Текст книги "Человек и глобус"
Автор книги: Виктор Лаврентьев
сообщить о нарушении
Текущая страница: 34 (всего у книги 35 страниц)
Б а р м и н. Стоит. Когда-то до войны там был крупнейший центр по атомным исследованиям. Ученые вернулись на развалины и не знают, чем заняться. Полная растерянность. Им надо дать понять, что они очень нужны, что они незаменимы, что в их руках судьба страны. Я не преувеличиваю. Так оно и есть. Это не филантропия, а мобилизация.
О х о т и н. Вы хотите посвятить харьковских товарищей во все секреты?
Б а р м и н (помолчав). Секреты, секреты… Я обязан это сделать. Слишком огромна проблема. И уж если на то пошло, Аким Спиридонович, вам надо знать следующее… Открытие новых физических законов – дело нелегкое, но постижимое. Силы, заключенные в атомах урана, нейтроны, их константы – одинаковы что у нас, что в Германии, что в Америке. И это секретом быть не может. А вот пути к овладению новыми открытыми законами природы – тут, как говорится, дело иное. Управление реакцией – это вопрос изобретательности, техники, могущества экономики, следовательно, вопрос политической, государственной и военной тайны. Тут вам все карты в руки и полная наша подчиненность. Это даже и не подлежит обсуждению. Но что-то утаить из открытого от своих товарищей, возможно, более способных, чем москвичи или ленинградцы, – это неразумно, недальновидно. Это преступление. Времена ученых-титанов, единолично совершавших гениальнейшие открытия, кончаются. Наступает эпоха объединения талантливых умов, и тут, я смею думать, истинно талантливые ученые, способные двигать нашу науку вперед, – это прежде всего горячие, честные патриоты, дорожащие честью родины. Мелкие, продажные душонки никогда никакого следа в науке не оставляли и не оставят. Они всегда слишком заняты собственными персонами, собственной славой, собственным благополучием. Это – лжеученые, и мы на пушечный выстрел не подпустим их к проблеме, где решается судьба мира. В Харькове – настоящие люди. Пусть они там и работают. Мужественно и самостоятельно. Так что ваша затаенная мечта держать нас всех в одном месте, увы, имеет розово-голубоватый оттенок.
О х о т и н. Легкую жизнь вы мне сулите.
Б а р м и н. Мы с вами чудесно сработаемся.
О х о т и н. Можете ехать в Харьков.
Раскрывается дверь, громче слышатся звуки вальса.
Входит В е р н о в а.
В е р н о в а. Я по приказу. Товарищ генерал, разрешите вас пригласить…
О х о т и н. Да, но…
В е р н о в а. Это тихий-тихий вальс.
Б а р м и н а (входит). А что же ты?
Б а р м и н. Кира Федоровна, позвольте пригласить вас. (Танцуют.) Ты моя умница. Ничего не бойся. Я люблю тебя, потому что тебе больше всех достается. Но ты терпи, терпи и верь – все будет хорошо. Что поделать, занесла нас нелегкая… Смотри, а мы, оказывается, еще не разучились… Еще способны… Смотри, ноги сами скользят… Перестань плакать. Понимаю. Это от гордости. Ну до чего же мы еще молодые… Какие мы еще молодые…
З а т е м н е н и е.
ЭПИЗОД ДВЕНАДЦАТЫЙ
Кабинет Гришанкова. Июль 1944 года. И в а н А ф а н а с ь е в и ч ходит из угла в угол, стараясь смирить свой гнев. Д и р е к т о р завода стоит неподвижно. У окна, спиной к разговаривающим, – Б а р м и н.
Д и р е к т о р. Значит, я туп, безмозгл. Занимаюсь вредительством. Отправьте меня лучше на фронт, там я хоть с пользой погибну, а погибать здесь…
Г р и ш а н к о в. И отправим.
Д и р е к т о р. Спасибо.
Г р и ш а н к о в. Молчать! (Пауза.) На основании ваших данных я позавчера сообщил наверх, что проблема решена. Чистый графит получен. А сегодня должен брать свои слова обратно? Я вам кто? Мальчишка?
Д и р е к т о р. Я был убежден…
Г р и ш а н к о в. В чем? В чем?
Д и р е к т о р. Наша заводская лаборатория дала анализ.
Г р и ш а н к о в. А-а… Правильно поступил начальник главка, отстранив вас от работы. Поделом. Я не стану за вас заступаться. Всех бездельников из вашей лаборатории надо послать не просто на фронт, а в штрафные роты. Кто вас за язык тянул? Захотелось поскорее бухнуть в колокола? Выгоним из партии, и поедете на фронт рядовым.
Д и р е к т о р. Это не страшно.
Г р и ш а н к о в. А что вам страшно?
Д и р е к т о р. Отвечать за непонятное, невозможное.
Г р и ш а н к о в (помолчав). Вы действительно ничего не понимаете или притворяетесь?
Д и р е к т о р. Действительно ничего.
Г р и ш а н к о в. Если правительство дает задание – значит, это нужно выполнять и не рассуждать. Нужно – и точка. Нужно потому, что важно. Дошло?
Д и р е к т о р. Я инженер. Строил и пускал завод. Но… Наше производство грубое, грязное. Электрод, даже самой высшей марки, не может быть без примесей. Равняться по чистоте алмазу! Образно говоря, от нас хотят, чтобы мы научились брать каждую отдельную молекулу графита, стерилизовать ее и чистенькую, умытую укладывать в блоки. Это абсурдно, непостижимо. Мы не способны. Да и зачем это? Зачем? Позвольте, товарищ нарком, на прощание сказать мне то, что я думаю.
Г р и ш а н к о в. Говорите.
Д и р е к т о р. Объясните мне, почему, обвиняя нас, вы безоговорочно верите неизвестным для нас людям? Кто они, эти заказчики? Допустим, ученые. Но мы их расцениваем как авантюристов. Полуголодным рабочим, которые выбиваются из сил, чтобы обеспечить оборонную промышленность, вот уже целый год предъявляют фантастические требования, бракуют сделанное имя.
Г р и ш а н к о в. Электроды не пропадают. Идут в дело.
Д и р е к т о р. Лошадей шоколадом не кормят. Им нужней и полезней овес. Да торбы побольше. Во имя чего это делается? Что, от этого станет больше танков, пушек? Наши люди терпеливы. Но прежде они знали, во имя чего они не выходят сутками из цехов. А теперь? Бросаем основное производство, бьемся на пределе, и все впустую. Невольно приходит мысль: а может, это кому-то надо, что это чей-то расчет? Я должен узнать правду и передать эту правду инженерам, рабочим, лаборантам. Не вините людей. Вините одного меня. Я не умею, не могу заставить верить их в полезность непонятного, а поэтому и нелюбимого дела, от которого каждый хочет поскорее отделаться. Устрашения здесь ни к чему. Люди все равно ходят рядышком со смертью.
Г р и ш а н к о в. Василий Борисович, обожди в приемной.
Директор уходит.
Б а р м и н. Вы меня приглашали… для этого? Тяжко…
Г р и ш а н к о в. Влип. Отрапортовал на свою голову. Вы-то убеждены в правоте своих химиков?
Б а р м и н. Убежден. Увы, уже поднаторели.
Г р и ш а н к о в. Неужели нельзя заменить чем-нибудь другим этот проклятый графит? Он же всех замучил. Бьемся, бьемся…
Б а р м и н. Заменить нельзя.
Г р и ш а н к о в. Одну минуту.
Уходит в соседнюю комнату и возвращается, неся небольшой железный ящик с двумя ручками. Ставит на стол, открывает, достает металлический цилиндр.
Вот, полюбуйтесь.
Б а р м и н. Что? Уже?
Г р и ш а н к о в. Уже. Первые образцы металлического урана.
Б а р м и н (обнимая). Иван Афанасьевич! (Любуясь слитком.) Вот он, двести тридцать восьмой! Хорошо!
Г р и ш а н к о в. Построили у черта в турках рудник, городок, коммуникации, наладили добычу руды. Освоили технологию извлечения и плавки. Пусть попробуют ваши химики придраться. А тут с графитом. Налаженное хозяйство… Не можем справиться с тем, что валяется под ногами. Действительно абсурд. Кстати, как его хранить?
Б а р м и н. Полагаю, с максимальными предостережениями. По нашей инструкции.
Г р и ш а н к о в (отнимая слиток). Так чего вы хвастаетесь?
Б а р м и н. А вы?
Г р и ш а н к о в. Авось не умру. Скажите своим архангелам – пусть забирают.
Уносит и возвращается.
Победа?
Б а р м и н. Победа. Впрочем, самая легкая. Главные трудности впереди.
Г р и ш а н к о в. Лучшего я от вас и не ожидал. Но вы помалкивайте. Докладом об уране, просьбами о награждениях отличившихся надеюсь смягчить удар за неудачу с графитом. Авось пронесет. А что будем делать дальше?
Б а р м и н. На заводе, прошу, никого не трогайте, не ругайте. Там все люди хорошие, старательные, верные. И директор хороший, честный. Дело не в миллионных долях примеси бора, а в головах, которые мыслят по-старому. Просто все они уперлись в этакий психологический барьер. Им надо помочь преодолеть инерцию прежнего мышления. Ну и, конечно, подбросить уточненную технологию. Одолеем, обязательно одолеем. Договорились?
Г р и ш а н к о в (помолчав). Видимо, у меня тоже барьер. Мне легче обеспечивать всю армию вооружением, боеприпасами, ежедневно направлять потоки в миллионы тонн, чем дать вам какую-то несчастную тысячу тонн графита. За год создать урановую промышленность, которую в мирное время я бы и за пять лет не одолел, и споткнуться на примесях бора? Непривычно, да как-то и неудобно терпеть поражение. (Рукопожатие.) Желаю успеха!
Б а р м и н. И я вам. Когда есть уран, задержка только в графите. (Уходит.)
Г р и ш а н к о в (в дверях). Василий Борисович!
Входит д и р е к т о р, прикрыв за собой дверь.
На фронт захотели? Я вам покажу фронт! В простачка играете? Легкой судьбы захотели? Вы у меня начнете алмазы из дерьма готовить. Молчать! (Другим тоном.) На завод – и ждите указаний.
Д и р е к т о р. Есть.
З а т е м н е н и е.
ЭПИЗОД ТРИНАДЦАТЫЙ
Голос Левитана, читающий сводки Совинформбюро о встрече советских и американских войск на Эльбе, о боях в Берлине.
В одном из пригородов Берлина, на ступеньках входа в старинный дом, сидят Б а р м и н и Д о р о х о в. Между ними на газете – бутылка коньяка, закуска, бокалы, взятые из буфета сбежавших владельцев.
Б а р м и н (без пиджака, выпитое не оказывает на него влияния). Хорошо, Родион Васильевич! До чего хорошо! Вот и не думал, а привелось поглядеть. (Окидывает взглядом окружающее.) Логово! Каждый дом – логово. Ах, идиоты, идиоты! Жили бы себе да жили. Так нет-с, ну вот и расплата. Удрапали. Русские всегда прусских бивали. Дожил ли тот морячок севастопольский? Кто это?
Входит Г р и ш а н к о в.
Д о р о х о в (встает, смотрит). Товарищ Гришанков.
Б а р м и н (идет навстречу). Ну, радуйте. Из самого пекла?
Г р и ш а н к о в. Да. Если сегодня ночью не доколотим, то завтра определенно – конец.
Б а р м и н. Родион Васильевич, пожалуйста, особый бокал. Самый большой. И не бутылку несите, а выкатывайте из подвала бочку. Да, да. За доброе известие. Разрешаю вино и елей.
Дорохов уходит.
Г р и ш а н к о в. Ну-ка, ну-ка… Интересно. Загуляли?
Б а р м и н. Оснований больше чем достаточно. Не хочешь, да загуляешь. Весна. Победа. Тризна.
Г р и ш а н к о в. А чего же расположились тут? Хоромы не нравятся?
Б а р м и н. Не глянутся. Пахнет там не по-нашенски. Буржуазией пахнет. Противно.
Г р и ш а н к о в. А как дело?
Б а р м и н. Сейчас мои спутники, вон в той вилле, заканчивают составление документов, которые я подпишу с огромнейшим удовольствием. Даже этакую лихую завитушку поставлю от радости. (Сухо, деловито.) Утверждаю, страхи оказались напрасны. Убедился во всем сам, своими глазами и руками. Немцы, по сути, даже близко не подошли к атомной бомбе. Застряли на замедлителе нейтронов. Не сумев получить чистого графита, разуверились в нем, а тяжелой воды не припасли. Сверхсекретное оружие оказалось блефом. Рады?
Г р и ш а н к о в. Нет.
Б а р м и н. Черт знает что такое! Иван Афанасьевич, так нельзя.
Г р и ш а н к о в. Союзники…
Б а р м и н. Кассандра!..
Г р и ш а н к о в. Они вряд ли откажутся от своей сокровенной цели – уничтожения коммунизма. И они могут попробовать это сделать, потому что из этой войны выходят с меньшими потерями, чем мы. А имея новое оружие, они обязательно захотят диктовать свои условия.
Б а р м и н. Иван Афанасьевич, побойтесь бога! Ведь пока мы с ними говорим, гибнут не только наши солдаты, но и американские и английские.
Г р и ш а н к о в. Гибнут.
Б а р м и н. Так не кощунствуйте. Извините.
Г р и ш а н к о в. Ничего. Обязан быть толстокожим. В Тегеране они молчали. В Ялте – ни единого слова. По рассеянности забыли?
Б а р м и н. А если им нечего было сказать? Понимаете – нечего. Ну вот как есть нечего. Не получилось. Еще не сделали. Вот у немцев же оказался пшик. А ведь головы.
Г р и ш а н к о в. В чем вы хотите меня убедить?
Б а р м и н. В миролюбии ученых.
Д о р о х о в приносит бокал и бутылку. Но его не замечают.
Г р и ш а н к о в. Где-то в самом ближайшем времени, думаю, снова соберется Большая Тройка. Возможно, где-нибудь здесь. В Германии. Предлагаю вам поездку в качестве эксперта. На всякий случай.
Б а р м и н. Поеду с огромной радостью. Если они честны до конца, во что я верю, с их стороны тогда тоже должны приехать ученые.
Г р и ш а н к о в. Не исключено.
Б а р м и н. Могут быть очень интересные встречи. Если приедут Ферми, Оппенгеймер или Кокрофт. Четыре года никаких связей. Заманчиво.
Г р и ш а н к о в. Дай бог, дай бог… И за коктейлем святые буржуазные ученые открывают святому советскому ученому все свои достижения, расчеты, выкладки. И вы их вместе предадите огню и выкурите «трубку мира».
Б а р м и н. Лично я с любой минуты готов бросить работы над бомбой.
Г р и ш а н к о в. Вот в это я верю. И побаиваюсь ваших взрывов, припадков идеализма. Извините.
Б а р м и н. Вы свои слова помните? Те, что были сказаны при моем назначении?
Г р и ш а н к о в. Помню.
Б а р м и н. А как, если я возьму да и потребую их выполнения?
Г р и ш а н к о в. Откажу. Что бы ни попросили. Откажу.
Б а р м и н. Иван Афанасьевич, ведь мы говорили не о сегодняшнем, не о завтрашнем дне, а о событиях, которые растяжимы на десятилетия.
Г р и ш а н к о в. Откажу. Давайте, куда ни шло, и я выпью. Ага. Французский коньяк? Трофеи? Спасибо, Родион Васильевич. Выпью не вообще, не только за нашу победу, а за тех, для кого войны никогда не кончаются. Ваше здоровье, Георгий Петрович…
Б а р м и н. Кассандра.
З а т е м н е н и е.
ЭПИЗОД ЧЕТЫРНАДЦАТЫЙ
Потсдам. 22 июля 1945 года. Перед началом утреннего заседания Конференции руководителей трех великих держав.
Т р у м э н и Ч е р ч и л л ь вдвоем.
Ч е р ч и л л ь. Я позволю себе сказать, что вы несколько уступчивы по отношению к русским, к их требованиям. В частности, в вопросе о западных границах Польши.
Т р у м э н. Я читал документы Тегеранской и Ялтинской конференций, отлично помню, что там было записано. Вы считали, что Польша может продвинуться на запад, и если она при этом наступит кое-где на ногу Германии, то ничего не поделаешь. Вы тогда не возражали против отделения от Германии Восточной Пруссии. Разве это не ваши слова?
Ч е р ч и л л ь. Времена изменились.
Т р у м э н. Но документы остались.
Ч е р ч и л л ь. Я не отказываюсь от своих слов, сказанных тогда. Польша должна ослабить Германию, но укрепиться против России. Но какая Польша? Конечно, не та, какую хочет Сталин. Во главе с Берутом.
Т р у м э н. Вы хотите Польшу во главе с господином Миколайчиком?
Ч е р ч и л л ь. Прошу не забывать, что мы объявили войну Гитлеру, когда он напал на Польшу. Поэтому ее послевоенная судьба касается нашего престижа.
Т р у м э н. Вы не хотите сильную Германию. Но сильная Польша не по вашему рецепту вас тоже не устраивает. Чрезвычайно усложненная ситуация. Вопрос о западных границах Польши обсуждается на каждом заседании, и конца этому не видно.
Ч е р ч и л л ь. Конец должен быть. Положение серьезное. Русский солдат в центре Европы – это вам не страничка из Коммунистического манифеста, а нечто более страшное.
Т р у м э н. Берлин взят русскими, и мы сидим с вами в Потсдаме, по сути, окруженные русскими войсками, шагнувшими далеко на запад. Дальше, чем мы могли предполагать.
Ч е р ч и л л ь. Пора стукнуть кулаком. У нас появилось новое могучее оружие. Это новый решающий фактор. Во имя наших союзнических интересов вы должны им воспользоваться.
Т р у м э н. В Аламогордо взорвана первая и пока единственная, как мне сказали, бомба. Скоро будут еще две. Мы их намерены использовать против Японии. Нам надо закончить войну в бассейне Тихого океана, где гибнут американские солдаты, развязать себе руки для Европы, для выполнения нашей особой миссии.
Ч е р ч и л л ь. Пусть бомбы упадут на другие объекты.
Т р у м э н. Сейчас все симпатии народов на стороне России. Мы сражались с ней вместе под одним флагом. Этого нельзя не учитывать. Наши солдаты братались с русскими на Эльбе. (Пауза.) Вы убеждены, что на предстоящих выборах вы останетесь у власти и через несколько дней вернетесь в Потсдам вновь избранным премьер-министром?
Ч е р ч и л л ь. Политика Англии не изменяется от смены премьера.
Т р у м э н. Я понял вас. Благодарю. Я намерен сегодня сказать Сталину о нашем новом оружии. Мои слова подкрепят взрывы бомб над Японией. Он должен будет понять, что это означает. По словам Стимсона, русским понадобится самое меньшее двадцать лет, чтобы сравняться с нами. За этот срок могут и должны измениться симпатии народов и, вероятно, политическая карта Европы. Итак, вы не станете возражать против информации Сталина про атомное оружие?
Ч е р ч и л л ь. Я возьму на себя смелость от имени правительства его величества согласиться с вашим решением. Между союзниками-победителями не должно быть секретов.
Т р у м э н. Вот именно. Я только выполню долг.
Ч е р ч и л л ь. Но мы будем против сообщения русским каких-либо подробностей.
Т р у м э н. Я вас заверяю, что никогда никаких подробностей большевики от нас не узнают. Они их только могут испытать на себе.
Ч е р ч и л л ь. Я вполне удовлетворен нашей беседой.
Т р у м э н. Я тоже. Скоро начало заседания. Пользуясь правом председательствующего, я выберу наиболее подходящее время для короткой беседы со Сталиным.
Ч е р ч и л л ь. Согласен.
З а т е м н е н и е.
В перерыве между утренним и вечерним заседаниями.
В помещении Советской делегации. Г р и ш а н к о в и Б а р м и н.
Г р и ш а н к о в. Выходит, что при самых благоприятных условиях американцы делали бомбу четыре года…
Б а р м и н. Пять лет, считая с начала исследовательских работ в сороковом году.
Г р и ш а н к о в. Допустим, пять. Сегодня они начали свой атомный шантаж. Какое-то время мы выиграли. Нам приказано немедленно вернуться в Москву и форсировать работу. И ничего не жалеть. По сути, сегодня господин Трумэн объявил нам войну. Значит, мы обязаны рассматривать атомную проблему как длительную военно-политическую операцию. (Пауза.) Да-а. Георгий Петрович, для нас война не кончилась. Она перешла в другую, как мы и ожидали. Или мы позволим господину Трумэну снова играть с огнем, глумиться над могилами миллионов?
Б а р м и н. Какая мерзость! Какая мерзость! Сволочи! Демократы!
Г р и ш а н к о в. Мне было сказано: ответное оружие должно стать делом всей партии, всего народа. А нервы, кажется, у нас крепкие.
Б а р м и н. И у нас, ученых, не слабые. Кассандра!
Г р и ш а н к о в. Заказываю самолет.
Затемнение.
После вечернего заседания.
Т р у м э н и Ч е р ч и л л ь.
Т р у м э н. Дело сделано.
Ч е р ч и л л ь. Я издали внимательно наблюдал. Кажется, он не задавал вам вопросов?
Т р у м э н. У меня сложилось впечатление, он настолько был поражен сообщением, что утратил способность разговаривать.
Ч е р ч и л л ь. До сих пор я был убежден, что его чем-то смутить, вывести из равновесия абсолютно невозможно.
Т р у м э н. Он сказал одну-единственную фразу – выразил надежду, что мы сумеем как следует использовать свое оружие. Ему надо самому хотя бы немного представлять, что такое ядерная наука, а главное, иметь сведущих экспертов.
Ч е р ч и л л ь. Как мне объяснили наши ученые, когда-то у русских, до начала войны, были весьма знающие люди в области ядерной физики.
Т р у м э н. Что ж, пусть Сталин начнет их искать. (Пауза.) Все же Гитлер, надо отдать ему должное, хорошо похозяйничал в России. Много лет понадобится им на восстановление промышленности. Их экономике скоро не поднять атомную бомбу. Это посложнее и подороже, чем танки или самолеты.
Ч е р ч и л л ь. Если они это поймут, у них должно измениться настроение. Они должны стать более покладистыми. Судя по вечернему заседанию, они так же настойчивы и упрямы.
Т р у м э н. И все же двадцатому веку суждено жить под знаком американской деловитости.
З а т е м н е н и е.
ЭПИЗОД ПЯТНАДЦАТЫЙ
Октябрь 1946 года. Комната в деревенской избе, та, что иногда называется чистой половиной. Дверь в кухню. Два запотевших окна, побеленные стены. Кровать, стол, несколько стульев. На столе слабый язычок пламени от семилинейной керосиновой лампы без стекла.
Б а р м и н сидит на табуретке возле стенки русской печи, обогревающей комнату. Он в пиджаке, в сапогах, напоминает обличьем уполномоченного средней руки.
П р а с к о в ь я М и х а й л о в н а, хозяйка избы, заглянув на минутку, чтоб узнать, как себя чувствует неожиданный гость, так и осталась стоять у дверей, поддавшись неудержимой тяге поговорить с приезжим человеком.
П р а с к о в ь я М и х а й л о в н а. Вы садитесь поближе к печке, поближе. Утром до работы топлю. Поди, уж совсем остыла.
Б а р м и н. Нет, еще теплая. Вы не беспокойтесь, мне хорошо.
П р а с к о в ь я М и х а й л о в н а. Не нагрянь гости, мы бы уж больше сегодня не топили. Так бы и спали.
Б а р м и н. Вы, пожалуйста, не хлопочите.
П р а с к о в ь я М и х а й л о в н а. Велики хлопоты – еще раз истопить печку. Чайник вскипячу, картошки наварю. Уж чем богаты… Других угощений нет.
Б а р м и н. Пожалуйста, не беспокойтесь. У нас с собой припас имеется.
П р а с к о в ь я М и х а й л о в н а. Теперь все, кто из города в деревню едут, припас с собой берут. Не так, как прежде. (После паузы.) В нашей степи, да еще в непогодь, заблудиться совсем просто. Свои, местные, случается, блукают, а чужие и подавно. Степь во все стороны одинакова. Деревенские огоньки теперь издали не увидишь, да и кто нынче вечерами с огнем сидит? Случается, бежишь в потемках из конторы, даже жутковато бывает. Стоят черные дома, словно вся деревня повымерла. Почему стекла перестали продавать?
Б а р м и н. Не знаю.
П р а с к о в ь я М и х а й л о в н а. Оборонялись ими, что ли, да все побили? Ни за какие деньги купить нельзя. В конторе в закрытом шкафу председатель два стеклышка бережет. Если расщедрится – даст, тогда посветлее будет.
Б а р м и н. Ничего, и так ладно. Нам бисером не вышивать.
П р а с к о в ь я М и х а й л о в н а. И верно.
Б а р м и н. А как с хлебом?
П р а с к о в ь я М и х а й л о в н а. Пока сеем да убираем, тогда только хлеб и видим. Глазами. Картошка выручает. Вот и нынче весь урожай государству отвезли. Теперь для себя стараемся добыть. Прежде старатели так за золотом не гонялись, как мы теперь за зерном. Со света дотемна одни на полях колоски ищут, подбирают, другие, и я с ними, какой раз уже охвостья провеваем. Крутишь-крутишь эту веялку, аж в глазах темнеет и сердце заходится, а что бригадой отобьем – то одна баба в подоле унесет. Вот так и живем. Умирать не собираемся. (Обернувшись.) Маша, скоро там у тебя?
М а ш а (появляется в дверях, в старом, линялом платье, в валенках на босу ногу). Чайник почти готов. Картошка кипеть начинает.
П р а с к о в ь я М и х а й л о в н а. Подбрось еще. Иди.
Маша скрывается.
Помощница подросла.
Б а р м и н. Одна?
П р а с к о в ь я М и х а й л о в н а. Сынок есть. Помладше. В ремесленное отдала. Там хоть немного, да каждый день хлеб дают. Пусть. Казна вырастит. Специальность даст. Лучше так издали заботиться, тужить, чем его голодные глаза видеть.
Б а р м и н. А муж?
П р а с к о в ь я М и х а й л о в н а. Где все. Ушел на фронт, оттуда только бумажка вернулась. (Пауза.) Кабы знать, где его могила. Пешком бы туда сходила. Простилась бы. (После паузы.) А то в родительский день дождешься, когда все уже с погоста разойдутся, да над каким-нибудь чужим холмиком, будто над своим, поплачешь. (Пауза. Прислушивается.) Машина, однако, вернулась. (Уходит.)
Входит Щ е р б и н а. Он хромает. Вместо ноги – протез. В телогрейке, фуражке с черным околышем. Видимо, бывший танкист. Следом входит Д о р о х о в.
Д о р о х о в (виноватым тоном). Заблудились мы, Георгий Петрович.
Щ е р б и н а. Маленько не в ту сторону подались. Вам бы на Ключевую свернуть, а вы прямиком ударились. Щербина, председатель колхоза.
Б а р м и н. Очень приятно. Извините за беспокойство. Замешкались мы с Родионом Васильевичем. Хотели уток пострелять на озере. Убить ничего не убили, а вот заблудиться сумели. Остальные не стали нас дожидаться, уехали на станцию. Надо было бы позвонить, чтобы товарищи не беспокоились.
Щ е р б и н а. У нас нет телефона, только в сельсовете. А это еще десяточка два километров ехать. Если надо, могу дать провожатого.
Д о р о х о в. Съездить?
Б а р м и н. Нагоняя дадут?
Д о р о х о в. Как водится, как положено.
Б а р м и н. Тепло здесь. Тихо. Давайте заночуем. Грех на себя возьму. Остались.
Д о р о х о в. Пойду спущу воду из радиатора. (Уходит.)
Щ е р б и н а. Переночуйте. Другого лучшего в смысле квартиры нет.
Б а р м и н. Лучшего и не надо. Закуривайте.
Щ е р б и н а. Спасибо. Слыхал я, да и сам видел, какой уже месяц разные люди по округе разъезжают. Что-то высматривают, выбирают. Возможно, строить чего-то задумывают. Земля-то кормить перестает.
Б а р м и н. Много мужиков в колхозе?
Щ е р б и н а. Какие тут мужики! Главная опора – женщины. А мужики… Лучшие – вроде меня. Калека на калеке, калекой погоняет. Мало работников. Да и те почему-то слабость проявляют в смысле этого – невоздержанности.
Б а р м и н. Пьют?
Щ е р б и н а (подумав). Пьют.
Б а р м и н (помолчав). Запьешь.
Щ е р б и н а. Одна надежда – детишки подрастут, тогда, может быть, справимся. Но опять войной начинает попахивать.
Б а р м и н. Не будет войны. Не будет.
Щ е р б и н а. А случись – совсем амба. Шутка ли, американцы одной бомбой целый город могут выжечь. Но не верится, что мы им поддадимся. Должно и у нас что-то найтись.
Б а р м и н. Бог не выдаст, свинья не съест.
Входит Д о р о х о в, вносит вещи – плащи, полушубки, ружья, рюкзаки, чемоданчик.
Д о р о х о в. Прояснивать начинает. К утру подморозит.
Щ е р б и н а. Отдыхайте. Мне тоже пора.
Б а р м и н (провожая его до двери). Спокойной ночи. Извините за беспокойство.
Щ е р б и н а. Пустяки. Служба такая. (Уходит.)
Б а р м и н. Что у нас есть? Выкладывайте на стол.
П р а с к о в ь я М и х а й л о в н а (приносит миску с картошкой). Пожалуйста, горяченькая.
Ставит на стол и в продолжение дальнейшего разговора несколько раз приходит и уходит, принося уцелевшие разномастные тарелки, вилки, кружки, чайник.
Д о р о х о в. Хлеб.
Б а р м и н. На стол.
Д о р о х о в. Колбаса… Сыр… Масло… Сахар… Шоколад.
Б а р м и н. Это пойдет для Машеньки. (Прасковье Михайловне.) Прошу, вместе с нами.
П р а с к о в ь я М и х а й л о в н а. Что вы… Мы поужинали.
Б а р м и н. Без вас не сядем. Машенька, идите сюда.
М а ш е н ь к а входит, с испугом оглядываясь назад. Следом за ней появляется О х о т и н. Дорохов замирает по стойке «смирно».
Проходите, Аким Спиридонович.
О х о т и н. Устроили привал? Отдых?
Б а р м и н. Виноват.
О х о т и н. Ну, задали вы нам задачу.
Б а р м и н. Виноват. Указал не ту дорогу. Заблудились. Продрог. Решил заночевать. Собрались ужинать.
О х о т и н. Добро.
Б а р м и н. Утром приеду на станцию. Присаживайтесь за компанию.
О х о т и н. Вынужден уехать. Надо отменить тревогу. Капитан…
Д о р о х о в. Есть.
О х о т и н. Спокойной ночи.
Уходит. Дорохов за ним.
Б а р м и н. Ну что растерялись, садитесь.
М а ш а. Это генерал?
Б а р м и н. Хватай выше, Машенька. Сам фитьмаршал.
П р а с к о в ь я М и х а й л о в н а. А кто ж тогда вы такой?
Б а р м и н. Я? Современный странник. Голодный человек. Накладывайте, Прасковья Михайловна. Остынет картошка. Я люблю горячую, с парком.
М а ш а (матери). Смотри, белый хлеб, сахар…
П р а с к о в ь я М и х а й л о в н а. Придет время, будет везде сахар. Кушайте, Георгий Петрович.
Входит Д о р о х о в с чемоданом.
Б а р м и н. Ну что, обошлось?
Д о р о х о в. Вручил свои припасы. Подстраховал.
Б а р м и н. Значит, можно и зазимовать.
За т е м н е н и е.
В темноте раздается сонный голос Дорохова.
Д о р о х о в. Георгий Петрович…
Вспыхивает лучик карманного фонарика. Это Дорохов, спящий на полу, осветил Бармина, сидящего на табуретке возле печки.
Б а р м и н. Спите.
Д о р о х о в. А вы почему не спите?
Б а р м и н. Не спится. Спите.
Д о р о х о в. За ужином плохо ели. Вам нездоровится?
Б а р м и н. Что тут в глотку полезет. (Пауза.) Когда переедем в зону, найдите Машеньку. Устроим к нам на работу. Выучим. (Пауза.) Это, парень, не сказание о земле сибирской, а плач на реках вавилонских.
З а т е м н е н и е.
ЭПИЗОД ШЕСТНАДЦАТЫЙ
25 декабря 1946 года. Помещение из бетона, освещенное несколькими большими лампами. Прямо – глухая стена, из которой выходят тщательно вделанные кабели. Они протянуты к пульту с измерительными приборами, что находятся справа и должны вот сейчас, в эти мгновения, отметить победу или поражение трехлетних усилий в овладении энергией атома.
Долгий, мучительный путь изысканий привел, как это часто бывает, к внешне простому открытию: удержать или выпустить из своих рук, из своей власти чудовищную силу природы можно с помощью весьма примитивного устройства – небольшой ручной лебедки с несложной системой блоков. Из-за солидного укрытия, поднимая или опуская лебедкой кадмиевый стержень, там, в недрах уранового котла, человек делается властелином. Этот барабанчик от лебедки прикреплен в центре стены. Тросик уходит куда-то за стену.
Возле щита с измерительными приборами – репродуктор, телефон, микрофон.
Слева стена имеет закругление, выход из помещения и начало узкого коридора, что ведет к спуску вниз, еще глубже под землю, где находится реактор. Возле приборов Ц в е т к о в, с черными от графита руками, с испачканным лицом, просматривает графики замеров.
Появляется Б а р м и н. Галстук у него опущен, воротничок почерневшей сорочки расстегнут. Лицо и руки хранят следы работы возле «котла», когда в азарте он сам не один раз принимался помогать рабочим.
Б а р м и н. По местам… Продолжим… (Скрывается.)
Входит м о л о д о й с о л д а т в форме войск НКВД. Он несет чайник и несколько кружек.
С о л д а т. Пожалуйста.
Ц в е т к о в. Спасибо. Поставьте вон на ту табуретку. (Отходит к приборам.)
Солдат, сгорающий от любопытства, остается стоять недалеко от входа. Появляется Б а р м и н.
Б а р м и н. Ты что тут, парень, притаился?
С о л д а т. Посмотреть хочется.
Б а р м и н. Женатый, холостой?
С о л д а т. Холостой.
Б а р м и н. Уходи, беги без оглядки. Не ровен час станешь на всю жизнь холостым. Беги, беги. Слушай репродуктор. Поднимется канонада – пляши.
Солдат неохотно уходит.
Получше уложили шестьдесят второй слой.
Ц в е т к о в. Теперь должна пойти.
Б а р м и н. Обязана. Или всех нас надо повесить.
Ц в е т к о в. Я почти спокоен.
