Текст книги "Человек и глобус"
Автор книги: Виктор Лаврентьев
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 35 страниц)
Е л е н а. Что же ты молчишь?.. Что с Людмилой делать?
М и х е й. Хватилась, матушка. Теперь одно осталось – любуйся да помалкивай.
Е л е н а. Смотри, Ольга нашла свое место. Уважают ее. А наша…
Слышится отдаленный стук.
М и х е й. Придумала, чем терзать себя. Почему мое чадушко хуже других? Значит… (Повышая голос.) Нет у меня детей. Нет! (Стучит по груди.) Пусто здесь… Пусто.
Стук продолжается.
Е л е н а. У меня уж слез больше нет… Когда конец настанет?
М и х е й. Настанет. Мне прикажешь плакать? Все вы такие, матери, – жалостливые.
Стук громче. На площадке лестницы появляется Л ю д м и л а, заспанная, в наброшенном на плечи старом халате.
Терплю, и ты терпи. Терпи!
Л ю д м и л а (простуженным голосом). Что вы орете, как черти? Оглохли? Не слышите, в ворота барабанят?
М и х е й. Виноват. Недослышу. (Идет к выходу.) Кого еще дьявол носит? (Уходит.)
Л ю д м и л а. Выспаться не дадут… (Спускается вниз.)
Е л е н а. Без крика не можешь?
Л ю д м и л а. По теплушкам да по базарам хорошие манеры растеряла.
Е л е н а. Никто не просит, не езди.
Л ю д м и л а. Жрать чего будем? Без меня давно бы с голоду подохли.
Е л е н а. Спасибо, доченька.
Л ю д м и л а. Оставьте… «Доченька»… Или на подачки Скворцова надеетесь? Так не смейте крупинки брать от него!
Е л е н а. Побойся ты бога. Человек от души, от доброты помогает, а ты… Не понимаю: что тебе надо?
Л ю д м и л а. Оно и лучше.
Входят М и х е й и Г л а д ы ш е в.
М и х е й. Проходите, доктор. Каким ветром?
Г л а д ы ш е в (в старинной шубе с огромным воротником). Я запросто, по-соседски. Здравствуйте!
Л ю д м и л а. Здравствуйте. Перепугали нас.
Г л а д ы ш е в. Громко стучал? Опасно на улице. У своего дома, а знаете… (Снимает шубу.) В одну тысячу девятьсот двадцать втором году от рождества Христова ожидать милосердия от прохожих не приходится.
Л ю д м и л а. Не только от прохожих… Простите, я вас оставлю. Отдыхала с дороги.
Г л а д ы ш е в. Промышляли? Успешно?
Л ю д м и л а (поднимаясь по лестнице). Не очень, но и не с пустыми руками вернулась. (Уходит.)
Г л а д ы ш е в. Не женщина, а удивление. Действует вполне по-современному. Великолепная житейская цепкость… Здравствуйте, Елена Ивановна. Как здоровье?
Е л е н а. Здравствуйте, Степан Петрович. Заплуталась где-то моя смерть. Не доберется никак. Пока живу.
Г л а д ы ш е в. Крепиться надо. (Греясь возле печки.) Тепло, в самом деле тепло… Как поживает Любовь Михайловна? По слухам, с ней было несчастье?
Е л е н а. Чуть не погибла. Из леса дрова через реку вывозила. И вместе с лошадью в полынью попала.
Г л а д ы ш е в. Какой ужас! Зимой, в сорокаградусный мороз… Верная гибель. Организм у всех так истощен… Ну и что же?
Е л е н а. Нашелся добрый человек, спас.
Г л а д ы ш е в. Говорят, он у вас теперь… вроде квартиранта?
М и х е й. Зачем «вроде»? Настоящий.
Г л а д ы ш е в. Почему меня не позвали? Я бы с радостью помог.
М и х е й. Другой доктор лечил. Без приглашения явился.
Г л а д ы ш е в. Что делается?! Что делается?! До варварства, до дикости дошли… Девушек посылают рубить дрова!
Е л е н а. Внучка говорит – не посылали. Ездили добровольно, кто хотел.
Г л а д ы ш е в. Не верьте. У них, у этих комсомольцев, говорят, железная дисциплина. Удивляюсь – как вы разрешили?
Е л е н а. Разве молодых удержишь… Коль зелено – все сердцем велено. Ну, вы разговаривайте, а я самовар приготовлю. (Уходит.)
Г л а д ы ш е в (оглянувшись). А если бы вы знали, какой у них разврат царит! Для комсомолки считается позором, если она свою честь бережет. Да! Да!
М и х е й. Непохоже. Брешут.
Г л а д ы ш е в. Страшная жизнь. На какие ухищрения человек не идет, чтобы существовать! Только потому, что я гуманист и не могу служить товарищам, я, доктор, старый специалист, вчера – хотите верьте, хотите нет – делал одну галантную операцию коту. Принесли от Зазвоновых. В одном мешке – кот, в другом – четыре фунта муки. Взял. Ведь так погибнет вся русская интеллигенция. Вымрет и будет забыта… Вам не жутковато?
М и х е й. Почему? Пока урыльники да печки делаю. Другую работу поджидаю. Настоящая-то жизнь – ведь это когда строительство кипит, молотки стучат громче пасхального трезвона, от кирпича кругом красно, от известки только чихают.
Г л а д ы ш е в. Это теперь только сниться может. Далекие, милые воспоминания… (Пауза.) Да. Вот я к вам зашел с такой просьбой. Не можете ли сделать для меня (показывает на печку) подобное приспособление? Образец «технического прогресса», от цивилизации к варварству.
М и х е й. Топливо имеете?
Г л а д ы ш е в. Конюшню дожигаю. Потом за ограду примусь. К чему все? Частная собственность. (Пауза.) Завидую вам. Вез всякого багажа перекочевали из одного мира в другой. Легко.
М и х е й. Конечно. Душой не торговал, честный хлеб ел. Вот, к примеру, когда-то давно я с вами по-хорошему, по-соседски жил. Уважал вас. А потом перестал.
Г л а д ы ш е в. Михей Федорович, к чему это?
М и х е й. Прежде было бесполезно говорить. Ваша власть была. А теперь скажу. Видно, забыли причину? Михаил вроде как вас простил. Он ушибленный. Заклевали его человеки. Заболела Любочка – он чуть сам к вам не пошел.
Г л а д ы ш е в. И надо было. Вот я-то пришел.
М и х е й. Деваться, видно, некуда. Вот и встретились, будто ничего не было. Да. Если бы у человека столько смелости было, сколько лукавства… (Пауза.) Надежду, верно, помните?
Г л а д ы ш е в. Еще как!
М и х е й. Почему?
Г л а д ы ш е в (после долгого молчания). Дело прошлое. Роковой женщиной она оказалась для моего сына. Во имя чего он пошел в тюрьмы? Так и не знаю. Откуда у него могли быть революционные настроения? Милый, благовоспитанный юноша. В пятом году в последнем письме он меня проклял, проклял отца, всю нашу жизнь и просил не считать сыном. Не знаю, не знаю, кто ему внушил страшные, изуверские мысли…
М и х е й (с гордостью). Надежда. Дочь моя. Про которую какие только слухи не распускали, а она не сдалась, на своих ногах выстояла. Потаскухой не сделалась. (Задыхается.) Ох!
Г л а д ы ш е в. Вам нельзя волноваться.
М и х е й. Можно… Что вы про нее говорили?
Г л а д ы ш е в (визгливо). Она сына моего погубила…
М и х е й (грозно). Веселая барышня? Она в тюрьмах сидела, баландой утешалась. (Достает из кармана листки бумаги.) Вот первое письмо от нее дошло… Комиссаром работает.
Г л а д ы ш е в. Можно было ожидать… Гордитесь… Наверное, сама расстреливает таких вот несчастных, как я.
Заслышав шум, Л ю д м и л а выходит на площадку лестницы, и продолжая расчесывать волосы, наблюдает со спокойным видом.
М и х е й. Благословляю… А когда-то вы человека убили…
Г л а д ы ш е в (вскипая). Я не позволю…
М и х е й (подступая к нему). Кто однажды не поехал помочь роженице? И она умерла… Кто? Побоялись доход потерять?
Входит Е л е н а И в а н о в н а.
Забыли это? Перед смертью в чем будете каяться? За это вас сын проклял. Убийца! Вон!
Г л а д ы ш е в (в ужасе). Вы с ума сошли! (Быстро одевается.)
Е л е н а. Михей Федорович!
М и х е й. Благодари бога, что одной ногой в гробу стоишь.
Г л а д ы ш е в. Мы оба старики.
М и х е й. Старики, да разные.
Г л а д ы ш е в. На что надеетесь, насильники? Прахом, прахом все кончится.
М и х е й. Прахом? Стращаешь? Вон!!
Г л а д ы ш е в. Он сошел с ума. (Скрывается за дверью.)
Е л е н а. Береги ты себя. (Уходит вслед за Гладышевым.)
Людмила, пробормотав, что-то вроде «Зрелище!», уходит.
М и х е й (один). Тяжела правда? Ехала бы ты, Надежда, скорее… Посмотреть бы на тебя… Помогла бы мне…
Входит румяная от мороза Л ю б о ч к а.
Л ю б о ч к а. Дедушка, зачем ты человека обидел?
М и х е й. Собаку нельзя обидеть… Ты знаешь, что он…
Л ю б о ч к а (снимая шубенку и платок). Что, дедушка?
М и х е й. Ничего. Молода знать. Подрасти… Добра советская власть, добра, позволяет еще некоторым жить. А из них лопатами надо грязь выгребать, а то и вообще… в царство небесное прямым ходом. (Пауза.) Что так поздно являешься? Себя не бережешь?
Л ю б о ч к а (греясь возле печки). Что сделал Гладышев?
М и х е й. Поговорили по душам о старых делах… значит… про всякое. Посмотришь назад и не возьмешь в толк: или это быль, или небыль какая прожита? Говори лучше про свое, про новое. Чем порадуешь?
Л ю б о ч к а. Сейчас расскажу… Вот я слыхала, что прежде были дети, которых называли беззаконными. Правда?
М и х е й (растерявшись). Вообще… значит… мало ли что было…
Л ю б о ч к а. Не надо, не вспоминай… Слушай. (Пауза.) Через несколько лет мы будем жить прямо в сказочном городе… Тебе не снятся красивые, солнечные города?
М и х е й. Разве упомнишь. Вроде случалось.
Входят Е л е н а И в а н о в н а и О л ь г а.
Е л е н а. Выгнал заказчика…
М и х е й. Не мешай, мать. (Любочке.) Так, так. Предположим…
Елена Ивановна садится к столу. Ольга на цыпочках проходит в комнату.
Л ю б о ч к а. Вообразил? Так вот, в нашем городе скоро исчезнут халупки, кривые и грязные улицы. Красивые, красивые здания из стекла и железа встанут над рекой. От берега к берегу шагнут, точно из кружев, мосты. На широких проспектах будет много необычных деревьев, невиданных цветов. Люди станут чувствовать себя так, словно они живут в саду, а там, – ты только послушай, дедушка, – где бойня и мельница, построят огромный завод. По утрам, не дожидаясь гудка, люди будут спешить на работу, радостную, душевную, как ты говоришь. Да-да! Верь, дедушка, верь! В городе появятся трамваи, автомобили, а в домах всегда будет тепло, каждую ночь ярко будет гореть электричество. Другим, совсем другим станет наш город. Об этом нам сегодня в школе рассказывали. Я шла домой и прямо видела, где что появится, и мечтала, кем я буду, и не могла придумать… А ты, конечно, станешь каким-нибудь большим мастером. Ведь для тебя столько работы найдется…
Е л е н а. Найдется…
М и х е й. В сказке… Чтоб такое совершить, не одну тысячу лет надо…
Л ю б о ч к а. Тысячу лет?!
Е л е н а. Всем миром возьмутся – вот и сделают. Не спорь, Михей.
М и х е й. Тут и умом нечего раскидывать – заговорились твои учителя. Вы думаете, тяп-ляп – и все готово? Сколько одних кровельщиков надо? Подумали? А где их взять? А где взять железо? Железа-то нет. Печку сделать – и то с крыши листы отдирай. Говорят, сами не зная чего.
Л ю б о ч к а. Знают. Для этого мы будем много, много работать. Засучим рукава, поплюем на ладони – ну, держись…
М и х е й. Посмотрим, посмотрим. Может, на старости лет, и верно, поработаю по-настоящему… Дотянуть бы… Чем жизнь-то надо кончать? Не крестом на могиле, а чтобы и через сто лет твою работу видели да хвалили.
Л ю б о ч к а (обнимая Елену). Зачем я, бабушка, родилась так поздно, и еще девочкой?.. Как бы я могла строить или драться с врагом! (Подбегает к вешалке, мигом надевает чью-то тужурочку.) Вот так уходили на фронт. (Выбегает в соседнюю комнату.)
Е л е н а (улыбаясь). Совсем ожила… Играет…
М и х е й. Отец из нее какую-то там спартанку растил. Чтоб забот поменьше… Что из нее дальше получится – не девка, не парень…
Л ю б о ч к а (появляясь в дверях; на ней «богатырка», через плечо ремень шашки). И вот раздается команда: «За власть Советов – вперед! В атаку!» (Выхватив клинок, рубит им воздух.) Вперед, красные орлы! Победа за нами…
М и х е й (хватает кочережку). Клади саблю! Разве можно чужое оружие трогать!.. Вот задам тебе…
Л ю б о ч к а (ловко вбрасывает клинок в ножны). Алексей Семенович мне разрешил… Он мне сам показывал, как надо рубить…
М и х е й (оставив кочережку, подходит к внучке, снимает с нее шашку). Додумалась… Герой в юбке! Я вот скажу Алексею Семеновичу, чтобы он поменьше при тебе о походах да битвах вспоминал… Подружились, храбрецы. Узнала, как со смертью шутить?
Е л е н а. Не строжись, Михей.
Л ю б о ч к а. Узнала, но не струсила. И тонула, а ни разу не крикнула. Андрейка Илюхин, оказывается, звал на помощь. Испугался за меня. А я, помню, хватаюсь за лед, он обламывается, снова хватаюсь… Потом вижу совсем близко чье-то лицо, чьи-то большие руки…
Е л е н а. Господь с тобой! Не вспоминай. С того света к нам вернулась. Всю ночь тогда не могла уснуть – так душа за тебя болела. Видно, молитва моя помогла.
М и х е й. Молитва! У этой молитвы в плечах косая сажень… Еще бы не помогла! (Уходит, унося шашку и «богатырку».)
Л ю б о ч к а. Какой он смелый и честный человек, Алексей Семенович! Если бы не он, плыла бы я сейчас подо льдом и несло бы меня потихонечку в Ледовитый океан…
Е л е н а. Ох, замолчи! Сердце обрывается…
Л ю б о ч к а (опускается на пол и прижимает лицо к коленям Елены Ивановны). Бабушка, бабушка, я, наверное, очень плохая. Зачем он любит тетю Люду? Зачем?
Е л е н а (испуганно). Да что ты, Любушка?.. Ну-ка, вставай, вставай! Не прячь глаза. Ох, девка, девка!.. Прогони глупые мысли. Не нужны они тебе… Не твоя это судьба. Не твоя.
Л ю б о ч к а (встает). Я понимаю, бабушка.
Входит М и х е й.
М и х е й. Больше не смей и касаться!
Л ю б о ч к а. Хорошо, не буду. (Тихо смеется.) Никто меня тогда так не насмешил, как Андрейка. Меня завернули в тулуп, несут к саням, а он бежит рядом, а у самого слезы на глазах. Чудачок.
М и х е й. Андрейка! То-то зачастила с ним по вечерам гулять. Не замуж ли собралась?
Л ю б о ч к а (с глубокой обидой). Дедушка!
М и х е й. Ты – девушка. Значит, себя уважать должна. Помни. Я за тебя в ответе.
Л ю б о ч к а. Замуж не собираюсь, но любить буду кого хочу. Андрейка – мой друг, товарищ.
Входит О л ь г а.
М и х е й. Друг! Ну как мне с тобой говорить? (Увидев Ольгу.) Вот к Петровне тоже однажды друг заехал погостить, а теперь Клавка без отца растет…
Л ю б о ч к а. Беззаконная?
О л ь г а (Любочке). По самому настоящему закону, по любви. (Михею.) Вы знаете, где мой муж.
М и х е й. Слава одна, что муж. Ветер в поле. Десять лет где-то рыщет, не может домой завернуть, на родную дочь посмотреть. Отцы называются!
О л ь г а. Вы меня не обидите. Если бы все около жен сидели, кто бы тогда за революцию дрался?
Е л е н а. Не слушай его, Петровна. Видишь, не в духе. (Уходит.)
Л ю б о ч к а. Дедушка, почему и ты, и тетя Люда, да и другие думают про девушек так плохо, словно… словно мы только для одного и родились?
М и х е й. Разве я это говорю. Когда Людмила, моя дочь… (Пауза. С притворной строгостью.) Сколько раз тебе говорил – не лезь ко мне с вопросами!
Л ю б о ч к а. Кто начал?
М и х е й. Тут каждый день кругом такое творится – и мертвый заговорит. А мне и слова сказать нельзя? Кого мне спрашивать? Кто ответ даст?
Л ю б о ч к а. Алексей Семенович.
М и х е й. У него дел хватает и без того, чтоб со мной еще толковать. (Ольге.) Ты, например, кто?
О л ь г а. Женщина.
М и х е й. Удивила!
О л ь г а. Человек. Советская женщина. Ну, еще делегатка.
М и х е й. Вот – государственный деятель. Видишь, сколько тебе советская власть дала! А куда ты годишься против старого квартального? Коли начальство, так и держись, как надо… А то… Хоть бы мундир какой надела. За платок тебя, что ли, уважать?
О л ь г а. Подожди, Михей Федорович, доживешь – так и поработать тебе придется под началом товарищей в юбках. Прикажет женщина, а ты побежишь исполнять. Да не как-нибудь, а с усердием.
М и х е й. Но? Руки на себя наложу, а такого не будет. Кому угодно пусть указывают, а мне?.. Шалишь, товарищ Ольга Петровна!
О л ь г а. Называйте по-старому – Петровной. Привыкла. До двадцати пяти лет Ольгой была, а родила Клаву – и все, как старуху, начали величать Петровной. Разве я не стою того, чтобы теперь называли меня хоть по фамилии?
М и х е й. Вот это правильно. Пришла пора и простому человеку о своей гордости говорить. Правильно, товарищ Еланская. (Пауза.) А кто же тогда при случае самовар поставит, печь истопит?
О л ь г а. Я, товарищ Кряжев.
М и х е й. За что же ты надо мной смеешься?
Любочка хохочет.
Смешно? Может, и верно, в младенца превращаюсь, жить учусь. Эх, Михей, Михей! Одни бабы кругом. Ни спросу, ни совета. С ними по-хорошему, а они… (Уходит.)
О л ь г а (улыбаясь). Трудно старику. (Вздохнув.) Да и мне тоже. Посылают из Совета: «Иди проверь: почему саботаж?» Нынче пришла я в это учреждение, что ископаемыми богатствами ведает. Сидят за столами в шапках, шубах. Вытащит один руку из рукавички, попишет и опять сидит как истукан. Другой таким манером попишет. Я бы их совсем прикрыла. Шли бы на дровозаготовки. «Нет, – говорят в Совете, – нельзя. В будущем их труд пригодится». А чем они сейчас заняты – разберись… Видать, один из них такой явный контрик – бритый, задиристый. Говорит, а сам от злости трясется. Кричит: «Я не могу в таких условиях быть полезным! Наука страдает». Я ему объясняю: «Все это, товарищи, изменится к лучшему». Говорю помягче, поласковее. А он знай одно кричит: «Наука выше политики! Революция – явление временное, а наука – вечная!» Как он сказал, что революция временная, – едва сдержалась. Убеди попробуй такого, что наоборот!
Л ю б о ч к а. Конечно, революция вечная.
О л ь г а. Была в райкоме?
Л ю б о ч к а. Ходила вместе с Андрейкой. Нашли товарища Осипова, и я ему всю жизнь папину рассказала, как и что. Почему он работает счетоводом, а мечтает о школе. Попросила помочь.
О л ь г а. Обещал?
Л ю б о ч к а. Сказал, что если папа согласится, то все устроит.
О л ь г а. Как мы это раньше с тобой не сообразили? Ладно, Алексей Семенович надоумил. Ведь теперь куда ни сунься, везде образованные нужны. А тут верно, что против квартального не потянешь. Теперь даже женщина должна уметь… (запнулась, подыскивая нужное слово) управлять, быть у власти… И Михаила Михеевича выпрямят. Хватит ему себя мучить.
Л ю б о ч к а. Если товарищ Осипов сдержит слово, для папы будет такая радость! Ему только немножечко надо помочь, поддержать, и он много, много хорошего сделает… Вы помните мою маму? Красивая она была?
О л ь г а. Очень. Душой красива.
Л ю б о ч к а. Папа все еще ее любит. Спросишь его о маме – он сразу весь изменится, глаза станут такими молодыми… Как ему, наверное, было больно, если он и теперь ничего не забыл. Тетя Оля, вы любите своего мужа?
О л ь г а. Люблю.
Л ю б о ч к а. Будете ждать его, пока он вернется? Другого не полюбите?
О л ь г а. Нет, не смогу. Антон для меня один. Мы еще поживем счастливо. Нелегкое наше счастье, зато дорогое.
Л ю б о ч к а (задумчиво). Я тоже так буду любить.
На площадке лестницы появляется Л ю д м и л а. Она еще очень красива, одетая в вечернее платье с низким вырезом, с пышной прической и наброшенным на плечи платком.
Л ю д м и л а. Поди, опять государственные дела обсуждали? Ну, конечно. Вот тоска. (Спускается вниз.)
Ольга делает вид, будто вспомнила неотложное дело, и уходит.
Е л е н а (в дверях). Иди, Любочка, покушай.
Л ю б о ч к а. Я хочу папу обождать. Вместе с ним поем.
Л ю д м и л а. Любочка, твой друг сегодня придет?
Л ю б о ч к а. Не знаю. Может быть… Ведь он хороший, правда?
Л ю д м и л а. Забавный. Мне нравится, как он про твое спасение рассказывает. Который раз – и ни одного нового слова. Затвердил, как «отче наш». Чернозем.
Л ю б о ч к а. Какая вы, тетя, грубая!
Е л е н а. Иди, картошка остынет.
Елена и Любочка уходят. Входит М и х е й.
М и х е й (искоса посмотрел на дочь). Для кого вырядилась?
Л ю д м и л а. Привычка.
М и х е й. Не угомонилась? Все судьбу пытаешь?
Л ю д м и л а. Что же больше делать? Сама искала, сама себя под откос пустила.
М и х е й. Работать надо. Тогда для дури в голове не будет места.
Л ю д м и л а. Не смеши, отец. Работать! Из меня честного труженика не получится. Избаловали в молодости добрые люди. (Пауза.) В Омске на вокзале один проезжий рассказывал, что в Москве опять открылись рестораны, кафе. Женщины вспомнили, что надо прилично одеваться, быть нарядными. Будто, как прежде, носят бриллианты.
М и х е й. Эка радость! Одумайся. Смотри, какое вашему брату теперь уважение. Настоящее. Ценить надо.
Л ю д м и л а. Поздно.
Слышен стук. Л ю б о ч к а пробегает через комнату, торопясь открыть калитку.
М и х е й. Долго так не протянешь. Приструнят. Я еще поживу, посмотрю…
Л ю д м и л а. Мало радости.
Входят Л ю б о ч к а и пришедший с работы М и х а и л.
Л ю б о ч к а (отцу). Ты совсем не думаешь о здоровье. Раздевайся скорее. Грейся.
М и х а и л (снимая полушубок). Буран поднялся. Хлещет в лицо. Ноги скользят. Вокруг темнота… (Садится к печке, закуривает.) Шел и невольно вспоминал, как в молодости в такую погоду бегал на лекции и совсем не чувствовал холода, усталости. А теперь бредешь, бредешь…
Л ю д м и л а. Продрог, труженик. (Подходит к буфету, достает бутылку самогонки.) Выпьешь? Первач.
Л ю б о ч к а. Папа не будет. Ему нельзя.
М и х а и л. Можно, дочь, но воздержусь.
М и х е й. Зря отказываешься. Составь ей компанию.
Л ю д м и л а. Другие охотники найдутся. Предлагаю, жалея тебя, горемыку.
М и х а и л. Разве я на что-нибудь жалуюсь? Ищу сочувствия?
Л ю д м и л а (поставив бутылку обратно). Заквас добрый. Хоть юшка из носу льет и на земле давно лежишь, все равно кричи: «Моя берет!»
М и х е й. Перед дочерью пора стыдиться.
М и х а и л. Зачем, отец, эти разговоры?
М и х е й. Нет своего ума – займи, да дойми.
Л ю б о ч к а. Папа не виноват. Я знаю.
М и х а и л. Ты, отец, знаешь, как долго и злобно мне мстили, как отняли радость любимого дела, как сделали лишним в мире человеком. Зачем об этом вспоминать? Время мое ушло. А-а… другое… Одну Веру я любил, и больше мне никого не надо. Ее убили, убили и меня. И прошу больше не говорить об этом. А ты, дочь, не слушай.
Л ю б о ч к а. Папа, я взрослая.
М и х е й. Я тебя, Михаил, никогда не упрекал. Но дальше-то как быть? Уж коли ты все еще любишь жену – люби. Но чтобы живые, глядя на тебя, радовались да гордились. Чтоб им тепло на душе становилось.
Е л е н а (в дверях). Должно быть, Алексей Семенович стучит.
Л ю б о ч к а. Я открою. (Уходит.)
Л ю д м и л а. Пойди предложи свои услуги. Я и то собираюсь тряхнуть жизнью, ухватить кусочек по душе…
М и х а и л. Кому предложить? Кто знает, что я когда-то был учителем? Сколько раз я пытался вернуться в школу! Как я могу говорить об этом на пороге старости, когда многое забыто, и я просто не знаю, смогу ли…
М и х е й. А ты очнись, попробуй…
Л ю б о ч к а (распахнув дверь). Папа! За тобой приехали!
М и х а и л (удивленно, почти с испугом). За мной? Кто?
Входит Е в г р а ф П л а х и н, одетый кучером.
Е в г р а ф. Добрый вечер! За тобой, Михаил Михеевич. Собирайся!
М и х а и л. Куда?
Е в г р а ф. В губисполком. К начальнику по народному образованию.
Л ю б о ч к а. Папа! Ты слышишь?!
Е л е н а. Слава тебе господи! Понадобился!
М и х а и л. Не понимаю. (Пытаясь шутить.) Кроме вреда, от начальства никогда ничего не видел… Как же я поеду в таком виде?
Е в г р а ф. Там насчет костюмов и прочего этикета не смотрят. Сойдет и так.
Л ю б о ч к а. Папа, не думай об этом. Не заставляй ждать.
Е в г р а ф. Поспешайте. Мне еще на вокзал приказано ехать. Встречать какое-то новое начальство.
М и х а и л. Ну что ж, если приглашают… Посмотрим зачем. (Начиная волноваться.) Мама, достань мне что-нибудь поприличнее. Доченька, где черный галстук?
Втроем уходят.
Л ю д м и л а. Сколько суматохи… Как живешь, Евграф? Кучеришь?
Е в г р а ф. Куда я без лошадей! Когда их реквизировали, и я попросился, чтоб вместе, заодно. Так и живу реквизированным.
М и х е й. Прямо оборотень.
Е в г р а ф. Как разобраться.
Л ю д м и л а. Давай лучше выпей, неудачный родственничек. Ведь это ты мне женское образование преподал. (Достает бутылку, наливает стакан.) «Буфф», Интимный театр, тройки… А? С твоей легкой руки. Держи. Пей, крутись.
Е в г р а ф. Жизнь нас, видать, обоих вкрутую сварила. Кручусь. (Пьет.) Что твоя смирновская или шустовская! Эх, Людмила Михеевна, а есть что нам вспомнить, есть!
Входит М и х а и л в форменном сюртуке, но на ногах по-прежнему подшитые валенки. За ним – Е л е н а и Л ю б о ч к а.
М и х а и л (поправляя галстук). Поехали… Ах, как страшно пахнет нафталином! Будет так неудобно!
Е в г р а ф. Пожалуйста.
Л ю б о ч к а (помогая одеться отцу, всем). Не провожайте нас. Я прихлопну калитку.
Е л е н а. С богом, с богом!
Евграф, Михаил, Любочка уходят.
М и х е й. Значит! (Стараясь скрыть волнение.) Ты, мать, того… крепись. Оно не сразу все на место встает… Дело не ремонтом пахнет. Тут латками да шпаклевкой не обойдешься… Значит! (Уходит.)
Л ю д м и л а. Почему я никому не нужна?
Е л е н а. Шла бы ты замуж… Ведь любит тебя Алексей Семенович.
Л ю д м и л а. Еще бы! С ним все покончено. Не пара он мне. Он чистенький. Для него жизнь – подвиг. За революцию кого угодно к стенке поставит, а любит, как гимназистик. Как слепой. Воображает меня неземным созданием. Ему святую разиню надо. И что за жизнь он мне сулит? Борьба да испытания, испытания да борьба. Начнет расписывать свое счастье, а у меня на душе одна тоска. Будто тащишься ночью по раскисшей дороге, и конца-краю не видать этой муке. Просто тащись, мерзни, мокни, голодай и жди – когда-то, может быть под самую старость, тебе что-то дадут приятное. Счастье! Велика радость быть женой военного! Пошлют его к черту на кулички, а ты сиди жди, вздыхай, гадай… Бирюк я, мама. Это такие идейные, как Ольга, могут по десять лет ждать.
Е л е н а. И прежде себя берегли.
Л ю д м и л а. Дуры. Умные время не теряли. Одни слова: брак – святыня. Много святого в лавочке. Кто кого в дураках оставит… Теперь, слава богу, свобода. Хочу – люблю, не хочу – проходи, милый, не заглядывайся. Боюсь только, что не повезло мне с этой свободой… Кажется, ребенок будет.
Е л е н а (поникнув). От него?
Л ю д м и л а. Других знакомых не было… Признаешь внучонка или внучку?
Е л е н а (после молчания). Отцу отвечу. Ему скажу.
Л ю д м и л а. Не смей!
Е л е н а. За такую ли свободу люди гибли, чтобы стыда и совести не знать…
В соседней комнате слышится шум.
Л ю д м и л а (подходит к двери, толчком раскрывает; спокойно). Проходи. Никак через забор махнул?
Входит С к в о р ц о в в расстегнутой шинели, шапке, сдвинутой на затылок.
С к в о р ц о в. Да. Очень спешу. Уезжаю. (Обнимая Людмилу.) Вернулась, упрямая? Заждался я тебя. Елена Ивановна, стаканчик бы чаю.
Е л е н а. Сейчас, моментом. И чай и ужин подам.
Уходит, а затем время от времени появляется, собирая на столе немудреный ужин.
С к в о р ц о в (сбросив шапку и шинель). У тебя долгие будут сборы? Времени у нас в обрез. Отряд уже грузится в вагоны. Через час отправляемся.
Л ю д м и л а. Далеко?
С к в о р ц о в. В Среднюю Азию. Басмачи зашевелились. Не дают жить спокойно.
Л ю д м и л а. Далеко.
С к в о р ц о в. Спеши, Люда. Настало время быть тебе боевой подругой. Помоги собрать мне вещички, потом за твои возьмемся. Ну!
Л ю д м и л а. Какие у тебя глаза варнацкие! Дай насмотрюсь на прощание.
С к в о р ц о в. Ты не поедешь? Не хочешь быть женой?
Л ю д м и л а. Садись к столу. Или пойдем в мою девичью светелку.
Скворцов опускается на стул.
Чем не прощальный ужин! Ржаные лепешки – торт. Вместо шампанского, хочешь, поднесу самогонки. (Наливает стакан чаю, пододвигает к Скворцову.)
Скворцов машинально пьет.
Чужие мы с тобой. Ну что так смотришь, словно не узнаешь?
С к в о р ц о в. Не узнаю. Пойми: я люблю тебя. Слышишь? Люблю.
Л ю д м и л а. А я – нет.
С к в о р ц о в. Неправда!
Л ю д м и л а. Встретились, увлеклись. Было немного счастья… Спасибо тебе.
С к в о р ц о в. Что с тобой? Ты о чем говоришь?
Л ю д м и л а. Ты очень хороший. И не такая тебе нужна жена. Не порти жизнь из-за меня. Не стоит.
С к в о р ц о в. Ведь ты же говорила – будет ребенок.
Л ю д м и л а. Не волнуйся. Женская мнительность.
С к в о р ц о в. Кто тебя так исковеркал?
Л ю д м и л а (усмехаясь). Сама. Странный ты. Радуйся, что так легко отпускаю тебя. Ни слез, ни упреков. И не становись в позу благородного воина. Пошалили – хватит. Жить и заглядывать в глаза – не умею.
Входит Е л е н а И в а н о в н а.
Мама, попрощайся, Алексей Семенович уезжает. (Подходит к двери.) Отец! Алексей Семенович уезжает. (Поднимается к себе.)
Е л е н а. Послушай меня, мать, Алеша. Не стоит она тебя. Не слепой ты, как она думает. Служба твоя суровая, не каждому под силу, а много в тебе доброты, умное у тебя сердце, зоркое. Любить-то в человеке одну красоту каждый может, а уметь жалеть и прощать – не всякому дано. Уезжай, не печалься.
С к в о р ц о в. Собраться осталось.
Е л е н а. Идем, помогу.
Уходят. Входит М и х е й.
М и х е й (смотрит наверх, потом подходит к раскрытой двери, заглядывает в нее). Значит! Складываешь амуницию? Вот как по-военному! Не дают на одном месте заживаться. Иль где заваруха получилась? А как Людмила-то?
В дверях появляется Е л е н а И в а н о в н а.
Что ты на меня косишься?
Е л е н а. Остается она. Не болтай лишнего. (Исчезает.)
Л ю д м и л а спускается сверху, неся небольшой сверток.
Входят С к в о р ц о в, Е л е н а И в а н о в н а.
С к в о р ц о в. Прощай, Михей Федорович.
М и х е й. Прощай, Семенович. По-нашему – какая ни есть перемена, она всегда к лучшему. Держи марку выше. Вот Михаила позвали…
Л ю д м и л а (накидывая шарф на шею Скворцову). Возьми на память.
С к в о р ц о в. Спасибо. (Надевает шинель.)
Е л е н а. За Любашу до смерти тебе благодарна. Приключится что – ворочайся. Чем будем богаты, всем поделимся.
С к в о р ц о в. Знаю. (Людмиле.) Проводишь?
Л ю д м и л а. Нет. Будь счастлив. (Протягивает руку.)
С к в о р ц о в. Мы еще встретимся. Помни. (Старикам.) Прощайте. Любочке передайте большущий привет.
Уходит. За ним идет Михей.
Л ю д м и л а. Чуть не разнюнилась. (Садится к столу и плачет.)
Возвращается М и х е й.
М и х е й. Однако я, мать, калитку не закрыл. (Машет рукой.)
Входит Л ю б о ч к а.
Л ю б о ч к а. Папа вернулся?
М и х е й. Нет.
Л ю б о ч к а. Алексей Семенович приходил?
Л ю д м и л а. Он уехал.
Л ю б о ч к а (не веря). Совсем?
Л ю д м и л а. Да. Кончилась наша любовь.
Л ю б о ч к а. Какая же это любовь. Разве так можно?
Л ю д м и л а. Ты еще ничего не видела. Твое… счастье впереди.
Входит М и х а и л.
М и х а и л (все еще чуть сомневаясь в том, что произошло). Вот говорят, что я нужный человек. Так и говорят. Понимаете? Понимаешь, Любаша?
Л ю б о ч к а (тихо). Понимаю.
М и х а и л (старикам). Вы слышите? Я завтра еду принимать школу. «Уважаемый Михаил Михеевич Кряжев! Мы вам хотим предложить вернуться на педагогическую работу. Надеемся на вашу добросовестность». Не понимаю. (Зовет.) Ольга! Ольга Петровна!
Входит О л ь г а.
О л ь г а. Что случилось?
М и х а и л. Жаль, нет Антона. Неужели я снова войду в класс, увижу детские взгляды, встану к доске и начну объяснять гармонию математических чисел? Опять стану учителем. Отец, ты слышишь? Я буду человеком.
М и х е й. Давно пора. (Уходит.)
