Текст книги "Человек и глобус"
Автор книги: Виктор Лаврентьев
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 35 страниц)
Л ю д м и л а. Ладно. Пусть. Теперь мне терять нечего. Коли приехал, значит, до сих пор любит. Ну и прекрасно.
Е л е н а. Вот, наверное, он. (Подходит к двери, открывает.) Пожалуйста. Проходи, Алеша.
Входит С к в о р ц о в.
С к в о р ц о в. Добрый вечер, Елена Ивановна! Здравствуйте, Надежда Михеевна!
Е л е н а. Здравствуй, голубчик.
С к в о р ц о в (увидев Людмилу). Я приехал… вернулся. Вы очень жестоко, бессердечно поступили со мной.
Л ю д м и л а. Я… я понимаю…
С к в о р ц о в. Не ответить ни на одно письмо! Умолчать, что растет сын! Ты обворовала, ограбила ребенка. Пощади мальчика, не уродуй ему душу. Об остальном я не говорю.
Л ю д м и л а (после молчания). А у тебя… у нас хватит сил? Только ты не проси, не требуй, чтоб я говорила о себе. Если можешь, просто прости.
С к в о р ц о в (достает из кармана платок). Вытри свои слезы.
Людмила утирает.
Я хочу взглянуть на сына. Он спит?
Л ю д м и л а. Да. Идем.
Уходят.
Е л е н а (скрывая волнение). Почему не раздеваешься?
Н а д е ж д а. Что? (Смотрит на часы.) Еще пять минут обожду.
Слышится осторожный стук.
Н а д е ж д а (подходит к двери). Войдите.
Входит Г л а д ы ш е в. Он обрюзг, ссутулился.
Молчание.
Г л а д ы ш е в. Добрый вечер. Я слышал, у вас несчастье? Я могу с радостью помочь.
Н а д е ж д а. Вы хотели меня видеть?
Г л а д ы ш е в. Да. В мои намерения не входит ничего такого, что бы могло углубить пропасть между нами. Наоборот. Позвольте, я сяду?
Н а д е ж д а. Садитесь.
Г л а д ы ш е в. Благодарю. (Сел.) Я считаю, что нам пора покончить наши давние распри. Впереди у меня место на кладбище, купленное задолго до революции, как полагалось делать порядочному человеку. Но теперь, кажется, и такая собственность аннулирована? Я одинок. Понимаете – одинок. Мой дом опустел. Жена умерла, сын – сын тоже… Но у меня есть внук! Да! Вы отняли у меня сына, но внука…
Н а д е ж д а. Он рос у вас на глазах. Вы каждый день могли его видеть и видели. Но не желали его признавать.
Г л а д ы ш е в. Я заблуждался.
Входит М и х е й. Молча слушает Гладышева.
Сергей Петрович – мой отпрыск. Мое право – сделать его наследником, вручить ему остатки уцелевшего состояния, накопленного честным трудом. Эти годы я только проживал, но еще кое-что осталось.
М и х е й. О чем он говорит?
Г л а д ы ш е в. У меня сохранились, конечно, не деньги, а дорогие вещи. Наконец, мой дом. Пусть юноша примет от меня дар, пока я жив. После меня все достанется неведомо кому.
М и х е й. Что же ты смотришь, Надежда? Чего слушаешь?
Н а д е ж д а (жестом останавливая отца, подходит к окну). Во сколько оцените этот завод?
Г л а д ы ш е в. Он не мой.
Н а д е ж д а. Да… Петр был богаче вас… Иногда он страшно голодал, замерзал, его травили, как зверя, истязали на допросах, приговаривали к смерти, но он сумел, добыл, не только для одного сына, самое дорогое на свете – свободу. Всю страну наследует наш сын. О его счастье заботятся миллионы…
Г л а д ы ш е в. Слова! Вы отказываетесь? Михей Федорович! Елена Ивановна! Вы-то должны понять!
Н а д е ж д а. Вы ничему не научились, ничего не поняли. Остались господином Гладышевым. Прощайте.
М и х е й. Смотри – живучий! Да чем же из таких гниль-то можно выбить? А? Ну, постой, постой… Собери меня, мать… Кому говорю! Пока уродцы водятся, отдыхать некогда… Собирай!
Елена Ивановна поспешно уходит.
Г л а д ы ш е в. Кто поверит в ваше бескорыстие… Революции были и прежде… История менялась, но золото оставалось золотом… Долго ли просуществуют ваши дензнаки…
Н а д е ж д а. Дольше, чем вы предполагаете.
Г л а д ы ш е в. Вы поймите, что этим я доказал свою лояльность… Оцените эту жертву…
М и х е й (Надежде). Опять идут?
За окнами приближается песня.
Н а д е ж д а. Пристанские.
М и х е й. Где мать так долго копается?
Входит Е л е н а И в а н о в н а.
Е л е н а (подает мужу тужурку, шапку). Сразу-то шибко не старайся.
М и х е й. Не учи.
Песня под окном:
«И останутся, как в сказке,
Как манящие огни,
Штурмовые ночи Спасска,
Волочаевские дни».
Входит С к в о р ц о в.
Молчание.
М и х е й. Остаешься?
С к в о р ц о в. С вами. Парень-то какой вырос! (Обнимает Елену Ивановну и целует.) Спасибо, Елена Ивановна! Спасибо, бабушка!
М и х е й. Еще в семье прибыль. Значит, о новой квартире думай. Или достраивать домишко соберемся?
Е л е н а. От завода получше дадут.
М и х е й. Пойдемте.
Надежда, Михей, Скворцов уходят.
Молчание.
Е л е н а. Ступай, Степан Петрович. Я тоже немолода, а нет для тебя приветливого слова. Приди попроси кусок хлеба, угол – я бы тебя поняла. А ты покупать наследством пришел. Иди, иди!
Гладышев идет к выходу. Навстречу входит С е р г е й.
С е р г е й (пристально посмотрев на Гладышева, сурово). Проходите. Я говорю – проходите.
Гладышев уходит.
Мне мама сказала…
Е л е н а. Теперь могу присесть. Садись, Сережа.
Пауза.
С е р г е й. Клава – хорошая девушка?
Е л е н а. Мое воспитание. До пятнадцати лет на моих руках была. (Всматривается в Сергея.) Не спеши, внук, дай мне хоть дух перевести, а потом и твоих еще деток понянчу.
С е р г е й. Мы будем учиться, бабушка. Слово друг другу дали. И будем любить, как наши матери.
Входит Л ю д м и л а.
Е л е н а. А сколько прежде людей страдало, потому что любить не могли! Встали бы они из могил, посмотрели… (Пауза. Людмиле.) Крикни на мать. Укори за мои хлопоты. Или не хочешь?
Л ю д м и л а. Нет… Неужели я опоздала? Опоздала, упустила – и не вернешь, ничего не вернешь? А могла, могла, как все…
З а н а в е с.
ЭПИЛОГ
Высокий, обрывистый берег реки. В темноте на той стороне – яркие огни большого города. Правее, где когда-то была тайга, видны корпуса завода, еще дальше – кварталы многоэтажных домов. Вдоль берега протянулась цепочка фонарей. На край обрыва выходит Н а д е ж д а, М и х е й, А н т о н.
А н т о н. А что? Картина… (Осматривается вокруг.) Отстали молодые люди. (Пауза.) Пока не поздно, надо это местечко объявить заповедником. А то зазеваешься – и какой-нибудь олух соорудит фанерную дрянь в этаком мавританском стиле и еще назовет «Ласточкиным гнездом». Оскорбит природу… Вернется Ольга – обязательно притащу ее сюда.
М и х е й. А я думал – тыщу лет надо… Значит…
Появляются С е р г е й и К л а в а.
К л а в а. Как красиво! Смотри, Сергей!
С е р г е й. Ты хочешь сказать: «Любуйся, в этом есть частица моего труда». Любуюсь и горжусь тобой… Мама, что так задумалась?
Н а д е ж д а. Есть о чем, сынок, вспомнить. Кажется, совсем-совсем недавно было глухое сибирское захолустье, и вот его не стало…
А н т о н. Не пытайся объяснять. Сибирь каторжная – для молодых это только песня: «Динь-бом, динь-бом, слышен звон кандальный…» Счастливые вы. Так, Михей Федорович?
С е р г е й. А вы?
Н а д е ж д а. И мы, сынок. (Михею.) Важные мы сегодня дома заселили? Две сотни семей сразу новоселье справляют.
М и х е й (тихо). Важные.
Молчание. Надежда смотрит вверх, на раскидистые ветви сосны, и тихо, незаметно для остальных, несколько раз ударяет рукой по стволу.
С е р г е й (Клаве). А впереди?
К л а в а. Пусть будет счастье, трудности, борьба. Я знаю, что выдержу все, какие ни выпадут, испытания. Не отступлю, не согнусь. (Пауза.) Веришь?
С е р г е й. Верю.
Надежда достает платок и украдкой смахивает скользнувшие по щекам слезы. Первые, какие нам удалось увидеть у нее.
З а н а в е с.
1945—1952
СВЕТЛАЯ
Драма в четырех действиях, семи картинах
ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:
И л ю х и н Г е о р г и й И в а н о в и ч, 35 лет.
Р у с и н о в а Т а т ь я н а В а с и л ь е в н а, 32 лет.
Л у б е н ц о в О л е г Л е о н и д о в и ч, 30 лет.
П о г о ж е в а А н н а В а д и м о в н а – его жена, 27 лет.
М а р и н а С е р г е е в н а, 25 лет.
П е т р о в Т и х о н А л е к с е е в и ч, 40 лет.
С т а б р е т о в И в а н.
Т е т я Ф и с а (А н ф и с а).
М а р и я П е т р о в н а.
К у т и н Е ф и м.
С о н я.
К а т я.
В а с я – шофер Илюхина.
П е р в ы й ш о ф е р.
В т о р о й ш о ф е р.
Ш о ф е р ы, р а б о ч и е, т е х н и к и, с л у ж а щ и е на строительстве.
Действие происходит на одной из больших рек Сибири.
Время: 1942—1954 годы.
ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ
КАРТИНА ПЕРВАЯ
Большая комната в рубленом доме. Входная дверь из утепленных сеней. Справа – выступ и дверца топки печи, обогревающей и соседнюю комнату, вход в которую расположен за выступом. На стене – карта, несколько портретов, этажерка с книгами. Отдельно портрет веселого бородача – академика Фролова. В окне видны широкая гладь реки, притихшей накануне ледостава, противоположный, лесистый берег. Серое утро. Керосиновая лампа уже потушена, но еще отчетливо видно, как из приоткрытой топки вырываются и пляшут на полу отсветы красного пламени.
И л ю х и н неподвижно замер у небольшого приемника, вслушиваясь в каждое слово сводки Совинформбюро. Р у с и н о в а сидит у стола, подперев голову руками. Голос диктора едва слышен: «Героические защитники города упорно обороняют каждую улицу, каждый дом. Ценой больших потерь врагу удалось занять две улицы рабочего поселка».
И л ю х и н. Еще держатся!.. Держатся… Как там, наверное, тяжело… Что останется от Сталинграда? Дерутся за обломки стен.
Р у с и н о в а (тихо). Останется русская земля.
И л ю х и н. И русская Волга… До чего был красивый город! Встанешь на краю обрыва над Волгой – и такая перед тобой раскроется даль… (С болью.) Что вы так на меня смотрите, Татьяна Васильевна?
Р у с и н о в а (встает). Как? Георгий Иванович, не надо без конца взвинчивать себя.
И л ю х и н. Не повторяйтесь.
Р у с и н о в а. Что же мне остается делать? Вынуждена.
И л ю х и н. Но не забывайте, что в это время говорит ваш взгляд.
Р у с и н о в а. Что? Скажите?
И л ю х и н (глухо). Сами знаете… За что вы молча меня упрекаете? За что?
Р у с и н о в а. И не думаю, и не могу… Я не виновата, что мой муж на фронте, что я давно не получаю писем… Бывает очень трудно… Что другое – не знаю.
И л ю х и н. Да, Никита Русинов в армии. Я поручил ему отвезти материалы в институт, а он, лучший товарищ, друг с давних лет, позволил себе оставить свой пост, уйти в ополчение.
Р у с и н о в а. Разве можно за это осуждать Никиту?
И л ю х и н. Конечно! А я из-за него вынужден быть здесь. За тысячи верст от фронта. Молодой, здоровый мужик, о котором некому горевать, должен сидеть, слушать сводки, написанные кровью товарищей, и заниматься никому теперь не нужным делом – вести изыскания на реке Светлой… Вот о чем говорят ваши взгляды.
Р у с и н о в а. Неправда! Не выдумывайте! (Пауза.) Мы с вами нужны здесь, нужны. Если бы я хоть на минуту поверила, что мы напрасно тратим время и силы, меня давно бы… ищи-свищи. И вам бы я первая сказала: «Бросайте». А я верю, что мы работаем для будущего.
И л ю х и н. Оставьте… Утешительница!.. Я никогда не чувствовал себя гостем в этих краях. Я полюбил эту красавицу Светлую. Возможно, за всю жизнь мне было суждено сделать всего только один-единственный проект и принять участие в строительстве лишь одной гидростанции. Большего я для себя не желал. Отказываться от этого мне не так-то просто. Но будущее очень велико. Его не измеришь жизнью простого смертного. И нашу работу, начатую еще Геннадием Ионычем, могут с успехом довершить другие, в другое, лучшее время.
Р у с и н о в а. Вы думаете – оно очень далеко?
И л ю х и н. Мы с вами инженеры и обязаны понимать: не так-то скоро найдутся у государства силы для нового строительства. Сколько уже разрушено, разбито! (Пауза.) Вы знаете, что еще товарищ Ленин одобрил предложение Фролова построить гидростанцию на Светлой. И это было записано в плане электрификации России. Но сколько пришлось ожидать, пока не окрепла страна, пока правительство не сказало: «Приступайте к изысканиям»! Последние годы – помните? – мы все вместе считали: сколько остается дней до начала работы? Начали – и вот.
Р у с и н о в а. Геннадий Ионыч умел терпеливо ждать, а что же мы, не сумеем?
И л ю х и н. Я готов быть терпеливым, но мне надо, надо знать сроки, быть уверенным, что я нужен здесь сейчас.
Р у с и н о в а. Но вам никто не говорит, что вы не нужны.
И л ю х и н. А почему? (Горячась.) Я убежден, что нас просто забыли. Забыли, что мы существуем. Что где-то у черта на рогах, на берегу далекой реки, застряла с довоенных дней экспедиция, ее остатки. Застряли – ну и ладно. Есть поважнее заботы. И вот по чьей-то забывчивости я – дезертир. Да.
Р у с и н о в а. Я уже не раз с тех пор, как вы начали злиться на все и на всех, давала себе слово не приходить сюда по утрам. Но не могу. Мне надо слушать сводки. А уйти сразу, остаться одной, не хватает воли. Буду терпеть ваши нападки самобичевания. Продолжайте.
И л ю х и н (включает приемник). Слушайте радио, пока действуют батареи, и не слушайте меня.
Р у с и н о в а (выключает). Побережем батареи…
И л ю х и н. Поймите, Татьяна Васильевна, что нас действительно забыли. Денег давно не переводят. Нас не включают в списки на снабжение. Для районных работников мы какой-то дикий контингент. Обуза. Я не способен отделаться от идиотской склонности краснеть…
Р у с и н о в а. Очень мило и трогательно.
И л ю х и н. Перестаньте злить. Да, я краснею и плету черт знает что, когда по обязанности прошу в райторге выдать для нас хоть немного муки, сахара… Я с завистью слушаю, как другие посетители говорят о нуждах людей, работающих для фронта. Они не просят, а требуют, стучат по столу кулаками. И им дают. А я могу только невнятно бормотать об очень туманном будущем, о замыслах обуздания Светлой, о создании нового моря, обилии энергии. И на меня смотрят как на странного, надоедливого фантазера и только-только не обзывают дармоедом. Я не говорил вам об этом.
Р у с и н о в а. Опасались, что у меня пропадет аппетит или опустятся руки? А я буду есть хоть жмых, хоть одну картошку, а работу не брошу… Георгий Иванович, не надо отчаиваться.
И л ю х и н. Благодарю. Изумительный вывод! Я отчаиваюсь?! Женщина! Открой вам душу – и получишь взамен черт знает что.
Р у с и н о в а (невольно улыбаясь). Как мне хочется вас утешить, вы так похожи на обиженного мальчугана!
И л ю х и н. Ну, знаете ли, Татьяна Васильевна…
Молчание.
Р у с и н о в а. Нас не могут забыть. Вспомнят. Ну, посмотрите повежливее, подобрее! Сегодня к нам хотела заехать Марина Сергеевна. Каково девушке видеть вас злым, мрачным?
И л ю х и н. Постараюсь превратиться в невидимку.
Р у с и н о в а. Она жертвует своим временем и здоровьем ради вас.
И л ю х и н. Напрасно… Слишком у нее вольготная жизнь на руднике, не как у остальных. Какое-то порхающее существование. Захотела – поехала, когда другие работают до седьмого пота.
Р у с и н о в а. Она красива.
И л ю х и н. Возможно. Но мне это ничего не объясняет. Лучше дайте мне один совет. У нас есть разное имущество – палатки, всякий инструмент, стекло, гвозди… Заведующий чайной на тракте, Ефим Кутин, предлагает свои услуги по части обмена. В любом колхозе с руками оторвут многие предметы, оплатят стоимость, а главное – добавят продуктов. По современной терминологии – отоварят натурой. Пойти на это?
Р у с и н о в а. Соблазнительно. Мне, грешнице, уже иногда снятся груды вкусной снеди. А это… это будет законным?
И л ю х и н. Наоборот.
Р у с и н о в а. Тогда зачем же?
И л ю х и н. А легко мне знать, что все вы давно не едите досыта?.. Вы иногда взглядывайте на себя в зеркало.
Р у с и н о в а. Избегаю… (Помолчав.) Потерпим. Гоните Кутина.
И л ю х и н. Спасибо…
За дверью раздается тявканье собаки.
Р у с и н о в а. Почта?! (Бросается к двери.)
И л ю х и н. Оденьтесь… холодно.
Р у с и н о в а (остается у двери). Я подожду.
Входит М а р и я П е т р о в н а – письмоносец. Когда-то она была красивая, жизнерадостная, а сейчас печать неизбывной боли навсегда застыла на лице, сделав ее суровой, скупой на слова.
М а р и я П е т р о в н а. Здравствуйте.
И л ю х и н. Здравствуйте, Мария Петровна. Есть?
М а р и я П е т р о в н а (достает из сумки пачку газет, конверт, подает Илюхину). Вам. Распишитесь.
И л ю х и н (расписавшись). Из области. От военкома. И все?
М а р и я П е т р о в н а. Все. (Русиновой.) Заждались, а снова ничего. Не пишут.
Р у с и н о в а. Дождусь. Напишут.
М а р и я П е т р о в н а. Принесу. (Говорит как бы сама с собой.) Хожу сама не своя… Везде поджидают весточек, а у меня, случается, и ноги-то не идут к другому дому. Казенный пакет – от всех прочих заметный. Как его в руки подать, когда баба сразу вдовой делается? А с ней я еще девкой дружила, песни пела, на свадьбе ее гуляла. В избе у нее целая орава. Один другого меньше… Едоков не сосчитать, а работник старший до стола не доставал вчера, отцовские штаны ему наполовину укорачивай. Подвернется соседка – отдашь ей такое письмо: «Отнеси». А сама будто в другую сторону торопишься. (Пауза.) И кому расскажешь? Вы-то поймете. Мне эта правда сердце в комок сжала, вздохнуть уж как следует не дает… Зазнавались мы больно. Понравилось распевать: «Не видать врагам Волги…» А теперь какой месяц там дерутся. Вода-то, наверно, вся покраснела… (Русиновой.) Ты мне верь! Ничего, что Никита Федорович давно о себе знать не дает. Такие без следа не пропадают. Если бы что случилось, товарищи бы отписали.
Р у с и н о в а. Спасибо за доброе слово. Я тоже так думаю.
М а р и я П е т р о в н а. Что-то еще? Ну, да ладно. Пошла дальше. До свидания.
Р у с и н о в а (закрывает за ней дверь). До свидания. (Пауза.) Не можете? Давайте.
И л ю х и н. Нет. Я сам. (Вскрывает конверт, читает.) «Ваше заявление оставлено без последствий ввиду наличия распоряжения Государственного Комитета Обороны за номером…»
Р у с и н о в а. Гора с плеч!
И л ю х и н. К черту! (Швыряет письмо.) Буквоеды! Интенданты! Последствие! Наличие!
Р у с и н о в а. Не возражаете?
Илюхин машет рукой.
(Молча читает письмо.) Какое по счету заявление?
И л ю х и н. Не помню… Пора заняться делами.
Оба одеваются. Входит П е т р о в.
П е т р о в. Еще раз здравствуйте.
Р у с и н о в а. Здравствуй, Тихон Алексеевич.
И л ю х и н. Садись. Мы сейчас соберемся. В Сталинграде наши держатся.
П е т р о в. А как же иначе!
И л ю х и н. А мне опять отказали.
П е т р о в. Понятно. Соображают товарищи, что коль мы начали работать, так уж надо продолжать. (Кашлянув.) Только уж без меня вам придется.
И л ю х и н. Как?!
Р у с и н о в а. Тихон Алексеевич, голубчик!
П е т р о в. Подошла моя очередь. Повестку Марья Петровна вручила… Расчет бы надо.
Долгое молчание. Илюхин садится к столу.
И л ю х и н. Когда являться?
П е т р о в. В пору сейчас ехать. Завтра к утру приказано быть в райвоенкомате. (Пауза.) Сборы у меня короткие. (Подает повестку.)
И л ю х и н (берет). Собирайся и приходи. Расчет приготовлю.
П е т р о в. Я мигом. Моментом. (Уходит.)
И л ю х и н. Не знаю, какую у меня руку отхватили – правую или левую? Вернее – обе… Мамушка, мамушка, почто ты меня мужиком родила, на инженера выучила? Родила бы лучше серым козликом – давно бы волки съели… Вы куда?
Р у с и н о в а. Схожу на буровую, посмотрю, как подвигаются дела. (Пауза.) Кто же заменит Тихона Алексеевича?
И л ю х и н. Я. Вы. Это потом. Нагореваться успеем. Я вот что думаю: устроим последнему кадровому рабочему настоящие проводы.
Р у с и н о в а. Об этом мне следовало бы подумать… Но я…
И л ю х и н. Тряхнем последние резервы? Я, например, ставлю бутылку водки. Пойдет?
Р у с и н о в а. Откуда она у вас?
И л ю х и н. Из самых что ни на есть подкожных запасов. (Уходит в комнату и возвращается с бутылкой.) Настоящая, довоенная. Надеялся угощать вас в день своего отъезда. Вот заветная банка консервов, тоже довоенных. (Достает из шкафчика банку.) И, к сожалению, мои запасы исчерпаны.
Р у с и н о в а. Ну, ну! Не подозревала. Плюшкин!
И л ю х и н. Не для себя.
Р у с и н о в а. Признаюсь, у меня тоже кое-что припрятано. Припасла для встречи. Затем поджарим картошки, сходим к бакенщику за рыбой…
И л ю х и н. Действуйте. Тетя Фиса поможет. И тащите все сюда.
Русинова уходит.
Положение… (Подходит к стене, смотрит на фотографию Фролова.) Каково, Геннадий Ионыч? А? То-то и оно. Поневоле вспомнишь мамушку.
Застегивает полушубок и выходит. Видно, как он понуро проходит мимо окон.
Некоторое время сцена пуста. Раздается заливистый лай. Распахивается дверь и, отбиваясь от наседающего пса, входят с чемоданами и мешками Л у б е н ц о в и К у т и н. Кутин заметно прихрамывает.
К у т и н (лягнув последний раз собаку, закрывает дверь). Чтоб ты сдохла, проклятая! Не покусала?
Л у б е н ц о в (ставит вещи, осматривает себя). Кажется, нет.
К у т и н. От этакой шавки сразу и не почувствуешь. Нет, не тронула. (Помогает составить вещи.) Когда мы своим хозяйством жили, был у нас волкодав. Налетит – клюк. Насмерть брал. Теперь таких собак в помине нет. С прибытием на место! (Показывает.) Здесь живет сам начальник…
Л у б е н ц о в (заглядывает в комнату). Пусто. Чистенько, но, пожалуй, обстановочка весьма скромная.
К у т и н. Он мужик простоватый. Только вообще-то фигура шишковатая.
Л у б е н ц о в (смеется). Определеньице! Это как понять?
К у т и н. Всегда норовит напрямик ходить. А углов всяких много. Об один стукнется, о другой шмякнется – вот и шишек хоть отбавляй.
Л у б е н ц о в (рассматривая Кутина). Ты что ж, от нечего делать людей изучаешь?
К у т и н. Где нам изучать! Так, между прочим, замечаешь, кто какую слабость имеет. Дело мое торговое. Умей с лету угодить любому-каждому… (Показывает.) За этой стеной, с другого входа, инженерша живет. Баба – во! А тут нас уже и встретить готовы. Предупреждали?
Л у б е н ц о в. Нет.
К у т и н (рассматривает и даже нюхает бутылку). Настоящая. Огонь, а не влага.
Л у б е н ц о в. У Илюхина с этой дамой… как? Очень большая дружба?
К у т и н. Здешняя повариха, тетя Фиса, сквозь стены видит, и язык у нее вроде жала. А тут – только хвалит. Говорит: «Ни-ни!»
Л у б е н ц о в. Бывает… Где же они?
К у т и н. Позвать?
Л у б е н ц о в. Придут. Сколько я вам должен?
К у т и н. Ничего не возьму. Велик труд – попутно подвезти! Сочтемся.
Л у б е н ц о в. Что ж, спасибо… Да-а… Глухое место. Зимой с тоски пропадешь.
К у т и н. Прежде так и случалось. Дичали некоторые. А теперь не слыхать. Вот эти уж два года без малого прожили.
Л у б е н ц о в (смотрит на портрет). Кто это?
К у т и н. Ученый. Фролов Геннадий Ионыч.
Л у б е н ц о в. Да, да… Редкий снимок. Сразу и не узнал.
К у т и н. Верно говорят, что он не захотел уезжать из Ленинграда, а его там бомбой и прихлопнуло?
Л у б е н ц о в. Да, погиб.
К у т и н. Упорный был. Я еще до штанов не дорос, когда он сюда начал ездить реку изучать. Говорун был. Как затеет с мужиками разговор, так до свету не разойдутся. Правда или нет, будто его Ленин натолкнул на Светлую?
Л у б е н ц о в. Может быть. С товарищем Лениным он встречался. Это известно даже по документам.
К у т и н. Значит, не врал. А как же теперь, без него? Не прикроют?
Л у б е н ц о в. Незаменимых нет. Продолжат другие. Кончится война – начнем строить.
К у т и н. Это хорошо. Хоть и война, а надежда имеется?
Л у б е н ц о в. Не стали бы меня посылать в такую даль так, за здорово живешь.
К у т и н. Это как понять? Не начальником ли заместо Илюхина назначены?
Л у б е н ц о в. Ты, я смотрю, не из застенчивых, все хочешь знать.
К у т и н. Все не одолеть. Что по необходимости надо. Как свои планы строить? Без дальних прицелов жить в наше время нельзя.
Входит опечаленная т е т я Ф и с а, за ней М а р и н а С е р г е е в н а. Принесли посуду.
Ф и с а (остановившись у порога). Ну кто он мне? Никто… Не батюшка родимый, не братец кровный, а вот видишь, реву. Ставь на стол. (Заметив остальных.) Здравствуйте.
Л у б е н ц о в. Доброе утро.
Ф и с а. Чего в нем доброго?
К у т и н. О ком воду льешь?
Ф и с а. Тихона Алексеевича призвали. Провожаем. Не могут тебя, проныру колченогого, взять… Вы кто будете?
Л у б е н ц о в. Приехал к вам, а попал на проводы.
Ф и с а. Заслужил Тихон, заслужил. Да угостить-то нечем. (Берет банку.) Ребенку мало, а на компанию – только по губам помазать. Ох, времечко!
Л у б е н ц о в. Одна минута. (Выкладывает из чемодана несколько консервных банок, свертков.) Прошу – возьмите.
Кутин кашляет и выразительно поглядывает на него.
Берите, берите! Я хочу тоже проводить товарища.
Ф и с а (складывает продукты в передник). Это по-нашему. Займи, да дойми. (Марине.) Идем, помощница. (Уходит.)
М а р и н а. Вы на редкость, не по-современному, щедры. (Протягивая руку.) Марина Сергеевна, недоучившийся геолог.
Л у б е н ц о в. Очень приятно! Олег Леонидович, законченный геолог.
М а р и н а. Простите, должна бежать. Надо помочь тете Фисе со сборами… Вы не из Москвы?
Л у б е н ц о в. Прямо из нее.
М а р и н а. О-о! В таком случае предупреждаю – замучаю расспросами.
Л у б е н ц о в. Согласен претерпеть такое испытание.
М а р и н а. А у вас не найдется лишних папирос? Сама я не курю.
Л у б е н ц о в. Охотно поделюсь. (Достает.) Пожалуйста.
М а р и н а. Хватит, хватит…
Л у б е н ц о в. Скажите, что это от меня.
М а р и н а. Считайте меня должником… (Уходит.)
К у т и н. Огонек! Хороша? Скучать не даст, если сойдетесь.
Л у б е н ц о в. Эвакуированная?
К у т и н. День и ночь спасает отечество. Папаша, говорят, у нее на высоком посту. Начальник рудника родней какой-то приходится. Ей и работа-то нужна как мне поминальник. Да она за ней и не гоняется.
Л у б е н ц о в. Понятно.
К у т и н. Зря вы столько добра стравили. Сожрут и спасибо не скажут. А где еще взять?
Л у б е н ц о в. Как где? Я ехал за тридевять земель не для того, чтобы получать граммы по карточкам.
К у т и н (смеется). Кабы они у них были… Еще карточкам будете рады.
Л у б е н ц о в. Положим, радоваться им я не собираюсь.
К у т и н. Так ведь это сгоряча говорится, а поживете – по-иному станете думать. Я же вам толковал дорогой, зачем я сюда езжу. Помогите уломать Илюхина…
Л у б е н ц о в. Это в отношении… обмена?
К у т и н. Ну да. Ведь по-деловому посмотреть – разве это порядок? Лежит здесь без пользы самый настоящий дефицит. На те же гвозди, топоры в колхозах вот такая нужда! Посодействуйте. Гарантирую – как сыр в масле станете кататься.
Л у б е н ц о в. Предположим, он согласится, а вам… тебе какая выгода?
К у т и н. А кто же, кроме меня, провернет операцию? Все прикинутся простачками: «Я – не я». А мне не страшно. Я посредник. Попросили – сделал. Проценты – в мой доход.
Л у б е н ц о в. Почти гениально.
К у т и н (касаясь пальцем лба). Лучше всякой главной бухгалтерии. Щелк-щелк – какой расход? Щелк-щелк – какая прибыль? Сальдо – нам. Договорились?
Л у б е н ц о в. Посмотрим.
К у т и н. Со мной дружбу стоит водить. Пойду распрягу лошадь. С проводинами не скоро отсюда выберешься. (Уходит.)
Л у б е н ц о в (прислушиваясь). Тишина-то, тишина! Полный отбой. Поживем, поживем!
Входят Р у с и н о в а и И л ю х и н.
И л ю х и н. Вы ко мне?
Л у б е н ц о в. Если вы Илюхин.
И л ю х и н. Илюхин, Георгий Иванович.
Л у б е н ц о в. Лубенцов, Олег Леонидович. Всю дорогу ехал и старался представить вас.
И л ю х и н. Знакомьтесь. Товарищ Русинова.
Р у с и н о в а (протягивая руку). Татьяна Васильевна. И что же? Разочарованы?
Л у б е н ц о в. Нет, нет, очень рад. Я боялся, что вы люди пожилые, сварливые.
И л ю х и н. Вы присланы для ликвидации работ? Давно, давно пора! Заждался.
Л у б е н ц о в (чуть испуганно). Почему для ликвидации? В главке мне ничего не говорили. Разве, пока я был в дороге, произошли изменения?
И л ю х и н. А зачем же вы пожаловали?
Л у б е н ц о в. Работать.
И л ю х и н. Чудо из чудес! Работать? Кем?
Л у б е н ц о в. Я геолог. Вот мое направление. (Подает.)
И л ю х и н (прочитав). Действительно.
Р у с и н о в а (сдерживая торжество). Я молчу, молчу.
Л у б е н ц о в. Со мной страшно засургученный пакет лично для вас.
И л ю х и н. Давайте. Авось ожидаемое в нем.
Л у б е н ц о в. Прекрасно понимаю ваши переживания.
И л ю х и н. Вряд ли. (Вскрывает пакет.)
Р у с и н о в а. Георгий Иванович, разрешите?
И л ю х и н. Мне перестали доверять.
Р у с и н о в а (тихо). Я запрашивала о Никите.
Илюхин молча отдает бумаги.
(Быстро просматривает.) О нем ни слова… (Пауза. Читает.) «Вышлите смету расходов на следующий год, учтя вероятное расширение изысканий…»
И л ю х и н (машинально). Дальше, дальше!
Р у с и н о в а. «Наряды на фонды продовольствия, фуража, горючее впредь будут спускаться без задержек. По указанию наркома вам выделяются комплекты зимней одежды и валенки, которые вы почему-то не испрашиваете…»
И л ю х и н. «Почему-то»!
Р у с и н о в а. «С января будете получать повышенный паек. Увеличиваются нормы животных и растительных жиров… сахара…» (Откладывает письмо, стараясь скрыть набежавшие слезы.) А вы… вы… сомневались!
И л ю х и н. Что за характер?!
Р у с и н о в а (Лубенцову). Вам мы кажемся, наверное, смешными?
Л у б е н ц о в. Что вы! Кто теперь не испытывает разные неожиданности! Почти каждый предполагает одно – получает другое. Наверное, никогда еще смех и слезы не жили так рядом, как теперь, в войну. Совсем недавно я испытал и большое огорчение за самого себя и радость за всех людей. Оказывается, так в жизни может быть. Если бы вы знали, как я рвался на фронт! И вдруг в один миг смешались все представления о собственной судьбе. Неожиданно мне приказали забыть о ратных подвигах. Да. И внушили, место геолога – там, где идет незримый бой за будущее страны.
И л ю х и н. Так и сказали?
Л у б е н ц о в. Даже более энергично. Раз-два – выполняйте. А как выполнять, когда полная растерянность? Даже обида. А потом дошло: значит, наша победа обеспечена.
Р у с и н о в а. Спасибо, Олег Леонидович. Вы сняли с меня обязанность ежедневно уговаривать этого упрямца. Я прятала от него бумагу, чтоб он не израсходовал ее без остатка на заявления: «Отпустите на фронт».
Л у б е н ц о в. Забывайте, забывайте, товарищи, об этом. Положение, правда, небывалое, тяжелое. И все же готовится что-то грандиозное. По-моему – решительный разгром врага. Об этом не говорят, но в Москве сам воздух наполнен бодрящим, окрыляющим предчувствием. Об одном говорят без оглядок и намеков на секретность: в Кремле думают о планах мирного строительства. Да, да! Невероятно. Враг на Волге, а люди заглядывают уже вперед. А мой приезд? А письмо? Какие еще надо доказательства? (Подходит к окну.) Бросьте всякие сомнения. Эту силищу, вашу Светлую, скоро мы закуем в бетон… (Пауза.) У вас проводы? Подогреем их ясными надеждами. Ознаменуем нашу встречу, начало совместной работы. По-студенчески, кто чем богат. (Пауза. Чуть застенчиво, дружелюбно.) Позвольте мне сделать вам небольшие подарки?
И л ю х и н. Зачем? Я ни в чем не нуждаюсь.
