руку). Что ты, что ты, Нинусенька. Я хочу, пытаюсь тебя утешить, успокоить.
Н и н а П е т р о в н а. Ронушка!
Б о в ы к и н. Честное слово. Вообрази, что ты живешь в двухтысячном году, и многое тебя перестанет волновать. Учись смотреть на настоящее с позиции будущего. Я, например, благодаря такой точке зрения всегда спокоен и счастлив. Попробуй вообрази.
Н и н а П е т р о в н а. Хорошо. Вообразила. Обеда сегодня не жди. В двухтысячном году нас избавят от этой обязанности.
Б о в ы к и н. Изумительная логика!
Н и н а П е т р о в н а. Не взыщи. Какая есть.
Б о в ы к и н. Чего ты от меня хочешь?
Н и н а П е т р о в н а. Поговори еще раз с Алевтиной.
Б о в ы к и н. Чтоб она совсем возненавидела меня? Нет!.. Пусть строит свою семью, когда хочет и как хочет.
Н и н а П е т р о в н а (хватает газету). Вот так строит?
Б о в ы к и н. Как?
Н и н а П е т р о в н а. Сегодня восемнадцать объявлений о разводе. (Хватает другую газету.) Вчера – тридцать пять. Каждый день разводы. Ты этого не видишь, не замечаешь? Тебя интересует, кто будет премьер-министром во Франции, а на судьбу нашей семьи тебе наплевать?
Б о в ы к и н. Почему нашей? У нее будет своя…
Н и н а П е т р о в н а. Нет, не будет. Мне суждено нянчить ее детей. Этого права я никому не уступлю. А если ей попадется муж – негодяй, то пусть во Франции будет самый умный и дальновидный премьер, он меня не утешит. Я буду рада за французских матерей, когда их перестанут пугать войной, но если моему внуку придется расти без отца, который сбежит, это горе меня убьет. Логично?
Б о в ы к и н. Почти.
Молчание. На веранде появляется А л е в т и н а. Услышав голоса родителей, застыла на месте.
Н и н а П е т р о в н а. Я вижу, я убеждена, я чувствую: Алевтина влюблена.
Б о в ы к и н. Вот как? Что же, радуйся. Говори: слава богу. Значит, скоро у нас будут внуки, внучки. Пузатенькие, смешные.
Н и н а П е т р о в н а. Оставь пошлости.
Б о в ы к и н. Это внуки-то!
Н и н а П е т р о в н а. Не они, а преждевременные разговоры о них. Ты лучше помоги мне понять, в кого она влюбилась? В кого?
Б о в ы к и н. Как тебе сказать… (Задумался.)
А л е в т и н а (про себя). Я становлюсь центром домашней вселенной… Милые мои старички.
Б о в ы к и н. Это, конечно, загадка… Но не все ли равно?
Н и н а П е т р о в н а. Что?! Ты отдаешь себе отчет?
Б о в ы к и н. Вполне. Пусть, предположим, в Глеба Ивановича.
Н и н а П е т р о в н а. Никогда!
Б о в ы к и н. Почему? Мужик степенный, деловой. Никуда не убежит, внука твоего не бросит. Алевтина не какая-нибудь кокетка. Вполне возможный альянс.
Н и н а П е т р о в н а. Что Алевтина не кокетка – согласна. Но чтоб влюбиться в Глеба Ивановича? Нет. Он – Каренин. Не смей спорить. Разве это мужчина? Нет, нет.
Б о в ы к и н. Дай бог, чтоб все были такие.
Н и н а П е т р о в н а. Нет, не дай. Он скряга. Он помесь Каренина с Плюшкиным… Разве он способен любить? Алевтину он получит только через мой труп.
Б о в ы к и н. Ну пусть ее получит твой любимец Стрекалов.
Н и н а П е т р о в н а. Да, уж, конечно, лучше он. В нем чувствуется душа, какие-то порывы. Он будет нежен, внимателен…
Б о в ы к и н. Нашла положительные качества. Да он просто мотылек. Одно трепетание.
Н и н а П е т р о в н а. А каким же надо быть в молодости? Вспомни себя.
Б о в ы к и н (возмущенный до глубины души таким сопоставлением). Я никогда не был свистуном. Ты доведешь меня своим разговором до сумасшествия. Получит – не получит. Хочешь сама распоряжаться дочерью? Сунься, сунься. Она тебе пропишет ижицу. Чего ты от меня добиваешься?
Н и н а П е т р о в н а. Ронушка, ворчун мой, поговори с ней, узнай…
Б о в ы к и н. Нет. Больше слова не скажу.
Н и н а П е т р о в н а. Трус! Трус! Я поговорю, но ты не смей упрекать меня, что я насаждаю домострой.
Б о в ы к и н. Делай, что хочешь, только оставь меня в покое. Оставь. (Уходит.)
Алевтина неслышно исчезает.
Н и н а П е т р о в н а. Готов. Выпрягся. (Пауза.) Сколько всяких неприятностей. Нет ни одного спокойного дня. Вот сегодня: плита дымит, кошка забралась в ледник, утащила мясо. Начала развешивать белье – оборвалась веревка, снова надо полоскать. Макара не могла разбудить. Одни радости! А главное – поведение Алевтины. В школе у нее были друзьями самые отъявленные сорванцы. В институте – шалопаи-спортсмены. Кончила институт – разом со всеми распрощалась. Не испытала ни одного увлечения. На работе ее хвалят, а в остальном – как была девчонкой, так и осталась. Ни малейшего опыта. И вот за последние дни в ней что-то переменилось. Совсем недавно чуралась Глеба Ивановича, а позавчера ходила с ним гулять. Держала на отдалении Евгения Семеновича, вдруг сама пригласила его приехать на дачу. Кто же из них затронул ее воображение? Что, если она, не спросив, не посоветовавшись, а так, очертя голову, решит выйти замуж?.. За что я должна страдать?
Входит А л е в т и н а в соломенной шляпке и с сумочкой в руке.
А л е в т и н а (деловито). Плита больше не дымит. Белье прополоскано и развешено.
Н и н а П е т р о в н а. Спасибо, родная.
А л е в т и н а. Могу быть свободной?
Н и н а П е т р о в н а. Тебе весело?
А л е в т и н а. Очень. Смотри, какой день.
Н и н а П е т р о в н а. А мне грустно. Я не вижу солнца..
А л е в т и н а. Огорчает папа?
Н и н а П е т р о в н а. Нет, ты.
А л е в т и н а. Чем?
Н и н а П е т р о в н а. Своим легкомыслием.
А л е в т и н а. Мама, у тебя странное понятие о серьезности. Найди более разумную и деловитую девушку.
Н и н а П е т р о в н а. Ах, Алевтина, перестань придираться. Ты прекрасно понимаешь, о чем я говорю.
А л е в т и н а. Совсем не понимаю. Что же мне, не выпускать из рук книгу? Без конца штопать папе носки?
Н и н а П е т р о в н а. Ты должна думать о своем будущем.
А л е в т и н а. Не могу.
Н и н а П е т р о в н а. Меня это убивает.
А л е в т и н а. А я смирилась. Видимо, я еще не подготовлена для важных решений и поступков.
Н и н а П е т р о в н а. Если тебе нравится, ты можешь быть незрелой до старости. Но скажи мне об этом ясно и твердо, и я отстану от тебя. Пойми, что в твоем возрасте давно пора иметь семью, детей…
А л е в т и н а. Ты торопишься быть бабушкой?
Н и н а П е т р о в н а. Ради твоего счастья я готова стать кем угодно, даже прабабушкой.
А л е в т и н а. Ты советуешь, чтоб я сама заговорила о своих чувствах с женихами?
Н и н а П е т р о в н а. Если пришла пора, если у тебя в сердце появились…
А л е в т и н а. Нет, не появились. Но если ты так горячо настаиваешь, чтоб они были, то я постараюсь их обнаружить.
Н и н а П е т р о в н а (сдерживая гнев). Я горячо настаиваю: подумай о себе.
А л е в т и н а. Хорошо, подумаю.
Н и н а П е т р о в н а. Оставь этот тон. Я свое прожила. Плохо или хорошо, но прожила. А что будет с тобой?
А л е в т и н а. Тоже как-нибудь проживу.
Н и н а П е т р о в н а. Ах как-нибудь?! Живи! (Уходит.)
Алевтина снимает шляпку, бросает на стол. Туда же летит сумочка.
А л е в т и н а (садится в кресло боком к зеркалу и обращается к своему отображению, как к собеседнику). Извольте думать. Что ж, постараемся. Ах, мама, мама. Если бы она догадалась, что и без ее советов я не знаю, куда деваться от всяких дум. Беда в том, что я не могу грубо и резко оборвать ее, оттолкнуть, обидеть. (В зал.) Вот вы или вы – способны огорчить свою маму, с пренебрежением отнестись к ее словам? Можете? А я нет. Помните? Вы болели скарлатиной… Жар… Бред… Страх… И всегда, когда бы вы ни очнулись, с вами были ее руки, ее голос: «Не волнуйся. Лежи спокойно. Попей. Все пройдет». А когда вы совсем поправились, мама заплакала. Помните ее слезинки? А экзамены? Вы их сдавали, а худела мама. (Пауза.) Она требует, чтоб я подумала о своем замужестве. Давайте займемся этим делом все вместе, а затем решим: способна я здраво размышлять или нет? Будем предельно откровенны. Ведь действительно у меня нет никакого опыта. И откуда ему быть? За спиной двадцать три года и необычайно бурная, сложная биография, полная всяких неожиданностей. Ясли, детский сад, десятилетка, институт, направление на работу – и вот первый, по-настоящему заслуженный отдых. Каково? Только подумать. (Пауза.) А впереди замужество. Почему? Говорят: так надо, так полагается. До сих пор я знала, что люблю. Например, люблю свою профессию. Не по игре случая, а точно зная, чего хочу, я стала пока маленьким специалистом радиотехники. Настанет день – те, кто вознесется над нами, держа путь к звездам, будут иметь под рукой безотказную аппаратуру, сделанную мною. Теперь же я должна еще знать, кого я люблю. А это страшно сложно. Речь не о папе или маме. А… До этого года все шло прекрасно. Вдруг к нам зачастил Глеб Иванович – папин сослуживец по заводу. Вскоре родители дали мне понять, что у него есть определенные намерения. Потом как-то случайно, на катке, я познакомилась с Евгением Семеновичем. Мама очень быстро обнаружила, что и у него серьезные намерения. Так у меня оказалось два жениха, а дома, как вы уже заметили, образовалось два воинственных лагеря. А я же – точно витязь на распутье. Что мне делать? Что мне делать? Что впереди? Счастье? Позор? Одиночество? Все равно. Что будет, то будет. Я не хочу их любви, не хочу!
