Текст книги "Иностранный легион. Молдавская рапсодия. Литературные воспоминания"

Автор книги: Виктор Финк

сообщить о нарушении

Текущая страница: 25 (всего у книги 43 страниц)

Утром, выйдя во двор, мы увидели, что шагах в двадцати от общежития, в луже грязи, лежит какой-то человек. Ноги у него связаны, руки связаны, голова и туловище засунуты в мешок. Смотрим, мешок наш: у нас

в общежитии, в сенях, лежит целая кипа таких мешков с нашими клеймами.

По штанам и пальто было похоже, что это директор. В один миг сбежалось все общежитие, и все признали, что да, – это директор.

Однако никто не торопился его освободить. Просто стояли и улыбались друг другу и неторопливо говорили:

– Похоже, что директор! Но, может быть, и не директор! Разве подобает господину директору валяться в грязи? Не может быть, чтобы это был сам господин директор!..

А связанный стал что-то мычать, биться и ерзать – поскольку ему позволяли путы.

Кто-то сказал:

– Вероятно, это вор! Вероятно, сторожа поймали его и связали! Несомненно, это вор!

И на всякий случай каждый дал ему доброго пинка ногой, так что тот даже перевернулся со спины на бок. Наконец кто-то сказал, что надо пойти «доложить господину директору».

Но в это время пришел сторож и стал развязывать мешок. Тогда перед нами действительно предстал наш грозный директор. Но в довольно-таки жалком виде: рот был заткнут грязной тряпкой, все лицо в синяках и кровоподтеках, левый глаз заплыл, его и не видно было, сильно распух нос, и на лбу красовались две здоровенные шишки, каждая величиной с персик.

Сторож помог ему подняться, но так как директор еле держался на ногах, то его взяли под руки и отвели домой, а мы гурьбой провожали его до самого дома громкими возгласами изумления:

– Кто же это мог так разделать нашего доброго директора? Кто же не побоялся? Не иначе, как Машко-уцан!

Жена директора, увидев его в столь неподобающем состоянии, не дала себе труда разобраться, в чем дело, и сразу набросилась:

– Ах ты пьяница! Где ты всю ночь пропадал? Кто это тебе так рыло твое свинячье разделал? Так тебе, пьянице, и надо!

Но директор не в силах был защищаться, защиту взяли на себя мы, ученики. Мы наперебой уверяли директоршу, что ее муле ничего не пил и что его привел в такое состояние не кто иной, как покойный Машко-уцан.

Целую неделю пролежал директор в кровати. Мы его не видели. Он вернулся другим человеком – вежливым и обходительным. Нас даже стали немного лучше кормить.

Ах, покойный Машкоуцан! Какая у тебя сила!..

Начальники говорят, что скоро война кончится, потому что Советы уже выдыхаются, они воюют из последних сил, а скоро и вовсе воевать больше не смогут.

Нам даже подсунули брошюру румынского академика Теодора Капидана. Он пишет, что вся Россия должна перейти к Румынии. Если не вся, то по крайней мере пространство от Прута до Волги. ‘

Другой академик, Ион Симонеску, тоже написал брошюру. Он считает, что Румыния должна перенести свои границы до самой Азии.

Наши ребята расстраиваются. Думают так: если академики позволяют себе писать подобные вещи, может быть, они имеют основания? Многие ходят расстроенные. Я тоже.

А несколько времени тому назад один наш ученик, с которым я подружился и родители которого живут тут же, в селе, сказал мне, что вернулся с фронта его брат, инвалид, и говорит, что на фронте совсем не так хорошо, как говорят начальники. Начальники врут. Они уверяют, что Москва взята и Гитлер уже давно живет в Москве. А это чистая брехня, потому что из-под Москвы немцы еле ноги унесли. И хотя они теперь забрались в глубину России, а вернутся ли назад – неиз» вестно.

Я упросил товарища повести меня к брату, и мы пошли. Ой, чего солдат наговорил! Ой, чего же я наслушался! С Россией воевать нельзя, он говорит, кругом бьют! И на фронте бьют, и в тылу бьют. В России солдат– солдат, и мужик – солдат, и баба – солдат, и мальчик – солдат! Называются партизаны! Ни ходить, ни стоять, ни пить, ни есть спокойно нельзя из-за этих партизан. А уж что касается сна, то там спокойно спят только покойники.

Бедняга прямо-таки убивается, зачем он дал себя угнать в румынскую армию.

– За кого я воевал? За кого я свое здоровье отдал? Немцы презирают румын, румыны презирают молдаван! А все вместе называется «крестовый поход против коммунизма».

У инвалида есть медаль с надписью: «В память крестового похода против коммунизма. Благодарная Румыния».

Февраль 1943

Немцы разбиты под Сталинградом. Вот уже три дня, как это стало известно. Волнение такое, что ничего подробно записать не могу. У директора и некоторых учителей прямо-таки перекосило лица.

И вот вчера, на уроке физики, заходит разговор о политике. Никогда раньше этого не бывало.

Один ученик спросил:

– Почему нам все время говорят, что большевики уничтожены, что их больше ни одного не осталось, а теперь мы узнаем, что на Волге разбиты не большевики, а немцы?! Что это значит? Когда же совершилось такое чудо, что все оказалось наоборот?

А учитель подумал минутку и говорит:

– Пожалуй, чуда и не было: просто нам говорили неправду.

Все громко рассмеялись. Тогда учитель вдруг заявил:

– Если война продлится еще год и Германии не удастся покончить ее как-нибудь миром, она будет разбита окончательно.

– Почему?

– Потому, что с Россией воевать нельзя. Лучше было с самого начала ее не трогать.

– Почему?

Учитель немного замялся, а потом объяснил:

– Потому, что в России армию поддерживает народ. Не то что...

Он не договорил, но каждый и так догадался, что он имеет в виду.

На этом урок кончился: раздался звонок.

Мы были поражены. Никогда мы не думали, что этот учитель держится таких взглядов. А знаем мы его уже второй год. Стало быть, он раньше боялся говорить, а теперь не боится. Стало быть, что-то где-то переменилось.

У директора выкрали из кабинета секретный документ. Очень интересный документ. В нем рассказывается, что румынские королевские оккупационные власти в Молдавии живут в постоянном страхе из-за быстрого продвижения фронта и главным образом из-за партизан. В документе рассказывается, где именно были убиты партизанами гражданские чиновники, полицейские, предатели.

Эту бумажку мы отдали тому инвалиду, а он еще кому-то, не знаю кому, и через несколько дней из нее была сделана очень хорошая листовка.

Сентябрь 1943

Был у инвалида. Сидели и разговаривали о том о сем, и вдруг их папаша говорит:

– Вот, детки, возвращаются мои молодые годы.

Я спрашиваю, что он имеет в виду. А он поясняет:

– В молодые годы я был партизаном, и много мы крови немцам попортили. Ох, много1 Про то знала моя винтовка да темный лес! А теперь у нас скоро опять дела будут. Есть весточки, что к нам идут большие партизанские силы... Много наших молдаван, которые в сороковом году подались в Россию, да еще много украинцев, белорусов. Они до сих пор воевали на Украине и в Белоруссии, а.теперь подходят сюда. Надо будет им помочь. Подумайте, хлопцы, чем кто может помочь.

И мы придумали.

Мы поставили своих ребят учетчиками обмолоченного зерна, на складе и среди возчиков, и отправляли куда надо было по указанию того папаши порядочное количество зерна. Пусть кушают на доброе здоровье!

Но администрация что-то пронюхала. Директор забеспокоился, что его «обкрадывают». Однажды он раскричался на кладовщика, и тот ему спокойно ответил:

– Что вы, господин директор, заладили – воровство и воровство? Кто тке здесь, кроме вас, ворует?!

Директор ударил его. А кладовщик схватил его за грудки и этак спокойненько сказал:

– Эх, господин директор, как бы вам опять с Маш-коуцаном не повстречаться.

Директор удрал.

И это мои последние воспоминания о школе, потому что вскоре я ее окончил и покинул.

Домой я ехал с грустью. Что же со мной будет дальше? Как могу я сесть на шею моим родителям? Они сами живут впроголодь! Найду ли я работу? Кулаки меня не возьмут. Они только будут рады посмеяться надо мной.

Дома я застал такую бедность, такое горе, какого, кажется, никогда не было. Родители постарели ужасно. Отец стал сутулый старичок, мать – сухонькая старушка.

Однажды, когда отец ушел на работу, подсаживается ко мне мама и начинает осторожно расспрашивать, как я жил в Капустянах в школе, с кем водился, что читал, что слыхал о фронте. Но вижу, неспроста завела она этот разговор, что-то она имеет в виду, что-то она хочет у меня выведать.

Вдруг я догадался, в чем дело, и прямо взял и рассказал ей про своих капустянских друзей – про того инвалида и про его папашу-партизана, и как мы от них узнавали разные новости, и как мы надули директора и добыли хлеб для партизан, и про листовки – словом, все.

Мама прямо-таки посветлела и говорит:

– Молодец, сынок! Дай бог доброго здоровья и удачи тем людям, которые тебя наставили.

Она немного подумала и продолжала:

– Помнишь, сыночек, я говорила тебе – давно, еще когда они, выродки, только вернулись, – что теперь народ долго их терпеть не будет. Теперь с нами Россия! И верно: скоро им конец! Будешь ты жить другой жизнью! И ты, и Катерина!

Мама рассказала, как лютуют в Петрештах кулаки, и полиция, и жандармы. Но за последнее время дела стали плохо оборачиваться для них: двух кулаков подожгли, жандарма Ионеску поймали ночью, переломали ему ребра, одного полицейского убили, на примарии вывесили красный флаг. Кулаки живут в страхе, молятся богу.

И опять у нее горели глаза, и опять она была молодая и красивая.

Дня через два или три после моего приезда мама дала мне какую-то бумажку. У мамы был при этом какой-то необычайный вид, как у заговорщицы.

– Читай!

Это было воззвание ЦК большевиков. Там говорилось, что приближается Красная Армия и что она сметет с лица земли все отбросы старого королевства, которые пришли сюда, в Бессарабию, сосать нашу кровь.

Прочитал я эту листовку, взглянул на мать и сразу понял: попала к ней эта бумажка не случайно, не нашла она ее на улице. Я понял, что мама сама принадлежит к тем людям, которым не жалко своей жизни: они служат народу.

Я всегда любил маму. Но в эту минуту я еще лучше понял, что она за человек, и я так много захотел сказать ей. Но не было у меня слов. Я только смог обнять ее и поцеловать так, как если бы я был маленьким ребенком, который потерял свою мать и внезапно снова нашел ее и еще лучше почувствовал материнское тепло.

Ночью мы с ней вышли из дому. Стояла глухая, непроглядная темень. Мы потихоньку прошли по всему селу и расклеили десятка два этих листовок на столбах, на стенах и, конечно, прежде всего на примарии, на церкви, на доме Ионеску, на доме Мазуры.

Отец не слышал, когда мы вернулись.

А на другой день вечером – неожиданное событие. Приходит отец с работы и говорит, что Фока Мазура требует меня к себе назавтра утром. А зачем – неизвестно, не хотел сказать.

Сначала мы с мамой испугались: не пронюхал ли он чего-нибудь относительно нашей ночной прогулки? Но тогда пришел бы жандарм!

Что же тут может быть? Посмотрим! Решили, что надо идти.

Разговор вышел у меня с Мазурой такой неожиданный, что если бы мне сто пророков предсказали что-нибудь подобное, я и то не поверил бы.

Принял меня Мазура вежливо и стал расспрашивать, чему я учился, что знаю, что хотел бы делать в жизни. Вдруг он выпаливает:

– Ты, может, хотел бы дальше учиться?

Я подумал, что сейчас он надо мной посмеется и скажет, что это не для бедняков дело. Поэтому я ответил довольно резко, что действительно хочу учиться и надеюсь, что непременно буду учиться. Не теперь, так позже.

А Мазура улыбается и говорит:

– Зачем позже, когда можно теперь?

Короче, он предложил мне поехать в Кишинев, поступить в школу виноградарства.

Я сказал, что у меня нет денег.

А он:

– Ничего! Платить буду я...

Я только рот раскрыл.

– Что? Удивляешься? Вот научили они вас, что если богатый человек, то он бедняку враг... Нас же называют «кулаками». А какой я кулак? Если господь на меня оглянулся, на труды мои, то уже я кулак? Неправда это! И у богатого человека может быть доброе сердце.

Так он молол и молол своим противным голосом, а я стоял и слушал и никак не мог догадаться, в. чем тут хитрость.

Бегу домой, ног под собой не слышу. Было воскресенье, отец сидел дома. Сообщаю. Отец говорит:

– Что это с ним вдруг приключилось? *

А мама рассмеялась:

– Чего ж ты тут, старый, не понимаешь? Это ж он хочет купить себе отпущение грехов! Он же чувствует, что скоро наши придут, и думает перед ними оправдаться: мол, я не кулак, я добрый человек. Смотрите, я Митю Сурду послал в Кишинев учиться. Эх ты, Георгий, нехитрая твоя голова!

Но у меня возник вопрос: согласиться или не соглашаться? Я не знал, как быть: очень хотелось учиться, но не на Мазурины деньги.

Отец молчал, он тоже не знал, как решить. А мама говорит:

– Тут и думать не о чем. Бери деньги, сын, езжай учиться! Он нам, кровосос, в тысячу раз больше должен. А откупится он или не откупится – потом увидим, когда наши придут.

Она прибавила:

– Авось уже и ждать недолго.

Значит, еду на будущей неделе в Кишинев, буду учиться! Ура!

Декабрь 1943

Так закружилась моя жизнь в Кишиневе, что за все время я не сделал ни одной записи в дневнике.

Прежде всего меня ошеломил город. Ведь я никогда не видел мощеных улиц. О том, что есть дома в несколько этажей, я только слыхал, да вот еще промелькнуло в кино, когда показывали Москву. А тут есть такие дома, что в них можно было бы упрятать не меньше десятка наших примарий. Хожу разинув рот.

Но еще не это самое главное. Главное то, что у нас в школе виноградарства оказался тот самый преподаватель, который однажды в Капустянах стал нам объяснять, почему Гитлер непременно свернет себе шею.

Мы узнали друг друга и встретились очень хорошо.

На этом дневник обрывается.

Дмитрий Сурду объяснил мне, почему он его забросил.

События на фронте коренным образом переменили все общественные настроения. Дмитрий Сурду начал свой дневник и вел его довольно неосторожно, покуда эта игра с опасностью восстанавливала душевное равновесие юноши, который испытывал потребность действовать, бороться, но не знал, как и к чему приложить свои силы.

Он стал осторожней, когда познакомился со старым партизаном, которого именует «папашей», и когда в школе стала стихийно складываться группа революционно настроенных ребят. Предчувствие победы придавало смелость, но одновременно подсказывало и разумную осторожность. Записи в дневнике стали вестись шифром. Потом они и вовсе прекратились. Многое из того, что мы читали, Дмитрий Георгиевич по моей просьбе вписал уже впоследствии, по памяти.

А в Кишиневе, в школе виноградарства, Сурду довольно быстро сошелся с несколькими юношами, связанными с коммунистическим подпольем.

Кишиневская организация имела радиоприемник и пишущую машинку. В течение всей войны полиция охотилась за людьми, которые расклеивали по городу сводки Советского Информбюро. В конце 1943 года стали появляться воззвания партии, написанные от руки каллиграфическим почерком, с затейливыми завитушками и напечатанные на гектографе.

Это был почерк Мити Сурду. Желатин для гектографа варили в школьной лаборатории.

«Перепуганные приближением своего конца, Гитлер и его румынские слуги готовят тотальную мобилизацию. После того, как они похоронили всю свою армию, Анто-неску хочет и нас, бессарабцев, бросить в огонь. Но народ Бессарабии знает, что ему делать. Он повернет оружие против немцев и всех своих угнетателей».

Эта листовка проникла во все углы и закоулки Молдавии и произвела огромное впечатление. На предприятиях сразу стали портиться машины и ломались инструменты, несколько предприятий, работавших на армию оккупантов, съел огонь, на станции Бендеры сгорел эшелон с бензином, в городе сгорели две мельницы, работавшие для оккупантов, в Оргееве сгорел маслобойный завод, немецкие и румынские поезда, нагруженные краденым добром, застревали в пяти километрах от станции: кто-то портил паровоз, ночью приходил народ, перебивал охрану и отбирал награбленное добро.

Все делал неизвестный «кто-то». Но оккупанты искали только коммунистов и бесчеловечно расправлялись с арестованными. Однако это было равнозначно тому, чтобы гасить огонь, заливая его бензином.

Однажды, в конце февраля 1944 года, к Мите ввалился его дядя, Трофим Рейлян. У старика вид был взволнованный, испуганный, но одновременно и радостно возбужденный.

Дядя Трофим бежал из Петрешт. Что делается в Петрештах! Что там делается!

Румыны ушли, теперь Молдавию заняли немцы. Видно, в России им испортили всю мамалыгу, они стали похожи на полоумных. Однако лютуют – чистые звери! Дерутся, жгут, расстреливают, вешают, крадут и страшно пьянствуют – топят печаль.

Но и народ ходит злой. От злости многие даже потеряли всякий страх. Немцы задумали вывезти двадцать тракторов из бывшей петрештинской МТС. Но не вывезли. Черта лысого им дали вывезти. Кто-то уничтожил моторы во всех двадцати тракторах!

– Неизвестно кто! – сказал дядя Трофим и так лукаво подмигнул, словно сказал: «известно кто».

Дальше. Примарь Фока Мазура приказал вывезти на железную дорогу, для отправки в Германию, хлеб и семена, отнятые немцами у крестьян. Он сам составил списки, у кого брать, – все сплошь у бедноты. Стон и плач стояли в Петрештах, когда немцы отбирали хлеб. Многие семьи остались без единого зернышка. Небось у кулаков ничего не взяли, они отделались угощением.

На вывозку Фока поставил тоже одну бедноту. Люди плакали перед ним, а он, подлец, только закатывал глаза и бормотал о божьей воле. Пришлось ехать. Выехали на шестидесяти подводах. Только немцам было от этого мало радости, потому что возчики поехали на станцию не долиной, а лесом.

– Неизвестно, кто им присоветовал! – сказал дядя Трофим все с тем же лукавым подмигиванием, которое говорило, что ему-то отлично известно, кто именно присоветовал.– А в лесу – ты только подумай! – нас остановили лесные люди, партизаны. Немецкую охрану они перебили без единого слова. А хлеб забрали и велели нам ехать домой и передать людям, чтоб не беспокоились, потому что скоро придет советская власть и без хлеба никто не останется. Теперь немцы опять ищут виновных. А Фока боится за шкуру, прямо на улице слышно, как у него зубы стучат.

Дядя Трофим все-таки чего-то недоговаривал, но не так уж трудно было понять, что сам он бежал из Пе-трешт недаром: у него были основания поскорей переменить климат.

– А за маму ты не бойся, к ней ни один след не ведет, – неожиданно выпалил он, угадывая тревогу своего племянника и подтверждая этим, быть может, против воли, что мать замешана в этих делах.

Мощная партизанская армия уже вступила в Молдавию. Она состояла из молдаван, белорусов и украинцев и прошла по тылам противника свыше тысячи двухсот километров, не давая ему ни на минуту забыть, что он находится на такой земле, которая не терпит захватчиков.

Одновременно, то есть в феврале – марте 1944 года, К границам Молдавии подходила и Советская Армия.

Обе армии с боями шли на соединение друг с другом.

Страх и ужас поселились на дорогах отступления разбитого и опустошенного врага. Он находился в положении вора, настигнутого непокладистым хозяином, который бил его, сознавая свое право и как бы приговаривая: «А ты не воруй! Легкой жизни захотел? На ж тебе! На тебе легкую жизнь!»

Восемнадцатого марта войска Второго Украинского фронта перешли Днестр на фронте более ста километров. Девятнадцатого они заняли несколько десятков населенных пунктов, в том числе город Сороки. Во время этой операции партизаны разгромили штабы тридцать четвертой пехотной германской дивизии, захватили знамя дивизии, знамена трех полков, документы и трофеи и, засев на дорогах, занялись истреблением отступавших остатков дивизии.

Двадцать шестого марта Советская Армия вышла на государственную границу – на реку Прут.

Ветер весны и победы трепетал в знаменах армии. Ветер весны и победы вел ее вперед, на запад.

Эвакуация Кишинева была панической.

Приближавшийся грохот советских орудий и зрелище бегущей германской армии привели в состояние безумия тучи гражданских чиновников, помещиков, кулаков, мародеров и дельцов. Эти люди утратили весь свой цепкий, оборотистый и ловкий разум, которым жили всю жизнь. От разума осталась одна ничтожная крупица, но она была подобна сатанинскому проклятию: она подсказывала каждому, что возмездие, которого он боится, будет заслуженным и что он не имеет права на милость и снисхождение.

Эвакуация была панической еще и потому, что теперь всем управляли немцы, а они спасали прежде всего себя и своих. Румын они бросили на милость судьбы, а судьба была немилостива. Если они и вывозили кого-нибудь из местных жителей, то лишь таких, которые могли бы пригодиться в Германии как рабочая сила.

Пятнадцатого марта была посажена в поезд школа, в которой учился Сурду. Накануне вечером сделали перекличку, закрыли входы и выходы и поставили часовых у дверей. На вокзал пришли в полном составе, под конвоем. Но когда поезд пришел на границу, в Унгены, в нем уже было не больше половины пассажиров: остальные сбежали на попутных станциях и полустанках.

Ночью в Унгенах бежал Сурду. Он просидел на вокзале до утра и шатался по городку целый день, а вечером вскочил в поезд, который уходил в сторону Бессарабии. Поезд вез военные грузы. Колеса, как бы понимая бессмысленность возложенной на них задачи, вращались крайне медленно. Утром в небе показались советские самолеты. Поезд постоял минуту в раздумье и пустился обратно, в сторону Румынии. Колеса вращались со всей доступной им быстротой.

Но Сурду уже было не по дороге, он соскочил на ходу и стал пробираться домой.

Движение по всем дорогам шло главным образом в сторону Румынии – великое бегство людей, военных и штатских. Они мечтали, елико возможно, удлинить расстояние, отделявшее их от Советской Армии.

С трудом удавалось Дмитрию Георгиевичу находить попутчиков, которые ехали бы в нужную ему сторону. Лишь незначительную часть пути проделал он на колесах. Остальное – пешком. Так скитался он двое или трое суток, везде находя, однако, людей, которые давали ему ночлег и хлеб и указывали, где и как пройти, чтобы не попасться на глаза кому не следует.

Наконец вдали засверкал Днестр, уже освободившийся ото льда.

Сурду рассчитал, что за сутки он доберется до Пет-решт. Однако внезапно, на повороте дороги, он наткнулся на румынское укрепление. Неожиданно появившийся часовой преградил ему дорогу, и Сурду счел себя погибшим.

Часовой спросил, кто он и куда идет, и предупредил, что в Петрештах – большевики.

Минута была трудная. Со времени своего побега из поезда Сурду боялся только одного – встречи с каким-нибудь часовым. Сколько усилий приложил он, чтобы избежать такой встречи!

Но сейчас, посмотрев на солдата, на его простое лицо крестьянского сына, на его растерянные и усталые глаза, в которых даже неграмотный мог прочитать нечто вроде:

«Когда же это, наконец, кончится?», Митя Сурду негромко спросил:

– Правда? В Петрештах большевики?

– Правда! – подтвердил часовой.

– А я к ним и иду! – сказал Митя и сделал паузу, выжидая, что скажет часовой.

Но на часового это не произвело никакого впечатления.

– Ага! – сказал он. – Мы сами их ожидаем. Как подойдут, мы сдадим оружие.

Часовой сказал это спокойно и просто, как если бы речь шла о смене караула. Он тоже видел, с кем имеет дело. Чего, в самом деле, разыгрывать комедию с этим крестьянским парнем, в особенности теперь, когда кончилась эта мучительная война, которую начали, не спросив его согласия.

Солдат указал Мите дорогу, которую тот, впрочем, и сам отлично знал. Пройдя километров пятнадцать, Митя встретил другого солдата, и тот заговорил с ним по-русски.

– Ты кто? —спросил солдат. – Куда идешь?

Митя немножко растерялся.

– Вы советский? – негромко спросил он.

– Советский! – ответил тот.—А ты какой же?

– Я тоже, – сказал Митя.

– Документы есть?

Документы у Мити были написаны на румынском языке, солдат в них разобраться не мог, он с недоверием поглядывал на Митю. Но юношу вдруг осенило: он порылся в котомке и достал оттуда русскую книгу. Это был учебник алгебры Киселева. Солдат рассмеялся.

– Ученик? – спросил он Митю.

– Ученик, – ответил тот.

Солдат остановил проезжавший мимо грузовик, посадил Митю, сам сел, и они покатили в сторону расположения советских войск.

На дороге стоял беспрерывный, несмолкающий грохот, лязг, тарахтение, дребезжание, стук. Если бы Митя не знал местности, он бы подумал, что где-то поблизости шумит морской прибой.

Продвинувшись на несколько километров вперед, он увидел, что это шли танки. Дороги были слишком узки для наполнявшего их движения. К тому же они были разбиты. Грузовики застревали в ямах и выбоинах, которые оставались после танков. Ехать было трудно. Но Мите казалось, что трудности испытывают только эти огромные, страшные, никогда им не виданные машины, а людям легко и весело. Люди действительно пели и смеялись; они были во хмелю наступления и победы. Они заплатили за победу достаточно дорого и охмелели, когда схватили ее за крылья.

Было поздно, когда Митя прибыл в советскую воинскую часть. Его не отпустили ночью одного, он переночевал и ушел лишь утром.

Петрешты были уже совсем близко. Через каких-нибудь полтора-два часа Митя входил в родное село.

Перед ним лежало жалкое и щемящее пепелище. Из земли торчали ряды покрытых копотью дымовых труб, женщины безумного вида рылись в горелом мусоре – они что-то искали, будто там можно было найти что-нибудь, кроме горя.

Митя направился в ту часть села, где стоял дом его родителей. Дом был цел.

Митю удивило, почему перед домом стоит толпа. Он обрадовался, когда увидел Ивана Тихоновича Гудзенко. Тот говорил что-то, стоя на возвышении перед домом. Митя тотчас же подумал о сестре: раз здесь Гудзенко, быть может, Катерина тоже поблизости?

Митя стал пробираться сквозь толпу. Волнение мешало ему понять смысл слов, которые люди произносили позади него и почему-то шепотом.

– Пропустите! Пропустите, это сын! —слышал Митя. —чЭто их сын, он еще ничего не знает! Пропустите его!

Перед домом, на телеге, стояло два гроба. В одном, лежал отец Мити, в другом – мать.

Глава вторая

Георгий Сурду погиб на посту петрештинского при-маря.

Его назначение на этот пост – назначение, а не избрание– и его гибель произошли при следующих обстоятельствах.

Как уже было сказано, в феврале – марте 1944 года на территорию Молдавии вступила значительная партизанская армия. Она еще была далеко, между ней и Молдавией еще лежали сотни оккупированных километров, но народ уже знал, что она идет и придет. Слух передавался из уст в уста, его приносили раненые солдаты, направлявшиеся в тыловые госпитали.

Потом подошли передовые разведывательные отряды. Они скрывались в лесах, люди лишь по ночам заходили в родные села и деревни и осторожно стучались в окна к своим близким.

Потом началось массовое неповиновение властям, отказы работать на помещиков, отказы сдавать хлеб оккупантам, начались убийства предателей, на полицаях тряслись шкуры, переполох поднялся среди немцев.

Когда в петрештинском лесу партизаны перехватили обоз с хлебом, – о чем рассказывал Мите его дядя Трофим Рейлян, – немцы немедленно вывели свои гарнизоны из всех трех деревень, расположенных вблизи леса, в том числе из Петрешт.

Немедленно в двух из этих деревень были подожжены склады с горючим, которые немцы еще не успели эвакуировать, а в Петрештах кто-то вывез склады продовольствия. При всех этих трех операциях была перебита охрана, состоявшая главным образом из местных полицаев.

Но в Петрештах раненый полицай, который прожил еще два дня, показал перед смертью, что людьми, вывезшими склад, командовал бывший председатель сельсовета Гудзенко. Раненый клялся, что не только видел его своими глазами, но что именно Гудзенко в него самого и стрелял. Полицай плакал и умолял, чтобы дали знать Гитлеру и чтоб Гитлер вывез его, потому что он боится попасть в руки Гудзенко.

Через два дня в лес двинулся немецкий карательный отряд.

В условленном месте карателей должен был встречать предатель, вызвавшийся быть проводником.

Немцы нашли труп предателя.

Покуда они решали, как им быть, вокруг них поднялась стрельба. Было похоже, что стреляло каждое дерево, каждый куст. Немцы побросали убитых и раненых, и кто мог бежать – бежал.

Затишье продолжалось несколько дней. Немцы решили хорошо разведать лес, раньше чем пуститься туда большими отрядами. Разведку, под видом охоты, должны были произвести небольшие группы в два-три человека.

В первой «охоте» собирались принять участие лейтенант войск СС Лейхнер и вызвавшийся в качестве любителя наш старый знакомый герр Шлих, которого мучило желание собственноручно пристрелить Ивана Гудзенко.

Боясь довериться кому бы то ни было из мало им знакомых местных жителей, они назначили проводником– под видом егеря – не кого иного, как примаря Фоку Мазуру.

Фоку едва не хватил удар, когда он получил такое приказание. Он пытался отделаться, ссылаясь на слабое здоровье, на незнание леса, на неумение обращаться с оружием. Он просил взять у него что угодно, но только не заставлять его идти в лес.

Однако, как казалось Мазуре, оба немца слушали его мольбы рассеянно, быть может, и вовсе не слушали. И лишь когда он признался, что попросту боится идти в лес, потому что там партизаны и Гудзенко, то убедился, что его слушали с полным вниманием. Шлих ударил его своим могучим кулаком по зубам, говоря:

– Мерзавец! Мы, два германца – я и господин офицер, – мы можем рисковать собой ради германского отечества, а твою поганую шкуру мы должны беречь?

Он дал Мазуре еще раз, и тот счел дальнейшие колебания лишними: смерть от партизанской пули предста-' вилась ему сейчас менее вероятной, чем смерть от тяжелых кулаков Шлиха.

Но Мазура ошибся.

«Охотники» вышли в лес в ближайшее воскресенье на рассвете.

А к полудню Мазура уже сидел у самого большака, прямо на влажной земле, прислонившись спиной к старому дубу и свесив голову на грудь как человек, который заснул, опьяненный свежим лесным воздухом.

В такой позе его и нашли в конце дня петрештинские дети. Подойдя ближе, они заметили, что лицо у примаря желтое и что он не дышит. Испугавшись, дети пустились бегом. Один из мальчиков вспомнил, что покойник держал в руках какую-то бумажку, и, пожалуй, интересно было бы ее взять. Но возвращаться было страшно.

На большаке детей остановил мотоциклист-немец. Это был гонец из штаба. Там уже поднялась тревога: «охотникам» давно пора было бы вернуться, а они не возвращались. Несколько мотоциклистов были брошены в разные стороны на розыски.

Солдат стал о чем-то расспрашивать детей, но они его не понимали, точно так же, как он не понимал их. Однако по их лицам и жестам солдат все же сообразил, что что-то случилось, и приказал детям проводить его на место.

Едва увидев покойника, немец почувствовал непреодолимое желание поскорей убраться. Он выхватил из рук убитого бумажку и укатил.