Текст книги "Иностранный легион. Молдавская рапсодия. Литературные воспоминания"

Автор книги: Виктор Финк

сообщить о нарушении

Текущая страница: 30 (всего у книги 43 страниц)

когда на Европу обрушилась катастрофа, уносившая тысячи жизней каждый день, он сделался ненужен и валялся в пыли, попранный политическими партиями, церковью, войной, всем ходом истории. Кругом была растерянность, развал, пустота. Роллан смотрел на них глазами, полными скорби.

Вот его запись о том, что видел он в войне: «Банкротство цивилизации, безумие человечества, которое приносит в жертву смертоносному и глупому кумиру войны свои самые драгоценные сокровища, свои силы, свои жизни, свои самые возвышенные добродетели, пыл своей героической самоотверженности».

Где выход? Нет выхода.

«Ощущение пустоты сжимает мне сердце, – пишет Роллан далее, – пустоты всякого божественного слова, всякого сияния Христа, всякого духовного водителя, который показывает град божий по ту сторону схватки. И вдобавок бесполезность моей жизни, тщетность всего моего труда... Засыпая, я хотел бы больше не открывать глаз!»

Крик отчаяния. Что будет? Неизвестно.

И в этот момент – Ленин, идеи социальной революции, борьба за новые государственные формы!..

С Востока дул ветер оптимизма.

«Дуй ветер! Дуй, пока не лопнут щеки!..»

Теперь у Роллана появилось другое опасение: как бы только не раздавили молодую русскую революцию.

Жан-Ришар Блок говорил мне, что когда на Западном фронте война окончилась, Роллан высказывал ему и устно и в письмах тревогу, как бы официальная Франция не использовала свою победу для того, чтобы обрушиться на революционную Россию. В «Дневниках» Роллана можно прочитать его письмо к Блоку на эту же тему. ‘

7

Не довелось мне видеть Роллана, когда он гостил в Москве у Горького летом 1935 года. Но я пытался представить себе этих двух великих стариков рядом.

Один, по обыкновению, зябко кутается в свою длинную шерстяную пелерину, другой сидит, глухо покашли-

вает, выходит покурить, возвращается, снова кашляет, задыхается, хлопает в ладоши, и тогда ему приносят подушку с кислородом.

Два туберкулезных, немощных старика – воплощение мощи и величия человеческого духа.

О чем они говорили, когда их оставляли бесчисленные гости, друзья, почитатели да и просто праздные, совсем неинтересные люди?

Трудно сказать, о чем именно. Но одно несомненно: это были не просто беседы двух знаменитых писателей.

Со стороны Роллана поездка в Москву была данью уважения и благодарности не только Горькому, а гуманистическим идеям революции, которой руководил великий друг Горького и которую Горький предвидел, готовил, в которую твердо верил уже тогда, когда Роллан не верил еще ни во что, когда в душевном смятении, в скорби и отчаянии он заносил в свои «Дневники», что ему хочется заснуть и больше не открывать глаз.

Всю жизнь Роллан прожил в мире идей. Этот мир был сферой его беспрерывной и неутомимой деятельности. Роллан перерыл все творения мысли Греции, Рима, Европы и Индии. Он искал клад философского обобщения. Ему нужно было ясное и точное мировоззрение, которым можно было бы вооружиться на длительную борьбу за лучшую жизнь человечества.

Он нашел его под конец жизни, и не там, где искал.

Но значит ли это, что там не надо было искать?

Нет, не значит.

Где бы ни искал Роллан, но находил-то он все-таки самые гуманистические идеи своего века и из этих идей соткал образы высокого нравственного накала. Благодаря им, этим идеям, он представил жизни некоторых великих людей как героические подвиги. Благодаря этим идеям он обратил в героический подвиг и свою собственную жизнь...

Будем ему благодарны.

На Горького он, вероятно, смотрел с удивлением. В Горьком, в самой его личности, в его необычайной судьбе, была Россия, великая и величественная страна с неисчерпаемыми запасами душевной энергии, деятельного оптимизма, веселой веры в свои силы, в свою миссию на этой земле, в свое будущее, в победу своих идей.

Но и Горького тоже тянуло к Роллану. Он понимал, что таких людей, как Роллан, в одно поколение не вырастишь. И он смотрел на него с тем изумлением и восторгом, с каким можно смотреть на плод, который земля могла дать лишь благодаря умному труду целой династии садоводов.

8

Летом 1937 года, находясь в Париже, я получил от Роллана письмо из Д1вейцарии. Мы переписывались уже больше года.

Роллан писал, что много работает, что его забрасывают письмами советские газеты и журналы. Следовал список пятнадцати московских и периферийных изданий, которые ждут от него статей.

Далее он сообщал, что собирается в Париж, где мы встретимся.

' Я ждал с нетерпением. Но мне пришлось на некоторое время уехать из Парижа – я был включен в нашу делегацию на Международный антифашистский писательский конгресс в Мадриде.

Вернувшись, я застал городское письмо. Супруга Роллана извещала, что они приехали, остановились у своих друзей и приглашают меня прийти, предварительно созвонившись.

«Если вы позвоните сегодня вечером,– писала она,– можно будет устроить встречу завтра».

Но письмо прождало меня две недели...

Дальше было написано: «Впереди у нас тяжелая поездка по провинции – надо искать жилище на будущее».

Стало быть, они могли уже уехать, и бог знает, когда вернутся, и я не увижу Роллана в Париже, как не увидел его в Москве!

По счастью, мои опасения оказались напрасными, Ролланы еще не уехали.

На другой день к ним отправилась вся советская делегация, вернувшаяся из Испании. К сожалению, я не имел возможности присоединиться к товарищам. От Роллана все ушли взбудораженные. Фадеев – больше других. Только у себя в гостинице он заметил, что забыл у Роллана шляпу.

Наконец настал день и час моей встречи с Ролланом.

Приближаясь к дому и особенно войдя в дом, я мысленно покаялся, вспомнив, что шутил над Фадеевым, над его волнением. Я и сам сейчас волновался и испытывал растерянность и, вероятно, поэтому не запомнил ни первых слов, ни обстановки.

Я запомнил только Роллана.

Он поднялся мне навстречу – высокий, худой, скорее даже тощий, чуть сутулый. На нем была черная куртка и старомодный черный жилет, наглухо застегнутый до самого воротника. Все старомодное и рассчитанное на то, чтобы было тепло. Лето стояло в том году сухое, жаркое, но Роллану, видимо, было недостаточно тепло. Высокий, туго накрахмаленный белый воротник дополнял одежду. Он делал бы Роллана похожим на англиканского пастора, если бы среди пасторов можно было встретить человека с лицом аскета.

Лицо аскета: оно иссушено и обтянуто тонкой кожей желтовато-пергаментного цвета. Беспокойные морщины сжимаются и разглаживаются, рот иногда остается полуоткрытым, как у человека, который не слишком легко дышит. Голос негромкий, с неожиданными повышениями. Виски запали. Голубые глаза сидят в самой глубине орбит. В глазах усталость – двойная усталость человека, которого всю жизнь терзали неукротимые страсти духа и мучил туберкулез. И рядом с усталостью – яростные всйышки, какие бывают в глазах у людей борьбы, напряженной внутренней жизни.

Сходство с пастором быстро рассеялось. Воротник тоже не пасторский. Он слишком высок – по моде той далекой эпохи, когда Роллан был молод. Усы такие, как косили щеголи в начале века. Длинные, тонкие, сухие пальцы музыканта. Мало жестов и удивительное, вероятно природное, изящество в каждом из редких жестов, в каждом движении, в повороте головы. ‘

Никогда еще не приходилось мне встречать людей, одна внешность которых так ясно говорила бы, кто они такие. Нельзя было не почувствовать при первом взгляде на Роллана, что этот человек – француз и мыслитель. Вы как бы читали на его лице отпечаток всей жизни, какую прожила беспокойная, деятельная французская мысль от Монтеня до наших дней. Все слилось в необычайной внешности Роллана, все подсказывало, что это

один из тех замечательных людей, каких Франция как бы затем и рождает, чтобы они были ее полномочными представителями во всемирной республике разума, искусств и науки.

Но вот вошел кто-то и сказал, что автомобили прибыли. Роллан и его супруга хотели осмотреть Советский павильон на Всемирной выставке. По телефону мы условились, что поедем вместе.

Все поднялись и направились к выходу. Тогда я заметил, что Роллан чуть тянет левую ногу и не совсем свободно владеет левой рукой. Потом я узнал, что это следы несчастного случая, который произошел с ним в 1910 году: он попал под автомобиль и три месяца пролежал в больнице между жизнью и смертью. Одна из морщин на лице – не морщина, а шрам.

Во дворе стояло два такси. Друзья Роллана и Мария Павловна сели в одно, предоставив мне удовольствие ехать с Ролланом.

По дороге он объяснил мне, что имела в виду его супруга, когда писала о предстоящей поездке по Франции в поисках жилища. История была совсем в духе Западной Европы времен Гитлера.

Гитлер давно имел зуб на Роллана. В 1933 году германское правительство присудило Роллану медаль Гёте. Честь была велика, но Роллан от нее отказался да’еще объявил об этом в газетах, прибавив, что питает отвращение к фашистскому правительству, которое позорит Германию.

Шум поднялся на весь мир. Надо было опасаться последствий.

Правда, Роллан жил в Швейцарии, в кантоне Во – это сердце Швейцарии. Но у германских фашистов были длинные руки. Они сумели, например, схватить на улице Женевы антифашистского литератора Якоби, бросить его в автомобиль и увезти в Германию, в знаменитый и зловещий лагерь Дахау. Роллан не был огражден от такой опасности. Она усилилась после его поездки в Москву. Ежедневно он получал подметные письма с угрозами. Какие-то подозрительные личности постоянно бродили вокруг его дома. Роллан не носил оружия. Рассчитывать на защиту властей тоже особенно не приходилось: они сами боялись и Гитлера и собственных фашистов.

– Вот и вриходится мне покинуть Швейцарию,– с грустью закончил Роллан свой рассказ.

После небольшой паузы беседа как-то сама собой коснулась истории нашего знакомства.

Примерно за год до описываемой встречи я получил от Роллана письмо. Он сообщал, что его супруга, Мария Павловна, русская по происхождению, устно перевела ему мой роман «Иностранный легион», то есть по-французски прочитала вслух русскую книгу. Роллан писал, что намерен посодействовать напечатанию отдельных глав во французских журналах, а также выходу в свет полного перевода книги. Отмечу, что свое любезное обещание Роллан сдержал полностью: главы из «Легиона» были напечатаны благодаря ему в журналах «Эроп» и «Вандреди»; несколько поздней вышел и весь роман.

Теперь, в такси, Роллан спросил, почему я написал «Легион» так поздно, почти через семнадцать лет после окончания войны.

Я ответил, что если бы не Горький и не Бабель, книга, пожалуй, и вовсе не была бы написана.

Упоминание этих двух имен заинтересовало Роллана, он попросил рассказать подробности.

Я¹ повторяю их сейчас, потому что они показывают, чем был Горький для нас, современных ему писателей.

История начинается несколько издалека.

Однажды ко мне пришел Бабель. Он часто бывал у меня. В этот раз он пришел после необычно долгого перерыва, рассказывал всякие истории, пил чай и просил мою жену как можно скорей позвать его на фаршированную рыбу с хреном, потому что его снедает тоска по хорошей еврейской кухне: он проторчал все это время где-то в Воронежской области, на конном заводе, а там никто понятия не имеет, что такое фаршированная рыба.

У Бабеля всюду были «корешки» по Первой Конной. Один командовал артиллерийским полком, другой был директором конзавода, третий объезжал лошадей в Средней Азии и т. д. Бабель часто навещал их. Он был отчаянный лошадник. В Москве Он по целым дням пропадал на конюшнях ипподрома, не на самом ипподроме, а именно на конюшнях. Он был дружен с наездниками и с конюхами, знал родословную каждой лошади и водил меня на конюшни, как водят знакомого в дом Друзей.

Итак, он рассказывал обо всем, что видел на конном заводе, потом – я даже не заметил, в какой связи,– разговор перешел на литературу, и тут Бабель сказал, что у каждого писателя есть заветная тема, о которой он мечтает всю жизнь, а добраться до нее не может.

Не знаю, кого он имел в виду. Возможно, самого себя. Некоторые мелкие детали заставляют меня так думать. Что-то он не написал и мучился. Это было мне известно.

Но замечание было верным и в отношении меня. Давно и очень сильно хотелось мне написать об Иностранном легионе, о моей службе и войне. Я даже считал себя обязанным сделать это, потому что дал себе слово еще во время войны. Но у меня ничего не получалось.

Я сказал Бабелю, что делал попытки, но выходила такая чепуха, что и вспоминать не хочется.

– Как только возьмусь за эту тему, перо начинает весить пуд, невозможно водить им по бумаге, – сказал я.

На это Бабель возразил, смеясь, что перо, «если только оно хорошее», всегда весит пуд и водить им по бумаге всегда трудно.

– Однако, – прибавил он, – этого не надо бояться, потому что бывает и так: помучаешься над страничкой месяц-другой и вдруг найдешь какое-то такое слово, что даже самому страшно делается, так здорово получилось! В таких случаях я удираю из дому и бегаю по улицам, как городской сумасшедший.

Роллан рассмеялся в этом месте рассказа. Он знал от Горького, что Бабель – писатель необыкновенной силы и своеобразия.

– Что же было дальше? – спросил он после небольшой паузы.

Было то, что, придя в следующий раз, Бабель снова пил чай, шутил, рассказывал всякие истории и вдруг, точно вспомнив что-то такое, что чуть было не вылетело из головы, сказал, что прожил две недели у Горького на даче, что Горький затевает Альманах и спрашивал Бабеля, не знает ли он, что люди пишут сейчас такого, что можно было бы пустить в ближайшие номера.

– Тогда я сказал Горькому, что вы пишете об Иностранном легионе, – выпалил Бабель прямо мне в лицо.

Я пришел в ужас.

– Вы с ума сошли! – закричал я. – Зачем вы обманули Горького? Я ведь ни строчки не написал!

– Какое это имеет значение? – невозмутимо ответил Бабель. – Я сказал, что вы уже давно пишете и много написали, и старик сразу же внес в список: «Финк об Иностранном легионе». Он даже буркнул: «Хорошо. Очень хорошо».

Бабель подчеркнул деталь, которую мне трудно было перевести Роллану. Горький сказал «хорошо».

Но Роллан воскликнул:

– Знаю, знаю! Это волжский диалект. Жена мне говорила, что он сохранил волжский диалект.

Бабель подчеркнул эту незначительную, в сущности, деталь неспроста: он хотел, чтобы я лучше услышал Горького.

– Хотите – верьте, хотите – не верьте, – сказал я Роллану, – но вскоре началось нечто странное: расстояние между моей мечтой написать книгу о Легионе и возможностью написать ее, ранее казавшееся мне непреодолимым, стало как-то само собой сокращаться. Прошло еще немного времени, и я уже чувствовал, что не могу не написать этой книги. Несколько дней я ходил как одурелый, несколько ночей не спал, потом сел за работу и работал как одержимый. Я уже не смог бы променять эту работу ни на какую другую. Это был период самого большого подъема, какой я знал в жизни: я осуществлял свою мечту. Я берег себя, свре здоровье; я боялся, как бы случайная болезнь не помешала мне написать мою книгу. Я осторожно переходил улицу – как бы не погибнуть под трамваем, не закончив книги. Вероятно, то же самое переживает женщина, готовящаяся стать матерью.

Конечно, дело было прежде всего в самом материале книги, в том месте, какое описываемые события занимали в моей собственной жизни, то есть дело было в страстном чувстве протеста против войны. Все это так. Однако все сии важные обстоятельства все-таки пролежали у меня на дне души бездеятельно почти двадцать лет. Они пришли в движение только тогда, когда я почувствовал интерес Горького, его доверие, его веру в мои возможности.

– Вы были с ним близко знакомы? – спросил Ролдан.

Он был крайне удивлен, когда я сказал, что Горький никогда меня в глаза не видел. Горький действительно знал меня не больше, чем прочих, весьма, кстати, многочисленных, московских писателей: нас было тогда несколько сот человек. Но он всех знал по произведениям. Он читал все, решительно все. Сотрудники, разбиравшие после его смерти архив, говорили мне, что нашли там какую-то мою не то газетную, не то журнальную статью с пометкой Горького на полях: «Финк мог бы написать лучше». Он все читал, потому что ему важно было знать нас всех, каждого в отдельности, возможности каждого. Он был наш организатор, и учитель, и наш великий пример.

Так, беседуя, мы прибыли на площадь Трокадеро. Отсюда в Советский павильон надо было идти пешком.

В Советском павильоне, несмотря на всю его огромную площадь, всегда бывало столько народу, там стояла такая толкотня, такая давка, такая духота, что мне просто страшно было везти туда больного Роллана. Поэтому я предварительно договорился с директором павильона, и он сделал все необходимое: за час до нашего приезда была закрыта входная дверь, а когда вся публика вышла, закрыли и выходы. Нас пропустили через кабинет директора. В павильоне было прибрано, проветрено и пусто.

Роллан изумился: ему тоже наговорили, что его затолкают, растопчут, что он задохнется и т. д. А тут – ни души!

Он был тронут, узнав, в чем дело.

Вот он осматривает экспонаты. Много больших фотографий: новые дома, новые заводы, фабрики, шахты, школы, больницы, университеты, новые улицы в старых городах, новые города в тайге, Магнитогорск, Уралмаш, Челябинск, новые нефтяные районы, железные дороги в пустыне, каналы в пустыне, полет в стратосферу, прокладка Северного морского пути, челюскинская эпопея, полярная экспедиция на дрейфующей льдине, беспосадочный полет в Америку, парад физкультурников на Красной площади, девушки-парашютистки, туркмены, прибывшие в Москву из своей далекой земли верхом на великолепных ахалтекинцах, макеты новых заводов, макеты театральных постановок, книги русских авторов, авторов из братских республик, переводы произведений иностранных писателей на русский язык и на десятки языков народов СССР – все в невиданных для Запада тиражах.

Это были документы эпохи, документы жизни, насыщенной трудом, трудом и трудом, и созиданием, и порывом, и безостановочным движением вперед.

Это были документы деятельности новых людей, которые создавали богатства, не помышляя стать их личными собственниками или акционерами. Эти люди были провозвестниками того грядущего человечества, которое навсегда освободится от власти денег, от эксплуатации, и от права на эксплуатацию, и от всей скверны, которая наслоилась в человеке за все тысячелетия, когда труд был в подчинении, когда на земле царили неравенство и несправедливость, – короче говоря, за все время существования человеческого общества.

Роллан переходил от одного документа к другому* всматривался, точно изучал каждый из них, все то, что за ним в прошлом, и все, что впереди, в далях будущего. Он что-то негромко шептал, я не сразу разобрал, что именно, й только потом расслышал, что он повторял каждый раз одни и те же слова: «Ah, c’est un monde nouveau! C’est un monde nouveau!» (Да, это новый мир! Это новый мир!)

Тогда мне сделалось как-то обидно, что Роллан видит все эти экспонаты в несвойственном им спокойном, инертном состоянии. Их надо видеть, когда павильон открыт, когда они окружены людьми, когда они вторгаются в сознание многотысячной толпы, глаза у людей горят, люди спорят, кричат, шумят, одни – за, другие – против, воздух дрожит от яростных криков, от веселого смеха, ум разбужен, страсти – тоже.

По-видимому, директор павильона, сопровождавший нас, подумал о том же. Он стал довольно живо рассказывать Роллану, какие любопытные -сцены разыгрываются вокруг экспонатов.

Вот мы остановились перед автомобилем «ЗИС». Тогда это была'последняя новинка нашей автомобильной промышленности. Директор рассказал, как какой-то господин «весьма буржуазного вида» детально осмотрел машину со всех сторон и довольно скептически спросил:

– Это они собирают из американских частей?

Сотрудница павильона разъяснила, что автомобиль

выпущен нашим заводом, изготовлен целиком из наших материалов, нашими рабочими и нашими инженерами.

Вокруг стояло много народу. Сотрудницу слушали внимательно. Господин немного опешил, но лишь на минуту.

– Ну что ж,– сказал он, – автомобиль как автомобиль. Не знаю, чем вы так гордитесь?! У нас тоже есть прекрасные автомобильные заводы. Что в нем особенного, в вашем социалистическом автомобиле?

Тут, по словам директора, из толпы раздался голос:

– Не знаете, мсье? Я объясню вам. Этот автомобиль доказывает, что рабочие могут прекрасно сами организовать промышленность и буржуазия им совершенно для этого дела не нужна. Тут есть над чем подумать, мсье, уверяю вас.

В публике раздался веселый и непочтительный смех, господин исчез.

Эта история так понравилась Роллану, что он позвал своих спутников, которые немного отошли в сторону, и попросил директора повторить все сначала. Поощренный вниманием, директор рассказал еще одну сценку. Она разыгралась у комбайна.

Вокруг этой огромной машины как-то собралась большая группа крестьян из Нормандии. Крестьяне пытливо осматривали машину со всех сторон, внимательно выслушивали объяснения сотрудника, заглядывали внутрь, щупали, просили завести и слушали грохот мотора с видом музыкантов, которые про себя проверяют ритм новой мелодии.

– Так, – сказал наконец один из них. – Значит, вы говорите, эта машина работает у вас на крестьянской земле?

– На крестьянской, – подтвердил сотрудник и прибавил:– У нас другой и нет.

– А что такое колхоз? – спросил другой крестьянин.– Объясните, что это таксе. Например, как распределяются доходы?

Сотрудник объяснил. Крестьяне задумались.

В группе давно уже стоял какой-то молодой господин довольно приятной внешности. Он тоже слушал.

Вдруг он вышел вперед и выпалил:

– Но, позвольте, мсье, я не вижу разницы между вашим колхозом и нашими акционерными обществами.

По словам директора, которого душил смех, когда он рассказывал Роллану эту историю, господин произнес свою тираду, самодовольно улыбаясь, с видом человека, который этак вот, походя, без натуги, задал «агенту Москвы» убийственный вопрос, на который тот не найдет что ответить.

Но тут раздался взрыв хохота: это развеселились крестьяне. Один из них, на вид беззлобно, но с нормандским лукавством, сказал:

– Мсье, вы так рассуждаете, потому что работаете, вероятно, штанами на стуле. А вы бы попробовали работать руками в поле. Уверяю вас, вы бы тогда гораздо лучше понимали, в чем тут дело, в этой машине, и в колхозе, и во многом другом.

Эта история тоже была оценена Ролланом и тоже заставила его смеяться.

– Пойдемте, – сказал тогда директор и повел всю нашу группу в центр зала. Там стоял бронзовый бюст Ленина.

Бюст Ленина...

Лишь накануне я видел сцену, которая меня взволновала.

В павильон пришел слепец. Его вела под руку немолодая женщина с усталым лицом и суровым, сосредоточенным взглядом. У слепца глазницы были пусты, веки слиплись. В петлице порыжелого пальто он носил желтую ленточку Военного ордена и красную – Почетного легиона. Мне было ясно, где остались глаза этого человека.

Что нужно на выставке слепцу? Зачем он пришел?

Незаметно я последовал за ним.

Нигде не останавливаясь, женщина подвела его к бюсту Ленина.

– Ну вот!—сказала она негромко, и оба остановились.

Слепой положил правую руку на бронзового Ленина. Пальцы увидели, что находятся на груди, и быстро побежали вверх, к голове. Слепец ощупал ее от бороды до лба, быстрым, удивительно быстрым, но четким бегом пальцев. Потом он стал медленно водить рукой по лбу, по глазам, задержался у рта, снова вернулся ко .лбу...

Женщина стояла рядом и молчала.

Наконец слепой опустил руку.

– Ну вот! – сказал он наконец.

Женщина взяла его под руку, и они ушли.

Мы медленно передвигались по залу, когда я начал это рассказывать. Но Роллан, услышав, что речь идет о слепом человеке,, остановился и не пошел дальше, пока не дослушал до конца. Он был взволнован тем, что слепцу было необходимо узнать, как выглядел при жизни человек, который начал переустройство этого горестного и прекрасного мира.

Бюст Ленина стоял на невысоком постаменте.

Роллан обнажил голову, когда мы были еще в нескольких шагах от него.

Но вот мы подошли близко. На полу, у самого постамента, лежал довольно густой пучок пшеничных колосьев. Они были перевязаны веревочкой, под которую кто-то засунул бумажку с какой-то надписью.

– Это я и хотел вам показать, – сказал директор. – Сегодня рано утром – публики еще было мало – пришел какой-то крестьянин. Ему было не меньше семидесяти, я думаю. Обыкновенный французский крестьянин, в синей блузе, в широкополой соломенной шляпе и в грубых ботинках. В руках он держал что-то завернутое в газету. И вот он входит в павильон и, не глядя ни на какие экспонаты, – прямо к Ленину. Видимо, он был здесь не впервые. Он знал дорогу и пошел прямо к Ленину. Подошел, снял шляпу, вежливо поклонился Ленину и положил шляпу на пол – ему надо было освободить руки. Потом он неторопливо развернул свой сверток. Там оказались пшеничные колосья – вот эти самые. Старик встряхнул их, расправил и положил у постамента. Потом он извлек из-за пазухи бумажник, вынул из него бумажку, вот эту самую, и просунул под бечевку, которой были стянуты колосья. Он все делал неторопливо и обстоятельно, по-стариковски. Потом отошел на шаг – посмотреть, аккуратно ли все лежит, – и, видимо, остался доволен. Постояв еще минуту, он подобрал шляпу, еще раз вежливо поклонился Ленину и пошел к выходу, стуча каблуками по каменному полу.

Директор поднял колосья и показал, что написано на бумажке. Рукой, видимо непривычной к перу, на ней было выведено: «Старый французский крестьянин подносит свои лучшие колосья Ленину».

Роллан прочитал и поднял глаза. Он стоял, молчаливый и задумчивый, и смотрел на бронзового Ленина. Кругом было тихо. Что-то торжественное почувствовали мы все в этой тишине, точно присутствовали не при созерцании памятника, а при встрече живых.

Мы отошли в сторону, чтобы не мешать.

Потом Роллан, совсем как тот крестьянин, поклонился Ленину, надел шляпу и ушел.

Я еще встречал его после этого в Париже. Но когда я думаю о нем, я всегда вижу его стоящим со шляпой в руке перед бронзовым Лениным и перед отсветом, который падал от Ленина на французскую землю.

ЛЕНИНСКИЕ МЕСТА В ПАРИЖЕ 1

В начале тридцатых годов я познакомился в Москве с французским литератором Шарлем Стебером. Он написал несколько хороших книг об экономике Советского Союза и впоследствии прекрасно перевел мой «Иностранный легион».

В 1937 году мы часто встречались в Париже.

Стебер жил не в самом городе, а в Лонжюмо,– в той самой деревне Лонжюмо, в которой Ленин основал в 1911 году партийную школу.

Мне хотелось посмотреть сарай, в котором она помещалась. Но Шарль сказал, что сделать это не так-то просто.

– Хозяин не впустит вас. Это пренеприятный субъект. Он фашист. Главное, ему до смерти надоели люди, которые приходят расспрашивать его о Ленине и о сарае. Я сунулся, и у нас чуть не дошло до кулаков.

Я сказал, что все же попытаюсь.

– Но тогда будьте осторожны. И упаси вас бог сказать, что вы русский и приехали из Москвы. Придумайте что хотите, любой предлог и будьте готовы ко всему.

В Париже тогда находился Всеволод Вишневский. Мы решили поехать вдвоем.

Лонжюмо лежит на Орлеанской дороге, в пятнадцати километрах от Парижа. Деревня внешне ничем не замечательна и скорее похожа на пригород: много двухэтажных каменных домов, магазины, кафе. Есть несколько старых усадеб с дворами, с тяжелыми воротами, – например, третья усадьба от околицы, слева, если ехать из Парижа: большие ворота в каменной стене и низкая калитка. Но это не древность: это XIX век.

Именно в этой усадьбе, в сарае, и помещалась школа.

«Ну, держись!» – подбодрили мы с Вишневским друг друга и толкнули калитку.

Едва войдя во двор заветной усадьбы, мы увидели в глубине сарай.

– Должно быть, тот самый и есть, – негромко сказал Вишневский.

Дверь распахнулась, вышел неряшливо одетый человек лет сорока с небольшим.

– Что надо? – довольно грубо спросил он.

Нетрудно было догадаться, что это сам хозяин.

Я вспомнил добрые советы Стебера.

– Простите наше непрошеное вторжение, мсье,– сказал я со всей доступной мне вежливостью. – Мы кое-кого разыскиваем в Лонжюмо, но адреса не знаем и позволили себе...

– Кого разыскиваете? – все так же грубо и настороженно спросил тот.

– Нам нужен некий Стебер, мсье Шарль Стебер. Он

живет где-то в Лонжюмо... _;

– Стебер? Знаю Стебера. Стебер живет н*а другом конце деревни.

Однако его подозрения не рассеялись:

– А зачем он вам нужен, этот Стебер?

– По делу, – ответил я.

– По какому делу?

– Видите ли, мсье, я посредник по продаже автомобилей,– выпалил я заранее подготовленный ответ.

– Так... Дальше?..

– У меня есть сведения, что этот Стебер якобы продает легковой автомобиль. А этот господин, – я указал на Всеволода Вишневского, – покупатель. Он иностранец, он не понимает, о чем мы говорим...

Всеволод стоял чуть в стороне. Впоследствии он рассказал, каких усилий ему стоило сохранить безучастный вид человека, который не понимает, о чем говорят.

– Стебер продает свою малолитражку? – сказал хозяин несколько изумленно. – Странно, – по-моему, он ее сам только недавно купил.

Поплавок вздрагивал, рыбка начинала клевать.

– Вы, по-видимому, знаете Стебера?

– Еще бы мне его не знать! Я его отлично знаю, этого молодчика! Он все пытался пролезть ко мне в сарай... Целую лекцию он мне тут прочел об этом сарае. У нас чуть до мордобоя не дошло.

Поплавок дрожал все больше.

– Сарай? – спросил я. – Вы, быть может, сдаете под гараж? Это могло бы нас заинтересовать.

– Какой гараж? При чем тут гараж? Вы никогда не слыхали, что в тысяча девятьсот одиннадцатом году в моем сарае находилась русская школа и ею руководил Ленйн, тот самый Ленин, ну, одним словом, Ленин, от которого произошел весь коммунизм?

– Представьте, мы никогда об этом не слыхали. Да, откровенно сказать, нас политика не интересует. Мы – люди деловые, торговые. Вот если хозяин знает, где можно купить подержанный малолитражный автомобиль...

– Оставьте вы меня в покое с вашими малолитражками!– огрызнулся хозяин.

Теперь ему уже, видимо, было обидно: как это мы даже не,знаем, куда прпали, какую достопримечательность представляет собёю его сарай?!

Я даже стал побаиваться, как бы этот сварливый субъект не разозлился и не выставил нас за ворота.

– Позвольте, мсье, – сказал я, – вы говорите – Ленйн? Это какой же? Московский? И он тут жил у вас, в сарае? Интересно. Если принять во внимание некоторую роль, которую этот Ленйн все-таки сыграл в России... Вы право же могли бы показывать ваш сарай за деньги...

– Не надо мне денег, не надо! – заявил хозяин.– Ко мне каждый раз лезут непрошеные посетители вроде этого Стебера. Только мешают работать..,