Текст книги "Иностранный легион. Молдавская рапсодия. Литературные воспоминания"

Автор книги: Виктор Финк

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 43 страниц)

– Дальше что было?

– А дальше появились грузовики с ребятами из двести тридцать шестого и с красными флагами. Ты мне потом объяснишь, почему именно с красными, Самовар!

– Ладно! Дальше!

– Ну, грузовики все уехали, теперь нет ни одного. • Поехали по шоссе. Осталось несколько человек бить пандуров. Славно им попало, этим таможенникам! Увидишь ван дер Вааста, он тебе расскажет.

– Дальше! Дальше!

– Дальше – я хочу пить! У меня кишки хрустят в животе, как жесть! Ссохлись все кишки у меня!

Зюльма живо поставила перед ним литр вина. Лум-Лум вытащил свою жестяную кружку из кармана, налил и выпил.

Грузинские поминки стали принимать новый характер. Гамсакурдия громко всплеснул руками и затянул длинное, протяжное «ва-а-ай».

Цховребашвили схватил барабан, Эгнатэ запел ме-нахшири, и тогда Шалва вышел на середину комнаты. Повернув кепи козырьком на затылок, держа правую руку ребром ладони у подбородка, а левую закинув за спину, он вступил в пляску.

– Вай! – Шалва кружился на одном месте, делая правой рукой широкий жест вширь и вверх. – Ва-ай! Ва-ай!

Далекая ли Грузия виделась ему в его напряженном кружении? Или друзья, растерянные на военных полях Франции?

– Ва-ай!

Гамсакурдия, запустив руки в подсумки, стал извлекать оттуда пригоршни патронов и разбрасывать их широким и щедрым жестом.

– Не надо война! – закричал он почему-то по-русски.

Его земляки рассмеялись.

– Кацо! – воскликнул Абракадабра. – Что ты дэ-лаешь? Вэсь свэт смеется, можно кишки рват!

Но Гамсакурдия разбрасывал патроны направо и налево и кричал по-русски, по-грузински и по-французски одно и то же:

– Не надо война!

6

_v Я вышел на улицу – узнать, что произошло в 236-м пехотном. Оказалось, солдаты взбунтовались, требуя отпусков. Полк был расположен в соседней деревне, километрах в пяти от нас. Солдаты захватили грузовики и разъезжают по всей дивизии.

Эта новость вызвала в доме Зюльмы всеобщее сочувствие.

– Отпуска действительно надо удлинить. Ребята совершенно правы, – признавали все.

Лум-Лум был при особом мнении. Высказывать его он начал так неумело, что Зюльма едва-едва снова не заехала ему по физиономии.

– Отпуска? – сказал он недовольным тоном.– Только всего?! Ради этого стоит подымать бунт и начинать дело с жандармами? Если бы я знал, я бы к этим идиотам не присоединился!

– Кто идиоты? – взъярилась Зюльма. – Мужья, которые хотят видеть своих жен? Отцы, которые тревожатся за своих детей? Они идиоты? Ты думаешь, что все такие бездомные бродяги, как ты и вся прочая сволочь в Легионе? Извините, господа, – поспешно обратилась она к нам, – вы не настоящие легионеры, вы только дураки.

Мы расхохотались, и у Зюльмы отлегло от сердца.

– До чего подлая кляча эта баба! – строго, почти угрюмо сказал Лум-Лум. – Я говорю и повторяю, что таких солдат, которые подымают бунт* по пустякам, я не уважаю. Со всех сторон теперь слышишь о бунтах в армии. А когда посмотришь ближе – грош им цена! Ка-а-ак?! У Гастона Бак в-полку ребята восстали из-за тухлой пищи? Значит, если бы баранина не воняла, у них не на что было бы жаловаться? Они перли бы в огонь без возражения? • В другом линейном полку был бунт из-за того, что ребят гнали в атаку два раза на одной неделе. Значит, если бы им дали отдохнуть с месяц на спокойном участке, они не бунтовали бы и перли бы в огонь, как на арабскую свадьбу? Со всех сторон слышишь о таких бунтах! Вина мало дают – бунт! Жалованье задерживают – бунт! А эти—на грузовиках с флагами! Дайте им лишних двое суток отпуска – и они не будут носиться, как сумасшедшие, в грузовиках, и не будут петь своих песен, и не покажут своего красного флага, и не будут бить жандармов? Так? Ах, как легко вести войны, когда армия состоит из дураков и баранов! И вот я говорю и заявляю: я на такие бунты не пойду! И я не считаю солдатским другом того, кто приходит и подбивает солдата на такие бунты! Первому пересчитаю ребра!..

Лум-Лум сидел, повернувшись всем корпусом к аудитории, и Зюльма, влюбленно глядя на него, подливала вина в его кружку. Лум-Лум пьянел. Голос у него оседал и хрипел все больше.

– Я говорю открыто: я потерял охоту воевать. Раньше, когда мне случалось помочь фрицу пробраться на тот свет, я бывал доволен, это меня освежало. А с некоторых пор у меня всякое удовольствие пропало.

Я спрашиваю: если эта война нужна, то кому именно она нужна?

– Ты прав, мой маленький кролик! Ты прав!—воскликнула Зюльма над самым ухом Лум-Лума так, что тот вздрогнул.

– Ты помалкивай! С тобой разговор отдельно! – огрызнулся он. – Я не говорю, что не надо воевать. Есть ра свете такие, у которых требуха напрасно томится в брюхе, ее надо освободить. Но это не фрицы...

– Мне кажется, – робко вставила Зюльма, – что это именно то, что сейчас делают солдаты в России, если верить одному артиллеристу, который...

– Я не знаю, что делают солдаты в России, и артиллеристы интересуют меня, только чтобы надавать им по клюну. Налей мне винами молчи! – оборвал ее Лум-Лум.

7

Меня послал"и в штаб. Накануне была получка. У солдат имелись деньги. Как всегда в такие дни, я возвращался нагруженный разными покупками, главным образом вином.

Недалеко от поста, у последнего поворота, я услышал громкие голоса. Я ускорил шаги и стал различать чей-то чужой голос:

– Приказываю стрелять!

Это был голос командира батальона, майора Андре.

– Стрелять немедленно!

Попадаться на глаза майору Андре, в особенности когда он бесится, да еще когда на тебе шесть баклаг вина, было бы безрассудством. В двух метрах от меня находилось углубление, прикрытое повалившимся деревом. Я бросился туда.

Стрелять немедленно! – орал майор.

– Сейчас они не воюют, господин майор, – подчеркнуто спокойно объяснял Лум-Лум. – Они оправляются. Мы стрелять не можем.

– Стрелять! – уже ревел майор.

– Господин майор, у нас с ними соглашение! – еще более спокойно настаивал Лум-Лум.

– Вы будете стрелять? – не своим голосом рычал майор.

• v– Нет!

Повисла очень короткая пауза, и майор заговорил снова, но на сей раз тоже спокойно, сдержанно.

– Имя? – кратко спросил он.

– Айала! – подсказал голос Миллэ.

– Легионер Айала, приказываю вам стрелять по неприятелю,– отчеканил майор негромким голосом.

– Не могу, – ответил Хозе.

– Имя? – спросил майор.

– Незаметдинофф,– подсказал голос Миллэ.

– Легионер Незаметдинофф, приказываю вам стрелять по неприятелю.

– Нет.

Еще двое ответили так же кратко. Последним отвечал Лум-Лум.

– Убирайся вон, грязный верблюд! – с расстановкой сказал он. – Кажется, вы, господин майор, знаете по-арабски? Так слушайте хорошенько. Я вам говорю: «Наалдын забро о’мок». Это очень оскорбительно для вашей матери, сударь.

– Великолепно, – преувеличенно корректно и глухо сказал майор. – Я пришлю в пост номер шесть смену. А вы, Миллэ, оставайтесь здесь! Оружие отобрать! При малейшей попытке к бегству вы стреляете.

– Слушаю, господин майор! – ответил Миллэ.

Вскоре майор прошел мимо моего укрытия. Я вылез

и бросился в пост.

Я услышал короткий револьверный выстрел и крики. Это избивали Миллэ. Он лежал на земле, окровавленный.

Его колотили руками и ногами куда попало. Неза-метдинов, голый по пояс, плясал у него на животе. Лум-Лум, в одних исподниках, бил его ногами под подбородок. Миллэ тяжело и глухо стонал и все тянулся к своему револьверу, который валялся, на земле в двух шагах.

В азарте меня приняли за караульного, который пришел арестовать их. Кто-то даже ударил меня, и Миллэ оставили в покое.

Все стояли красные, возбужденные. Незаметдинов дрожащими руками скручивал цигарку. Тут я увидел, что Пепино лежит на земле в луже крови и рвет на себе шинель.

– Миллэ выстрелил в него.

Пуля попала Пепино в грудь. Кровь била из раны и изо рта.

В ходу сообщения послышались шаги. Прибежал лейтенант Рейналь.

– Что вы наделали, дураки?! – кричал он в ужасе.– Что вы наделали?!

Лум-Лум тяжело дышал.

– Черт же их принес, когда не ждали, – сказал он. – Я, вот видите, даже штаны снял, – извините мое неуважение, господин лейтенант. Вошь очень докучает. Грелись на солнце. Ну, немцы, конечно, не стреляют. Они в отхожем сидят, а мы греемся на солнце. Ждем Самовара с вином. Принес? Вот хорошо! Давай...

Он схватил баклагу и стал пить из горлышка. Кар-менсита тоже выпил, и ему сразу стало грустно. Он молча опустил голову и прислонился к стене.

– Да. Значит, пришли наши любимые начальники, увидели нас в таком облачении и сейчас же подарили каждому по пятнадцати суток ареста, – продолжал Лум-Лум. – Я поблагодарил от имени академии. Тогда майор взъелся: «Месяц! И одеваться немедленно!» Тут, я тебе скажу, старик Самовар, – а вы извините, господин лейтенант, – мне стало смешно все на свете. Я говорю ему: «Зачем одеваться? Погода жаркая. Мы вошь сушим. Садитесь с нами». Майор озверел. Он хватается за револьвер. Миллэ тоже. Они за оружие – и мы за оружие! Такого они еще не видели. Они привыкли иметь дело с баранами и испугались.

– Эх, рюско, если бы ты хоть видел эти рожи! – перебил Карменсита. – Я даже не понимаю: ведь в бою они храбрецы, а тут у них сразу животы ввалились.

– Ну конечно! Дурак, ведь это бунт. Для них это опаснее войны. Майор видит – дело плохо, и пробует смеяться. В это время он заметил, что немцы оправляются в отхожем месте. Он задумал соблазнить нас этой интересной добычей и кричит: «Дурачье! Немцы вам зады показывают, а вы любуетесь и не стреляете?! Кто мне подсунул таких легионеров? Это не Легион! Это Армия Спасения!..»

– Ладно! —перебил я Лум-Лума. – Остальное я слышал. Что будет дальше?

t

– Дальше все пойдет, как полагается. Мы выпустили майора живым, и этого он нам не простит. Он нас расстреляет. И правильно! Мы достойны презрения! И я первый. Надо было переправить его на тот свет, в обитель праведных. Он бы теперь находился в гостях у господа бога и забыл про нас. А тут еще эта падаль Миллэ! Он стоял здесь со своей кукушкой в руках и дрожал. Меня это взбесило. «Чего ты дрожишь! – я говорю. – Страх ударил тебе в грудь и у тебя открылся желудок? А где твое сердце?» И при этом я как-то незаметно вклеил ему пару каштанов в рыло. А эти дураки обрадовались и стали его убивать. Конечно, весело! Но он выстрелил и попал в Макарону. Что, больно тебе, старик?

Пепино стонал. Его короткие стоны были похожи на всхлипывание.

– Что же ты плачешь? – ласково сказал ему Лум-Лум.

Переведя глаза на лейтенанта и на меня, он добавил!

– Он плачет, этот чудак, как будто он только рождается на свет божий и ему еще предстоит жить и жить!

Я сделал Пепино перевязку. Он впал в забытье.) Миллэ лежал неподвижно. Он в перевязке не нуждался. Он был мертв.

Мы переглянулись с лейтенантом.

– Бегите! Бегите, идиоты! – сказал я. – Бегите, пока не поздно!

Но было поздно. Аннион с револьвером в руке уже стоял у входа в нашу яму. Позади него, хлопая ремнями и стуча прикладами, топтался взвод.

– Смирно! – заревел Аннион. – Одеваться!

Люди стали одеваться. Аннион точно впервые увидел меня.

– Вы здесь, русская дрянь?! – закричал он. – Вы здесь? Я уверен, что это все ваши штучки! Все русские сволочи!

– Закройте отверстие, Аннион! – негромко сказал Лум-Лум. – Этот русский здесь ни при чем! Он только что пришел из штаба.

– Этот русский здесь ни при чем, – повторил лейтенант. – Пошлите за носилками.

Люди оделись. Они стояли, растерянно улыбаясь. Когда унесли Пепино и Миллэ, Аннион разместил в посту смену и приказал одному из караульных забрать винтовки арестованных. Затем он скомандовал:

– Вперед, шагом марш!

Только тогда все наконец поняли, что произошло непоправимое, конец жизни близок и ничего, сделать нельзя.

Было мгновение, когда люди, казалось, дрогнули.

Как-то слишком растерянно переглянулись они между собой. Кто-то вздохнул слишком тяжело.

Но Лум-Лум поднял глаза и рассмеялся. Все, в том числе и конвойные, были потрясены. Ободранный, грязный, обросший, завшивевший Лум-Лум выпрямился и встал впереди кучки обреченных бунтовщиков, как упрямый боец, как вожак.

Неожиданно для всех и для самого себя я очутился среди арестованных. Идти было недалеко: майор распорядился посадить всех до суда в пустую каныо в первой линии. Затем пошла телефонная трескотня и начались приготовления к суду.

Суд должен был заседать тут же, в траншее, в большой канье, где раньше жили пулеметчики.

Солдаты стали собираться к нашему помещению, но на часах стояли жандармы, спешно вызванные из деревни.

Я лежал в глубине каньи на соломе, никто меня не видел, обо мне забыли. Остальные сидели на земле у входа. Они смотрели на свет с жадностью зверей, запертых в клетку, и молчали. Мне надоело лежать в темноте, я тоже выполз. Тогда меня увидел майор. Он первый обратил внимание на то, что я был при оружии: винтовка точно приросла к моим рукам, я не заметил, что притащил ее с собой в помещение смертников.

– Кто позволил назначить этого русского в караул? Конечно, мсье Рейналь? Этого еще не хватало! Марш отсюда! В пост номер шесть! Живо!

Избавленный от роли подсудимого, я на суде все же присутствовал: нужен был переводчик для Незаметди-нова.

Работы переводчику было немного. Кивком головы Ахмет Незаметдинов подтвердил свое имя и фамилию, кивком утвердительно ответил на вопрос о виновности. Так же вели себя и остальные. Доставленный на носилках Пепино Антонелли ничего не ответил – он был почти без сознания. Говорил один Лум-Лум.

Как будто не слыша окриков и угроз председателя, он заявил:

– Я вам советую расстрелять меня.

– Никто не нуждается в ваших советах. Можете быть спокойны, вы будете расстреляны! Обещаю вам.

– Правильно сделаете, господин майор! Я был бараном. Теперь я волк! Если вы не расстреляете,меня, я пойду по всем полкам дивизии и буду объяснять солдатам, что нельзя быть баранами и бунтовать из-за отпусков, из-за плохой пищи или жалованья. Надо бросать войну! Пусть воюют те, кто на ней богатеет!

– Молчать! – орал майор.

– Если хотите, чтобы я молчал, расстреляйте меня поскорей. Бить я хочу только своего настоящего врага. Когда я его поймаю, я буду держать его левой за кадык, а правой буду крошить ему башку. Он не только загнал меня в гнилую яму, где меня едят вши. Он давно прикрутил фитиль солнца над моей головой!

Майор орал и топал ногами, но Лум-Лум говорил спокойно, уверенно и четко. Его не сумели остановить, даже когда он в конце своей речи обратился ко мне:

– Ты потом расскажи всем, старик, как мы жили, как мы воевали и как нам дали по двенадцати пуль на завтрак, едва мы стали наконец кое-что соображать.

– Убирайтесь вон! – заорал на меня майор.—Какого черта вы тут торчите? Кто вас пустил сюда?

8

Их повели на расстрел утром, часов в десять. Солнце уже грело вовсю. На деревенском кладбище сенегальцы и спаги кипятили в кухонных бачках белье. Подштанники сушились на крестах. Бронзовые силачи из Ма-греб-Эль-Аска и черные гиганты из Судана и Сенегала валялись на солнце.

Все повскакали с мест, догадавшись, зачем выстраивается в каре батальон легионеров.

Осужденные шли гуськом. Впереди на носилках несли Пепино Антонелли. Последним шел Лум-Лум. Он спокойно и равнодушно посматривал по сторонам. Увидев меня издали, он приветливо кивнул мне головой.

Трубачи заиграли «Встречу», как по уставу полагается президенту республики и солдату, ведомому на казнь....

Майор Андре палкой счищал грязь с ботинок.

На минуту осужденных заслонил небольшой холмик, стоявший между нами и кладбищем.

Внезапно в воздухе зажужжал снаряд. Он приближался долго и разорвался у кладбища. Из-за холма донеслись крики.

Батальон стоял под ружьем. Трубачи играли «Встречу».

Шли минуты, но осужденные не появлялись. Майор Андре послал Анниона узнать, в чем дело.

Аннион вернулся шатаясь. Он был бледен, у него тряслись руки, зубы стучали.

– Несчастье, господин майор! Беда! – сказал он.– Двое бежали.

– Где Бланшар? – не своим голосом крикнул Стервятник.

– С-с-скрылся, господин майор! Бежал! Двое жандармов разорваны. Двое приговоренных и носильщики ранены! Бланшар и Незаметдинов скрылись.

Бешенство, ярость, исступление овладели командиром батальона. Всегда медлительный, непроницаемо молчаливый, он визжал, как истеричка:

– Погоню! Живо! Оцепить! Найти!

Растерянность майора передалась остальным офицерам и сержантам. Они без толку бегали взад и вперед по площадке.

Трубачи, которым не приказывали дать отбой, по-прежнему играли «Встречу».

Мы стояли в рядах, затаив дыхание, и считали секунды.

Сержанты побежали на кладбище. Но там беглецов не оказалось. Никто ничего не знал. Все были заняты суданцем, моим приятелем Ками-Мусса, который лежал на земле, выпучив глаза, и кричал—он был тяжело ранен.

Привели Пузыря и Карменситу. Они были ранены в йоги. К столбам их пришлось привязывать...

Но посланные за Бланшаром и Незаметдиновым вернулись ни с чем. Растерянность продолжалась.

Пузырь все время, до самого залпа, не переставая кричал по адресу майора ругательства:

– Ты свинья и дитя свиньи! Ты Стервятник! Ты сам падаль! Ты навоз!

Пепино был расстрелян на носилках – их поставили вертикально.

Казалось, все кончено. Сейчас будет дефиле перед телами расстрелянных и нас наконец отпустят. Внезапно все взгляды устремились на холмик. Ведомый за руки двумя жандармами, показался Незаметдинов. Трубачи яростно заиграли «Встречу». Изорванная куртка татарина и здоровенный синяк под,глазом у одного из жандармов свидетельствовали, что взять беглеца было нелегко. Он шел быстро, точно торопился скорей кончить дело. Войдя в каре, он направился прямо к врытому в землю столбу.

Уже упал и Незаметдинов, а Лум-Лума все не вели.

«Неужели поймают? Неужели поймают?» – с замиранием сердца думали мы.

– Черта с два они его поймают, – сказал кто-то.

– Теперь всю дивизию перероют.

– Всю жандармерию и конных стрелков теперь на ноги поставят.

– Хоть на голову!

Было жарко. Было душно. Было душно смотреть на четыре трупа и ждать пятого. Было душно ждать смерти Лум-Лума.

Солнце было в зените, когда нас увели с площадки, так и не дождавшись его. Взбешенный майор не захотел выступать впереди своего батальона, он быстро свернул в переулок, едва мы обогнули кладбище.

– Продолжение в следующем номере, – буркнул кто-то в рядах.

– Если поймают...

Весть о том, что в Легионе смертник бежал из-под расстрела, облетела деревню в один миг.

В домах, в кабаках, на солдатских квартирах люди бились об заклад, что беглеца не поймают, гадали в орел и решку, яростно кидали кости из кожаных стаканов.

Моди Асса-Конт, парень из сенегальской части, говорил, стуча громадным черным пальцем по прикладу своей винтовки:

– Значит, Лума-Лума дорога через смерть не лежи. Она теперь долго живи. Лума-Лума теперь кого-кого большой неприятность делай.

Беглеца не нашли за весь день.

Когда прошло еще три дня и поиски продолжали оставаться безрезультатны, нам стало легче дышать: теперь уж он далеко.

Моди Асса-Конт разводил руками:

– Моя скажи: значит, ему дорога через смерть не лежи.

Примерно через неделю в речке нашли утопленника. Мы бросились всем взводом опознавать его. Это оказался ван дер Вааст. Таможенник почему-то утонул голым. Зюльма лукаво улыбалась: она что-то знала.

Моди Асса-Конт упрямо твердил свое.

– Нет, – говорил он, – Лума-Лума дорога через смерть не лежи. Она теперь долго живи. Она еще кого-кого большой неприятность делай.

Голицыно, 1935

Приношу благодарность Екатерине Семеновне Алмазовой и Моисею Петровичу Лейдерману. Своими воспоминаниями, архивными материалами, фотографиями и документами они помогли мне в работе над этой повестью.

В. Ф.

ПРОЛОГ

(

лужебная командировка привела меня в Молдавию. Я провел там несколько месяцев в разъездах, но часто я подолгу бывал в Кишиневе. В этом городе у меня есть старинный знакомый – Семен Дмитриевич Брагуца. Теперь он занимает пост, в правительстве республики, но я знавал его давно, еще до войны, когда он был директором агрономического института в Тирасполе.

В доме Семена Дмитриевича, где всегда бывает много народу, я обратил внимание на некую неразлуч: ную троицу. В^ центре была удивительно красивая молдаванка лет двадцати семи. С ней приходил ее муж, весельчак украинец с озорными глазами. Он был в нее влюблен. Это было видно по тому, как он на нее смотрел, как он над ней подшучивал, как он подстерегал минуту, когда она отвернется, и быстро прикладывал к ее руке ложечку, только что вынутую из горячего чая, и умолял, глядя на нее виноватыми глазами:

– Катю, посмотри на меня!

Она же бросала на него строгий взгляд и негромко приказывала:

– Цыть, гайдук!

Но ее строгость не могла обмануть никого: если бы «гайдук» оставил ее в покое, она вряд ли чувствовала бы себя счастливой. Это тоже было видно всякому.

Семен Дмитриевич любил их обоих отцовской любовью. Едва красавица повышала голос на своего влюбленного мужа, Семен Дмитриевич рычал на него:

– Гудзенко-о-о! Не чепляйся до бабы!

И тот торопливо клялся:

– Не буду! Не буду, дядя Семен! Ось крест, бил fame николы сроду не буду!

Однако тут же опускал ложечку в чай.

В троицу входил еще и брат красавицы, молодой человек лет двадцати пяти.

Они были, все трое, земляки Семена Дмитриевича, из одного с ним села. Молодая красавица работала в ЦК комсомола, ее муж был директором винодельческого совхоза, а брат недавно окончил университет, учился в аспирантуре, и, как мне однажды сказала жена Бра-гуцы, профессора сулили ему большую ученую будущность.

Семен Дмитриевич относился к нему с необычайной нежностью, которую пытался – правда, безуспешно – прикрыть то напускной суровостью, то даже некоторой иронией. Он, например, нередко называл Митю «муж науки», отчего молодой человек мгновенно краснел до ушей. А Семен Дмитриевич, даже не глядя, знал, что тот покраснел, и безжалостно донимал его:

– А чего ж тут, Митя, краснеть? Совсем тут даже краснеть нечего. Конечно, ты еще пока только аспирант, но будешь доктором наук.

Меня самого удивляло безотчетное любопытство, которое вызывали во мне этот молодой человек и его сестра. Когда я был в Бессарабии лет тридцать тому назад, во время гражданской войны, они еще не появлялись на свет божий. И все-таки где-то я видал широкие скулы этого молодого человека, несколько грубоватые черты его лица. И сестру его я тоже встретил как будто не впервые: мне были знакомы ее бархатные глаза, её высокий лоб, мягкий рот с нежным темным пушком на верхней губе. Где-то я слышал этот низкий, мягкий голос...

Я сказал об этом Брагуце. Он только усмехнулся.

– Нигде вы их сроду не видели. Они самые обыкновенные молдаване из Петрешт. А фамилия их Сурду. Вам это ничего не говорит?

– Сурду? Сурду, вы сказали? Как это – ничего не говорит? – воскликнул я. – Может, они дети Георгия Сурду и/Марии?

– А вы откуда знаете Георгия и Марию? – с изумлением спросил Брагуца.

– Они живы?

– Нет их в живых! – с грустью ответила жена Бра-гуды, Анна Ивановна, и прибавила: – Они погибли при трагических обстоятельствах. Но все-таки откуда вы их знали?

• Я рассказал, что в первую мировую войну мы с Георгием Сурду были в одной роте и я его очень живо помню: высокий, худой, черный, как жук, и широкоскулый. Он носил старую шинель не по росту, руки торчали из рукавов и казались необыкновенно длинными.

Семен Дмитриевич рассмеялся:

– Правильно! Портрет верен. Он же такой был бедняга! Такой несчастный!..

Вот уж что верно, то верно. Сурду был человек очень несчастный... Я увидел его впервые в тысяча девятьсот пятнадцатом году в Новгороде-на-Волхове, в запасном батальоне. Ему было страшно трудно. По-русски он еле понимал и жил непостижимой жизнью человека, не знающего, чего от него требуют. Унтер выходил из себя, ругал его поганой бранью, толкал и пихал кулаками.

Я был единственным человеком, с которым Сурду мог общаться. Мое детство прошло на Украине, в деревне, наполовину украинской, наполовину молдавской: отец служил там агрономом у помещика. Мы объяснялись с Сурду на обоих языках, и он сразу привязался ко мне. Он не отходил от меня ни на шаг, счастливый тем, что кончилось горькое одиночество, в котором он жил с самого начала войны на фронтах, в госпиталях, в запасных батальонах, в отрядах пополнения и снова на фронтах. Сурду все приставал ко мне с расспросами: почему война, отчего война, из-за чего война? Он часто с сокрушением повторял, что сам-то он, конечно, человек темный, но как же это грамотные недоглядели и допустили, чтобы произошло такое несчастье, чтобы люди убивали, калечили и разоряли друг друга и – это самое главное – чтобы во всем этом заставляли участвовать неграмотных, которые даже не знают, из-за чего все началось? Он был настолько забит, наивен и прост, что меня иногда охватывало чувство вины перед ним за всех грамотных людей.

Осенью 1916 года мы попали в одну роту под Двинском. Некоторое время провоевали благополучно, а в конце декабря выдался сумасшедший день, немец положительно неистовствовал. Разорвался снаряд, осколок попал в солдата, который прятался за спиной Сурду. Солдат был уже человек немолодой, совершенно измученный и нередко производил впечатление полоумного. Осколок попал ему в грудь, солдат свалился, его стоны были похожи на всхлипывания, и Сурду спокойно сказал ему по-украински:

– Чего ж ты, глупый, плачешь? Ты ж уже отвоевался. Что ты плачешь?

Но в эту минуту Георгий и сам упал: разорвался новый снаряд, осколок попал ему не то в бедро, не то в низ живота, кровь хлынула обильно.

Сурду увидел, что пришла наконец его смерть. Он встретил ее просто. Я положил его голову к себе на колени. Больше я не мог сделать для него ничего. Садилось солнце, тень опускалась Георгию на глаза, как грустное прощание.

Внезапно прибежали санитары. Они быстро уложили обоих раненых на носилки и унесли. Но Георгий уже не чувствовал этого. Он был без сознания.

Неужели он выжил?

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава первая

В середине ноября 1917 года, тотчас после Октябрьской революции, партия направила меня на работу в Бессарабию. Остановились на мне опять-таки благодаря моему знанию молдавского языка.

Бессарабия была краем нищих крестьян, и эти нищие крестьяне, по темноте своей, очень сытно кормили помещиков и кулаков.

Ленинский земельный закон потряс молдавскую деревню.

Раздел земли мы начали в декабре, и проходил он в боевом темпе.

Но помещики и буржуазия тоже не дремали. Они задумали отторгнуть Бессарабию от России и присоединить к Румынии. Организация, которая взяла на себя хлопоты по этому делу, называлась «Сфатул-Церий» – «Краевой Совет». Она действовала энергично.

Шестого января 1918 года из Киева прибыл, эшелон трансильванских румын. Во время империалистической войны они служили в австрийской армии и в России попали в плен. Их содержали в лагере под Киевом. На

Украине власть была тогда в руках пресловутого Петлюры. Лидеры «Сфатул-Церия» легко с ним сговорились. Он якобы отпустил пленных румын по домам, но этим «репатриируемым» дали оружие, и когда эшелон проезжал Кишинев, им внезапно приказали захватить вокзал.

Все это произошло ночью. А к утру мы заставили их сложить оружие.

Операцией руководил Григорий Иванович Котовский, великий мастер внезапного и смелого удара.

Я встретил его впервые едва ли не в самый день моего приезда в Кишинев, во «Дворце Свободы», как тогда называли горсовет. В помещении было полно народу, стояла невообразимая и шумная сутолока. Внезапно все стихли, все точно затаили дыхание, и мы увидели Котовского. *

Его имя уже тогда было окружено романтической славой.

– Котовский работал в военной секции исполкома. Там было немало людей, имевших военный опыт: они все-таки воевали с четырнадцатого года. Но командиром стал Котовский, хотя он-то прослужил в армии всего каких-нибудь три месяца.

Когда на кишиневском вокзале высадились вооруженные трансильванцы, туда прибыл Котовский.

Трансильванцы хотя и вошли в город, но под конвоем, в качестве наших пленных.

Однако весь город уже знал, что в доме помещика ХерЦа – кажется, на Садовой – все-таки разместился, пока еще негласно, штаб будущей оккупационной румынской армии. А у нас всего только и было, что три тысячи бойцов. Ждать подкрепления было неоткуда: между нами и революционной Россией лежала петлюровская, а затем гетманская Украина.

Нашим войскам пришлось оставить Кишинев. В пасмурное, сырое и желтое утро тринадцатого января в город вошла румынская королевская армия.

Вскоре в Кишиневе собрался крестьянский съезд. Подготовили его мы, выборы провели мы, но открыть его нам уже не пришлось, – открыл «Сфатул-Церий». Правда, делегатов пересортировали: украинцев и русских не пустили, оставили только молдаван, очевидно желая сыграть на их национальных чувствах.

Епархиальный дом, где съезд заседал, был оцеплен войсками, во всех коридорах шныряли полицейские, за каждой дверью торчали сыщики. Посторонним вход был строго воспрещен. Но благодаря одному очень молодому члену нашей организации, Сереже Голикову, мы знали все, что там происходило.

Сережа был студентом Московского университета, но в тот бурный год события помешали ему уехать учиться. Он жил в Кишиневе в качестве репетитора у кого-то из заправил «Сфатул-Церия».

У Сережи была приятная внешность, он чудесно играл на рояле, пел романсы приятным баритоном, лихо танцевал мазурку, и его хозяева были уверены, что ничем на свете он не интересуется, кроме гимназисток старших классов.

Сережа умел пробираться всюду. Для него, при его связях и знакомствах, не существовало закрытых дверей. Пробрался Он и на крестьянский съезд.

– Ничего они, подлецы, с народом не сделают! – говорил он нам потом. – Народ ухватился за ленинские лозунги, он требует землю! Вы бы посмотрели картинку!– прибавил он. – Выступает некий благодетель из «Сфатул-Церия» и битых два часа бубнит, что молдаванам с русскими не по дороге. Он даже сказал, что Бессарабия должна отколоться от России и что в самой России советская власть больше трех недель никак не продержится. Битых два часа он бубнил и бубнил на эту тему. Но как только кончил, подымается на трибуну какой-то делегат молдаванин, на вид неказистый, хромой, и весьма простодушно заявляет: «Если, говорит, это правда, что в России советская власть кончится через три недели, то почему вы хотите отойти от России? Вы, может быть, хотите тут у нас, в Бессарабии, советскую власть объявить, если там она кончится? Только я думаю, вы что-то плутуете, вы хотите нас обмануть. Пока что мы знаем, что в России мужики получают помещичью землю, и мы хотим того же. А от вас нашему брату, видать, никакой пользы не будет. Только что полиция у вас другая. А в этом мало радости. Нам земля нужна. Давайте будем землю делить! А не хотите – нам Ленин поможет!»

Каково? Все стали бить в ладоши и топать ногами. Вы бы посмотрели эту картину! Сто шестьдесят молдаван, которых заставляют сидеть, и молчать, и не курить, и не говорить, и не кашлять, а только слушать и поддакивать,– и вдруг такое! А на оратора на этого вы бы поглядели: рваная солдатская шинель, взлохмаченные волосы, говорить не умеет, тянет душу, кашляет, сморкается в кулак, – но ведь какое сказал?! «Давайте землю делить!» И – «Ленин»! И прямо румынам в глаза!