Текст книги "История Италии. Том II"

Автор книги: Сергей Сказкин

Соавторы: Инна Полуяхтова,Светлана Грищенко,Л. Лебедева,Владимир Невлер,Валериан Бондарчук,Каролина Мизиано,Кира Кирова,Цецилия Кин,Ирина Григорьева,Зинаида Яхимович
сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 46 страниц)

Соглашение о совместных действиях было достигнуто также между Анниккьярико и карбонариями южной Апулии. Анниккьярико вступил со своим отрядом в организацию «Решительных», которая отныне получила дополнительное название «Юпитер-Громовержец». Вскоре Анниккьярико возглавил все тайные вооруженные организации в районе Teppa д’Отранто, объединившие усилия для борьбы с воинствующими кальдерариями. Анниккьярико, также принятый в 1817 г. в карбонарское общество, отстаивал весьма радикальные взгляды. Он относился враждебно к местным крупным землевладельцам, захватившим большие участки общинных земель, призывал к организации восстания против бурбонской монархии и к провозглашению республики^[158].

В целом предпринятая Канозой в 1816 г. попытка разгромить неаполитанских карбонариев потерпела полную неудачу, вызвав лишь приток новых сторонников в ряды карбонарского движения.

Масштабы карбонарского движения и его влияние в период Реставрации непрестанно росли. Общество проникало во все провинции Неаполитанского королевства, карбонарские венты были созданы в десятках и сотнях городов и селений.

^{Копия удостоверения члена тайной прокарбонарской организации «Решительные Юпитера-Громовержца»}

В итоге карбонарское движение на Юге приобрело (и в этом состояла его отличительная черта) более массовый характер, чем в любой другой части Италии. Итальянские исследователи полагают, что в период наибольшего распространения карбонаризма численность его вент определялась весьма внушительной для того времени цифрой в 200 тыс. членов, а размеры так называемой «карбонарской толпы», или «массы» (т. е. городских ремесленников, простолюдинов и особенно крестьян, находившихся под влиянием карбонариев), были еще больше^[159].

Однако, несмотря на массовый характер карбонарского движения, в течение ряда лет усилия его сторонников подготовить открытое выступление с целью завоевания конституции сводились на нет не только из-за отсутствия авторитетного общенеаполитанского руководящего центра, способного придать единое направление действиям заговорщиков, но и потому, что даже в рамках провинций карбонарское общество страдало от недостаточной организованности и сплоченности отдельных вент, слабо дисциплинированных и сохранявших предельную самостоятельность. Попытка карбонариев Салерно (чья вента формально считалась с 1817 г. высшей среди всех вент Юга) добиться координации действий карбонариев нескольких провинций также не принесла ощутимых результатов. Вследствие этого решение о всеобщем выступлении откладывалось от года к году.

Тем временем убеждение в необходимости введения конституционных порядков в Неаполе успело прочно утвердиться также среди части верхов королевства, среди состоявших ранее на службе у Мюрата чиновников и особенно высших офицеров, которые, сохранив в годы Реставрации руководящие посты в армии, были тем не менее настроены оппозиционно к Бурбонам, желая ограничить их абсолютизм и добиться независимости королевства от Австрии. Такие выдвинувшиеся при Мюрате генералы, как Пьетро Коллетта, Микеле Караскоза и другие, склонялись к принятию весьма умеренной конституции (подобной французской хартии 1814 г.), надеясь, что господство в верхней палате позволит им стать подлинными правителями королевства. Большинство умеренно настроенных генералов-мюратистов отвергало революционные методы борьбы и относилось с настороженностью и недоверием к карбонарскому движению – как ввиду распространения в нем радикально-демократических идей, так и потому, что карбонарии выступали за введение испанской конституции 1812 г., оставлявшей мало надежд на возможность олигархического правления, к чему в сущности стремились мюратисты. Когда в начале 1820 г. руководители карбонариев, побуждаемые растущим давлением на них рядовой массы заговорщиков (возбужденных известиями об успехах начавшейся в январе революции в Испании и раздраженных собственным бездействием), обратились к самому заслуженному из мюратистских генералов – Гульельмо Пепе (получившему в 1813 г. от Мюрата звание маршала и титул барона) – с предложением возглавить карбонарскую революцию, последний ответил отказом. Этот наиболее решительно настроенный генерал строил собственные планы чисто военного путча с целью вынудить короля ввести нужную мюратистам конституцию и обеспечить захват власти в стране группой высших офицеров. Вместе с тем Г. Пепе допускал возможность использовать карбонариев в собственных целях, установив над ними контроль провинциальной милиции, значительная часть которой находилась фактически в его подчинении, чтобы тем самым помешать возможному расширению движения^[160].

Победа революционных войск в Испании, заставивших короля восстановить ранее отмененную им конституцию 1812 г., побудила неаполитанских карбонариев ускорить подготовку выступления. Попытка привлечь на свою сторону генералитет в общем не удалась, зато карбонарии, по свидетельству руководителей заговора, добились того, что младшие офицеры некоторых полков, расквартированных в ряде городов близ Неаполя (Аверсе, Ночере, Ноле) и в самой столице, дали обещание поднять солдат и прийти с ними на помощь заговорщикам^[161]. В конце июня в городе Авеллино состоялось совещание представителей карбонарских вент почти всех провинций королевства, решившее начать восстание в первые дни июля.

Инициативу выступления взяли на себя (вероятно, опередив установленный срок) карбонарии города Нолы (примерно в 30 км от Неаполя). В течение нескольких месяцев перед выступлением аббат Луиджи Миникини, энергичный руководитель местной карбонарской венты «Муций Сцевола», вел усиленную пропаганду среди военных расположенного здесь полка «Бурбонская кавалерия».

1 июля был день святого Теобальда, которого карбонарии считали своим покровителем. В ночь с 1 на 2 июля карбонарии и солдаты во главе с Миникини и офицерами М. Морелли и Дж. Сильвати подняли знамя революции. Покинув Нолу, отряд, состоявший примерно из 150 человек, двинулся к городу Авеллино, куда вступил 3 июля в сопровождении нескольких сотен присоединившихся к нему по пути карбонариев и военных. Командующий войсками городского гарнизона подполковник Де Кончили, умеренно настроенный офицер мюратистской формации, вынужден был присоединиться к восставшим.

^{Джузеппе Сильвати}

^{Микеле Морелли}

Известие об этих событиях быстро распространилось по Югу и вызвало немедленное восстание карбонариев и буржуазной провинциальной милиции сначала в соседних районах, а затем и во всех провинциях королевства. Часть правительственных войск, посланных из Неаполя на усмирение карбонариев, присоединилась к восставшим. Когда успех восстания стал совершенно очевидным, генерал Г. Пепе решил примкнуть к нему; он самовольно покинул столицу с тремя полками неаполитанского гарнизона, привел их 6 июля в Авеллино и принял здесь командование над всеми силами восставших. Таким образом, отчасти был прав современник, усматривавший особенность неаполитанской революции в том, что здесь «армия последовала за народом, а не народ за армией, как в Испании»^[162]. Почувствовав свое бессилие перед начавшимся восстанием, король вынужден был уступить и согласиться на введение конституции (на базе испанской конституции 1812 г.) и созыв парламента. 9 июля присоединившиеся к революции войска во главе с Г. Пепе, отряды провинциальной милиции и тысячи карбонариев с сине-черно-красными знаменами (олицетворявшими дым, уголь и пламя карбонарских костров) вступили в Неаполь и прошли торжественным строем по улицам столицы. Было образовано новое правительство, состоявшее целиком из мюратистов (к их числу принадлежали возглавившие вскоре правительство граф Дзурло и герцог Кампокьяро), и приняты меры для проведения выборов в парламент.

Так в считанные дни победила бескровная карбонарская революция, не встретившая в сущности сопротивления властей. Ее успех объяснялся не только слабостью реставрированной бурбонской монархии, но и тем, что почти все имущие слои королевства либо активно поддержали революцию, либо отнеслись к ней доброжелательно; что же касается крестьянства, то оно заняло выжидательную позицию, не проявив во всяком случае никакой враждебности к конституционному движению. Поэтому революция пошла именно по тому пути, о котором мечтали все, жаждавшие введения конституции. «Великая политическая реформа проведена так, что ни одна из социальных гарантий не была уничтожена, нарушена и не подвергалась угрозе», – с удовлетворением писала в первые дни после победы революции газета «Амико делла Коституционе»^[163]. Испанская конституция, ставшая популярнейшим лозунгом и символом перемен, казалось, объединила всю разноликую массу участников июльского восстания. Однако за внешними проявлениями гармонии и всеобщего энтузиазма скоро обнаружились острые и трудные проблемы.

Хотя Фердинанд I Бурбон поклялся на Евангелии в верности конституции, согласие короля с конституционными преобразованиями, которое неаполитанские конституционалисты в своих политических расчетах рассматривали как важнейшее условие упрочения и дальнейшей консолидации нового режима, было чисто внешним. Лидеры конституционалистов неустанно восхваляли испанскую конституцию как некое идеальное сочетание «прав народов и прерогатив монархов», как новый «истинный договор между королем и народом», позволяющий династии опираться на признание и волю всего населения^[164]. Для престарелого же короля, ненавидевшего все связанное с революцией, было совершенно неприемлемо ограничение его власти, особенно такой конституцией, как испанская, фактически отстранявшей монарха и стоявшие за ним силы от власти и сводившей на деле прерогативы короны до минимума. При первой же представившейся возможности король через своего посла в Вене сообщил австрийскому императору и Меттерниху, что он ввел конституцию и поклялся соблюдать ее против собственной воли, «с петлей на шее», под угрозой вооруженного насилия, и умолял Австрию и Англию спасти его^[165]. Такая позиция короля таила в себе тяжелые последствия для нового режима в международном плане.

^{Вступление конституционных войск в Неаполь 9 июля 1820 г.}

Обнаружились противоречия и в лагере самих конституционалистов. Мюратисты, захватившие благодаря революции высшие правительственные и военные посты, проявляли в отношении карбонариев все большее отчуждение, поскольку видели в них воплощение опасных революционных порывов, чуждых их умеренности. Поэтому они хотели полностью подчинить себе карбонарское общество и только из боязни вызвать новый взрыв не прибегли к полному разоружению нескольких тысяч карбонариев, остававшихся в Неаполе. Опасения мюратистов вызывало растущее влияние карбонариев в провинции и бурное расширение рядов общества^[166]. Карбонарское движение дало возможность выступить единым фронтом против королевской власти очень широкому блоку сил, недовольных существовавшими порядками. Однако после легко достигнутого успеха стало выявляться различие целей сторонников карбонарской организации, обусловленное крайней разнородностью ее социальной базы. Наиболее влиятельные группы ее членов – буржуазные землевладельцы, «благородные», лица свободных профессий, младшие офицеры, священники – не смогли выдвинуть конкретной программы, которая помогла бы сохранить блок социальных сил, временно объединенных в карбонарском движении, и тем самым укрепить базу нового режима. С завоеванием конституции главная цель собственников буржуазного толка была достигнута, и в карбонарском обществе началось размежевание. Провинциальную буржуазию все больше занимали ее специфические экономические проблемы и стремление добиться большей самостоятельности местных органов управления^[167]. Эти задачи она надеялась теперь разрешить в рамках законности, через парламент. Поэтому политическая активность собственнических слоев стала постепенно ослабевать.

Что же касается аграрного вопроса, то после победы революции, упрочившей ее экономические и политические позиции, южная буржуазия, обладавшая теперь значительно более обширными земельными владениями, чем 20 лет назад, в еще меньшей степени, чем в 1799 г., могла выступить инициатором аграрных преобразований, отвечавших нуждам крестьян и способных материально заинтересовать их в активной поддержке нового режима. Напротив, важнейшая забота земельной буржуазии состояла в том, чтобы не позволить крестьянам добиться решения вопроса об общинных землях в свою пользу и оградить крупные земельные владения от всякой опасности. Эти настроения находили отражение в политике карбонарского общества. Уже спустя две недели после вступления конституционных сил в Неаполь сочувственно настроенная к карбонариям газета «Друг конституции» поспешила со всей определенностью заявить: «Аграрные законы отвергаются справедливостью и разумом, и публичная власть не дремлет, стоя на страже прав каждого»^[168]. В программном документе карбонариев Западной Аукании, считавшихся самой радикальной группой карбонарского движения на Юге, раздел, посвященный крестьянству, был сформулирован в нарочито неопределенной форме. В нем лишь говорилось, что «для поощрения почетного занятия сельским трудом… будет оказана поддержка предпочтительно тем, кто нуждается в ней»^[169]. Действительность показала, таким образом, что попытки сближения карбонариев с крестьянством диктовались преимущественно политическим расчетом – стремлением помешать монархии использовать крестьянские массы как орудие борьбы с революцией.

Низшие радикально настроенные круги карбонарского общества скоро стали обнаруживать недовольство правительством, которое они критиковали за намерение ограничить свободу печати и за пассивность в проведении политики реформ, хотя сами эти круги не смогли выдвинуть четкой программы действий. Тем не менее среди них росло чувство неудовлетворенности исходом революции, и это находило отражение как в усилении республиканских настроений в самой карбонарской организации, так и в оживлении деятельности других тайных обществ, стоявших на откровенно республиканских позициях (например, общество «Филадельфов»)^[170]. Стали распространяться в виде печатных изданий документы некоторых карбонарских вент (вроде «Инструкций» венты «Свободные пифагорейцы»), содержавшие призыв к карбонариям «спасти родину от угнетения», ниспровергнуть трон, «воздвигнутый фанатизмом и честолюбием, и прогнать с него чудовище, которое оскорбляет все сущее»^[171].

Правительство отвечало на активизацию демократических и республиканских сил упреками в демагогии и подрыве единства нации и обвинениями в том, что, безрассудно разжигая политические страсти, эти силы увлекают страну в пропасть «анархии», что создает в свою очередь угрозу иностранной интервенции. Внутриполитическая обстановка еще более осложнилась из-за событий в Сицилии, где развитие революции приняло иной характер, чем в материковой части королевства, вследствие особой расстановки социальных сил и стремления части сицилийцев к независимости.

В первые годы Реставрации неаполитанское правительство старалось обуздать могущество сицилийских феодальных баронов, главных носителей сепаратистских настроений, мечтавших о восстановлении конституции 1812 г., которая позволяла им совместно с церковной верхушкой контролировать через палату пэров управление островом. Проведя юридическую отмену феодализма, лишившую баронов некоторых привилегий, правительство Бурбонов стало одновременно покровительствовать буржуазным элементам, отдавая им предпочтение при подборе чиновников в реорганизованные административные и судебные органы^[172]. Такой курс неаполитанских властей встречал сочувствие сицилийской буржуазии (особенно в более развитой восточной части острова) и несколько смягчал ее отрицательное отношение к другим непопулярным мерам правительства, особенно к его налоговой и таможенной политике. Зато глубокое недовольство охватило аристократию, а также сельские и городские низы (особенно в Палермо), жестоко страдавшие от нищеты и безработицы, вызванных аграрным кризисом и упадком промышленного производства. Поэтому революционные выступления, вспыхнувшие в отдельных районах Сицилии, были неодинаковы по своему характеру и движущим силам.

Центром восстания стал Палермо, где городские низы, ремесленники и рабочие после ожесточенного боя с королевскими войсками 17 июля овладели городом и, отвергнув намерение группы баронов провозгласить сицилийскую конституцию 1812 г., поддержали лозунг введения испанской конституции 1812 г. и признания государственной самостоятельности Сицилии как независимого королевства, в котором правил бы, однако, представитель династии неаполитанских Бурбонов. Образованное восставшими временное правительство направило в Неаполь делегацию для передачи этих требований.

Но восставшее население Палермо преследовало и другие цели. Важнейшей из них было возвращение Палермо статуса столицы, утрата которого тяжело отозвалась на экономическом положении большинства горожан. Однако буржуазия других городов Сицилии, особенно Мессины, старого соперника Палермо, энергично отвергла его притязания на гегемонию, опасаясь, помимо всего прочего, верховенства баронов. Палермо поддержала только одна провинция Агридженто, остальные же пять (Мессина, Катания, Сиракузы, Трапани и Кальтаниссета) решили сохранить единство с Неаполем в рамках испанской конституции в надежде, что это создаст более надежные условия для проведения на острове буржуазных преобразований. В ответ на это из Палермо были направлены карательные экспедиции для подчинения других городов. На острове началась междоусобная вооруженная борьба. Ободренные этим, власти Неаполя отказались признать требования Палермо о независимости и в августе послали для его усмирения войска. Бои у Палермо продолжались с перерывами несколько месяцев, в Сицилию было переброшено 10 тыс. отборных солдат, в том числе «священный батальон» (как стали называть отряд, поднявший революцию в Ноле), понесший в боях большие потери^[173]. В итоге неаполитанской армии удалось осенью сломить сопротивление Палермо, однако применение Неаполем репрессий в качестве основного средства решения сицилийского вопроса привело к тому, что сепаратистские настроения на острове не только не были искоренены, но. напротив, получили еще большее распространение.

Подавление сицилийского восстания не содействовало ослаблению политической напряженности в Неаполе и не уменьшило трудности конституционного режима. Двусмысленное поведение короля, поклявшегося в верности конституции, а затем совершенно устранившегося от участия в управлении страной, вызывало растущее подозрение среди радикальных элементов в столице и провинции. В такой позиции монарха видели свидетельство его отрицательного отношения к конституционным порядкам. Фердинанда I и его сына Франциска (выполнявшего с начала июня функции королевского наместника) обвиняли в предательстве, в тайной подготовке условий для ликвидации либерального порядка, а мюратистских министров – в потворствовании королю. Подобные настроения (как следует из донесения полицейских властей правительству в начале декабря 1820 г.) находили выход в укреплении республиканского течения в среде карбонариев и других тайных обществ, в разговорах о возможности «второй революции» и в умножавшихся призывах расправиться с королем и всей королевской семьей, а также со старыми советниками короля и мюратистскими министрами^[174].

Слухи и предположения о тайных связях короля и королевского наместника с иностранными державами вызывали возраставшее возбуждение и беспокойство потому, что с осени 1820 г. угроза иностранной военной интервенции выдвинулась на первый план как самая серьезная проблема неаполитанской революции.

Внешнеполитическая стратегия мюратистского правительства Дзурло – Кампокьяро строилась на предположении, что удастся убедить великие державы, особенно Австрию и Россию, в том, что введение конституционных порядков в Неаполе было не результатом революции, а обычным политическим преобразованием, реорганизацией управления, которую король санкционировал свободным выражением собственной воли^[175]. Иностранным державам старались внушить мысль об абсолютной законности нового правительства и заверить их в исключительно мирном, ненасильственном характере июльского движения и всех последовавших за ним перемен, утвердивших-де полное согласие и гармонию между подданными и монархом. В соответствии с этим правительство прилагало все усилия внутри страны, чтобы не допустить никаких эксцессов и крайностей, взывало к разуму, настаивало на умеренности и дисциплине, дабы подтвердить репутацию нового порядка в Неаполе как нереволюционного и тем самым устранить повод для иностранной интервенции.

Настойчиво, если не слепо, придерживаясь этой политической линии, которая неизбежно вела к угасанию первоначального энтузиазма, конституционное правительство допустило серьезные просчеты, вызванные недостаточной информированностью об истинных намерениях великих держав в отношении Неаполя. Самый серьезный просчет заключался в том, что власти (как, впрочем, и многие неаполитанские либералы) питали малообоснованные надежды на помощь России. С первых же шагов революции вера в неизбежную поддержку Александра I (чей мифический либерализм делал его в эти годы кумиром итальянских конституционалистов) играла весьма важную роль в политических расчетах как карбонариев, так и вставших у власти мюратистов^[176]. Однако если Александр I одно время и выступал против австрийской интервенции в Неаполь, боясь, что австрийское господство в Италии станет безграничным, то осенью 1820 г. страх перед революцией заставил его покончить с колебаниями и присоединиться к Австрии, настойчиво призывавшей к подавлению мятежного Неаполя из опасения, что его примеру могут последовать другие итальянские государства, и прежде всего Ломбардия и Венеция. В ноябре на конгрессе в Троппау русский император поддержал принцип интервенции в любое государство, принадлежащее к Священному союзу, если главные державы сочтут, что проведенные в нем реформы являются незаконными и подрывают принципы легитимизма. Это изменение позиции России не было должным образом оценено неаполитанскими либералами. Даже в конце января 1821 г., когда новый конгресс Священного союза в Лайбахе окончательно санкционировал австрийскую интервенцию, правительственный вестник «Джорнале коституционале», отражая настроения министерских кругов, продолжал предаваться иллюзиям о возможности предотвращения австрийского вторжения «государем, даровавшим свободу полякам»; исходя из этого, газета советовала читателям проникнуться уверенностью, что «все военные угрозы так и останутся угрозами»^[177].

В отличие от пассивной тактики мюратистского правительства наиболее решительно настроенные круги карбонариев еще во время конгресса в Троппау предлагали, не дожидаясь иностранного вторжения, начать революционную войну, вторгнуться в Папское государство, ниспровергнуть его правительство, провозгласить свободу и, выступив ради общего дела с народами всей Италии, водрузить в Риме «знамя независимости и конституции»^[178]. Однако это предложение, грозившее вызвать в случае его осуществления немедленную интервенцию, было отвергнуто правительством.

Пепе, который, в отличие от большинства мюратистов, осознал важность сотрудничества с карбонариями как единственной массовой политической организацией, выдвинул план преобразования всей военной системы. Он предлагал в дополнение к армии и провинциальной милиции сформировать среди неимущих слоев населения особые боевые легионы. Но эта попытка Г. Пепе осуществить широкое вооружение народа встретила серьезное сопротивление умеренных кругов и не увенчалась успехом.

Неаполитанский парламент, заседания которого открылись 1 октября 1820 г., так же как и правительство, не сумел сплотить вокруг себя различные слои населения и вдохнуть в них волю к защите конституционного строя. Политика парламента в социально-экономической области в целом шла в русле реформ, проведенных в Неаполе в 1806–1815 гг., и лишь в известной мере дополняла их. Приняв закон о полной отмене майоратов на всей территории королевства, парламент в декабре 1820 г. приступил к обсуждению закона о ликвидации феодализма в Сицилии. Выступавшие депутаты признавали, что феодализм в Сицилии практически сохраняет свою силу. Депутат от Сицилии Натале в страстной речи обрушился на «адский союз баронов», чье засилье на острове обрекает на нищету «бесчисленную массу несчастных». Он уверял парламент, что быстрое принятие закона о ликвидации феодализма побудит сицилийцев «навсегда примкнуть» к Неаполю, приведет к воцарению на острове долгожданного мира и спокойствия и позволит отозвать с Сицилии неаполитанские войска, чтобы использовать их в случае иностранной интервенции^[179]. Законопроект, подготовленный парламентом, опирался на неаполитанское антифеодальное законодательство 1806–1810 гг., внося в него некоторые дополнения, ограничивавшие права баронов в пользу коммун. Представленный на утверждение короля в январе 1821 г., закон встретил противодействие высших правительственных кругов и не был санкционирован наместником. Парламент со своей стороны, очевидно, не проявил достаточной энергии и настойчивости для того, чтобы добиться быстрого введения в действие уже принятого им важного закона.

Обсуждение в парламенте закона об отмене феодализма в Сицилии получило отклик в материковой части королевства. В начале января 1821 г. газета «Индипенденте» опубликовала письмо, полученное из селения Казарано (в Апулии). Автор письма опровергал высказывавшиеся в парламенте во время обсуждения этого закона оптимистические утверждения о том, что феодализм в королевстве, за исключением Сицилии, «повсюду зачах» и что устранены все феодальные злоупотребления и пережитки. В письме сообщалось, что действия баронов, добивавшихся при поддержке судебных инстанций от местного населения выплаты им десятин, заставили многие коммуны в Южной Апулии обратиться с жалобами в парламент, а жители селений Казарано и Казаранелло даже направили в парламент петицию с просьбой принять новый закон, который ликвидировал бы феодальные пережитки и обеспечил скорейшую замену феодальных десятин денежной арендной платой, чему активно препятствовали бароны^[180].

Однако неаполитанский парламент уклонился от рассмотрения этой проблемы, затрагивавшей насущные интересы крестьянских масс. Когда же вскоре депутаты столкнулись с такой ситуацией, в которой им пришлось сделать выбор между возможностью обеспечить конституционному порядку более широкую и активную поддержку крестьянства (путем некоторого ограничения захватов общинных земель буржуазными собственниками и баронами) и требованием буржуазии о создании условий для расширения этих захватов, парламент встал на сторону имущих. Подобную позицию неаполитанские парламентарии заняли в связи с крестьянским движением, развернувшимся в конце 1820 – начале 1821 г. в области Принчипато Читериоре (в современной Аукании).

В петиции, ранее направленной парламенту, крестьяне жаловались на то, что в результате раздела домениальных земель «немногие собственники обогатились на нищете множества несчастных». Поэтому крестьяне требовали восстановления сервитутных прав на бывших общинных землях, перешедших уже в частную собственность местных крупных землевладельцев. Парламент, руководствовавшийся стремлениями собственников, и прежде всего земельной буржуазии (в чьих интересах он декретирует в начале 1821 г. сокращение на ⅙ поземельного налога^[181]), разумеется, не мог удовлетворить эти требования деревенской бедноты. Тогда в конце декабря 1820 г. началось широкое движение крестьян, приступивших к занятию бывших общинных земель.

Во многих селениях округа Валло крестьяне, сломав изгороди, установленные местными баронами на захваченных ими общинных угодьях, начали обрабатывать землю, производить посев, пасти скот. Движение охватило много селений и деревень, в нем участвовали тысячи людей. Было отмечено, что занятие общинных земель сопровождалось постоянными возгласами крестьян: «Да здравствует конституция!»^[182] Этот факт красноречиво свидетельствовал о том, что даже в конце 1820 – начале 1821 г. по крайней мере часть крестьянства относилась все еще доброжелательно к конституционному режиму и надеялась, что новое правительство отнесется положительно к его требованиям.

В течение января и февраля крестьянское движение продолжало расширяться. Посланцы крестьян из округа Валло направлялись в соседние селения, призывая последовать их примеру. Захваты земель начались в соседней провинции Принчипато Ультериоре^[183]. В районах, охваченных крестьянскими выступлениями, создалось весьма напряженное положение. Как сообщали местные Бласти, земельные собственники были «объяты паническим страхом» и потому не осмеливались возбуждать судебные процессы против крестьян или требовать их ареста. Такое настроение землевладельцев, по-видимому, повлияло на позицию карбонариев. Так, например, в Эболи, где крестьяне также готовились к захвату общинных земель, в карбонарской организации возобладало мнение отказаться от участия в подобных действиях^[184].

Мюратистское правительство и двор настаивали на принятии самых решительных мер против покушений крестьян на частную собственность, предлагая применить против них регулярные войска. Однако парламент – и это оказалось максимумом того, на что он оказался способным в крестьянском вопросе, – занял более сдержанную, примирительную позицию перед лицом социальных выступлений неаполитанских деревенских масс. Отвергнув предложение министра юстиции о применении силы и полицейских репрессий для усмирения крестьян и вместе с тем осудив акты захвата общинных земель, парламент предписал властям разрешить конфликт мирным путем в рамках закона, одновременно пообещав, что все претензии крестьян будут рассмотрены властями, которые вынесут в законном порядке справедливое решение. Но, обратившись к крестьянству с призывом к успокоению и вселив в него надежду на возможность удовлетворения его требований, парламент тотчас же поспешил принять акт, призванный продемонстрировать его верность интересам буржуазных собственников. Отменив в конце декабря некоторые второстепенные налоги с коммун (что создавало видимость облегчения положения низов), парламент 26 января продлил на 1821 год срок действия законов о разделе бывших феодальных и церковных доменов^[185].