Текст книги "История Италии. Том II"

Автор книги: Сергей Сказкин

Соавторы: Инна Полуяхтова,Светлана Грищенко,Л. Лебедева,Владимир Невлер,Валериан Бондарчук,Каролина Мизиано,Кира Кирова,Цецилия Кин,Ирина Григорьева,Зинаида Яхимович
сообщить о нарушении

Текущая страница: 40 (всего у книги 46 страниц)

С конце XIX в. в католическом мире выделились группы, называвшие себя христианско-демократическими. Их идеологом был молодой священник Ромоло Мурри (1870–1944), основавший в 1898 г. журнал «Культура сочиале». Этот журнал с самого начала заявил, что намерен бороться с социализмом и либерализмом, но в то же время он резко осуждал капитализм и писал о необходимости расчистить путь для левой католической программы, для осуществления которой христианские демократы намерены опираться в основном на народные массы. Мурри и его группа оказались слишком левыми для Ватикана, их причислили к «модернистам», которых высшая церковная иерархия считала крайне опасными, и их разгром стал неотвратимым. Грамши видел в модернистах религиозных реформаторов, появившихся в конкретных условиях религиозной жизни в Италии.

Модернизм нельзя рассматривать как стройную и цельную идеологическую систему, так как на взгляды модернистов оказывали влияние и позитивизм, и идеализм, и прагматизм. Важно было, однако, уже одно то, что в начале XX в. в Италии появились люди, решившие развернуть движение за реформу церкви, причем эти люди надеялись встретить поддержку в тех самых католических массах, которые до тех пор пассивно подчинялись духовенству. Книги модернистов попали в индекс запрещенных Ватиканом книг, а сами они подверглись решительному осуждению и наказаниям. «Интегральные» католики (отъявленные клерикалы), пользуясь полицейским режимом, установленным внутри церкви, свирепо расправлялись со своими врагами. Впоследствии Грамши с горечью писал о том, что равнодушие, проявленное крупнейшими светскими философами к этому разгрому, изолировало модернистов в области культуры и облегчило иезуитам победу над ними. Социалисты также отнеслись ко всему этому равнодушно. Надо было обладать большим чутьем, чтобы в то время осознать значение католического модернизма.

Большую роль в итальянской культуре и общественной жизни на протяжении более полувека играл знаменитый философ и мыслитель Бенедетто Кроче (1866–1952). Кроче – фигура чрезвычайно сложная. В 90-х годах, слушая лекции Антонио Лабриолы, он прошел через кратковременное увлечение марксизмом, но марксистом не был никогда, хотя сам заявлял, что одно время был «искренним социалистом». Более того, именно Кроче, не имевший отношения к рабочему движению, стал в конце XIX и начале XX в. одним из духовных лидеров европейского ревизионизма (в частности, он оказал немалое влияние на формирование идеологии главы французского «революционного синдикализма» Жоржа Сореля).

Кроче был неогегельянцем; он и Джованни Джентиле (1875–1944) являлись главными лидерами «неаполитанской школы» неогегельянцев; подобно тому как позитивизм на протяжении нескольких десятилетий выступал как господствующее течение итальянской философской и общественной мысли, неогегельянцы оказывали решающее влияние на мировоззрение очень многих образованных итальянцев и в начале XX в., и позднее, до войны и даже в период фашизма. Однако, за исключением немногих специалистов, почти никто не понял, каким событием в духовной жизни страны явилось опубликование ставшей впоследствии знаменитой книги Кроче «Эстетика как наука о выражении и как общая лингвистика». Позднее, в несколько переработанном виде, эта работа вошла в книгу Кроче «Философия духа». В «Философии духа» (так обозначил Кроче свою систему) в активности этого духа различалось четыре сферы. Первые две – мораль и экономика – относились к области практики; третья и четвертая – познание и искусство – относились к области теории. Познание могло быть интеллектуальным и интуитивным. Идеальной моделью интуиции (т. е. воображения) Кроче считал «лирическую интуицию», которая выражалась и воплощалась в произведениях искусства. Кроче на протяжении всей своей жизни чрезвычайно много занимался проблемами специфики искусства. Отстаивая его самоцельность как творческого процесса, он в то же время выступал против теории «искусство для искусства» и сурово осудил все декадентское искусство, отчасти даже схематизируя это понятие. Кроче был не только мыслителем, но также литературоведом и литературным критиком, который с присущей ему страстностью боролся как против позитивизма, так и против католических догм, отстаивая гуманистические и светские традиции итальянской культуры. В 1903 г. он начал издавать в Неаполе журнал «Критика». Вначале в нем сотрудничал и Джентиле, но затем Кроче и Джентиле разошлись, и на протяжении почти полвека Кроче (случай, кажется, беспрецедентный) единолично писал в своем журнале, выступая, как критик – militante, т. е. не как бесстрастный и холодный наблюдатель, но как человек, активно отстаивающий свои взгляды и вкусы.

В первом же году существования «Критики» Кроче поместил в ней статью о Д’Аннунцио, где рассматривал его творчество в связи с общим кризисом духовных ценностей Отточенто в Европе. Сравнивая Д’Аннунцио с Бодлером, Верленом, Гюисмансом, Кроче сурово осудил все декадентское искусство, в котором видел «кризис философского идеализма и подлинной религиозности, обусловленный позитивизмом (в мышлении и в «практике» промышленной буржуазии и самого социализма), реакцию, ведущую к эготизму, к стилизации и протокольности, к псевдомистицизму и героизированному национализму»^[835].

* * *

В том же 1903 г., когда начала выходить крочеанская «Критика», во Флоренции были созданы два новых журнала: «Леонардо» (в честь Леонардо да Винчи) и «Реньо» («Государство»); обоим журналам предстояло сыграть довольно видную роль в борьбе идей.

«Реньо», политико-культурный еженедельник, основал Энрико Коррадини для пропаганды идей итальянского национализма. Программная статья Коррадини в первом номере называлась: «Для тех, кто возрождается». В ней энергично и вызывающе излагались взгляды автора: он и его друзья основали журнал для того, чтобы бороться за будущее величие Италии, против всех, кто виновен в ее теперешнем «унизительном» положении. В первую очередь, писал Коррадини, они выступают против «гнусного социализма», который использует «мятущиеся людские толпы и вместо благородных идей разжигает ярость самых низменных инстинктов алчности и разрушения»^[836]. Вслед за этим красочно описывались «оргии масс», разрушающих все высокие ценности, и т. д. Одновременно с этими сонмищами «варваров» предавалась анафеме также стоявшая у власти либеральная буржуазия.

Впоследствии именно на страницах «Реньо» начала муссироваться идея, что Италия – «бедная нация», «великая пролетарка», которая должна завоевать себе место под солнцем. О том, кому принадлежало это определение, будет сказано дальше. Роль, которую выполнял журнал «Реньо», вполне ясна, однако расцвет националистической идеологии был еще впереди.

«Леонардо», литературно-философский журнал, созданный писателями Джованни Папини (1881–1956) и Джузеппе Преццолини (1882) в первые месяцы своего существования не имел отчетливой идеологической направленности и его программная декларация носила явно эклектический характер. Однако с самого начала было ясно, что «Леонардо» выступает и против позитивизма, и против того, что называлось «культурными традициями». Молодые писатели, объединившиеся вокруг «Леонардо», в первом же номере журнала, вышедшем в январе 1903 г., изложили свою «Синтетическую программу», уместив ее в 17 строчек. В жизни они «язычники и индивидуалисты», враги плебейской покорности и христианского смирения, в философии они «персоналисты и идеалисты», а в искусстве – сторонники идеального преобразования действительности, «презирающие низшие ее формы» (явная полемика с веризмом). Высший и глубочайший смысл человеческого существования они видят только в Красоте.

Это могло бы показаться равнозначным позиции «Марцокко», но группу «Леонардо» отличало то, что при всем своем эстетизме и тяге «к сфере интуиции и мистики» она все же проявляла самый живой интерес к мысли, к философии, к «игре интеллекта». Кроме того, в отличие от «Марцокко», группа «Леонардо» не стояла на позициях национализма, который представлялся ей «грубым и примитивным». Джованни Папини (под псевдонимом Джан Фалько) в первом же номере «Леонардо» напал на «Марцокко» и лично на Коррадини, издеваясь над пошлостью его риторики, над убожеством аргументов. Мы, писал Джан Фалько, также яростные противники буржуазной демократии и идеологии прогресса. «Но вульгарному идеалу жалкого и благополучного человеческого муравейника мы не желаем противопоставлять вашу грубость, вашу двусмысленную мечту о господстве над людьми»^[837].

«Леонардо» выдвинул и свою философскую программу. Джузеппе Преццолини написал манифест «Торжествующая жизнь», начинающийся ссылкой на Анри Бергсона. Книга Бергсона «Непосредственные данные сознания», вышедшая во Франции в 1889 г., оказывала большое влияние на умы. Преццолини заявил, что новая философия, ведущая свое начало от Бергсона, принимает различные имена: философия случайности, философия действия, философия свободы: «Она могла бы точно так же, без всякой злонамеренности, быть названной философией декадентов, подобно тому как без излишней похвальбы могла бы называться философией жизни». Преццолини провозгласил задачей журнала «борьбу против грубого материализма», против «философии бедняков», под которой, вполне очевидно, подразумевался социализм.

Вскоре к первоначальному интуитивизму в духе Бергсона прибавились ницшеанство и прагматизм – и получилась совершенно эклектическая позиция. Но прагматизм ненадолго удовлетворил группу «Леонардо». Папини и Преццолини писали: «Мы всегда рассматривали «Леонардо» как средство для того, чтобы оказывать некоторое воздействие на низменные души итальянцев. После пяти лет этих усилий, после того как мы старались при помощи этого журнала и иными путями открыть людей, разбудить и зажечь сердца, найти юношей, которые стали бы нашими товарищами в битвах, а не плохо выдрессированных попугаев, мы убедились, что нет смысла продолжать»^[838].

В 1907 г. «Леонардо» прекратил свое существование. При всей пестроте и изменчивости его позиций несомненно, что идеология «Леонардо» носила ярко выраженный классовый характер: не случайно журнал выступал против «философии бедняков». Но в общем «Леонардо» отразил тревогу, неудовлетворенность, ощущение духовного кризиса, жажду какого-то обновления, охватившие в то время значительные слои не только итальянской, но и всей западноевропейской интеллигенции. Все это – смутно, зыбко; многие идеи, пришедшие извне (из Франции, Германии) в интерпретации «Леонардо» приобретали несколько наивный, «облегченный» характер. И все же этот журнал флорентийской богемы был любопытен и играл немаловажную роль в духовной жизни итальянской интеллигенции тех лет.

Особо надо остановиться на роли, которую играл Папини, который в отличие от Преццолини, бывшего скорее «организатором культуры», обладал большим и оригинальным талантом. Папини был рафинированным интеллектуалом, для которого жизнь духа или, вернее, авантюры этого духа были несравненно важнее проблем и событий реальной жизни. Он испытывал отвращение к «официальной культуре», судорожно искал свое призвание, его индивидуализм был исступленным, болезненным, высокомерным, циничным.

Он – мастер эпатажа, и зачастую трудно понять, когда он серьезен, а когда издевается над читателями. Составить хотя бы приблизительно идеологическую его биографию очень трудно – в своих увлечениях новыми идеями он всякий раз доходил до крайностей, что, быть может, было искренним, но, возможно, и наигранным. Когда Папини стал националистом и начал тесно сотрудничать с тем самым Коррадини, над которым когда-то так издевался, он договорился до вещей, которых даже Коррадини не придумал, например, что для оздоровления итальянской нации ее надо окунуть в ванну, наполненную горячей черной (африканской) кровью. После этого не удивляет, что позднее Папини примкнет к фашизму, от которого тоже отойдет, пытаясь найти прибежище в религии. В одной из самых знаменитых своих автобиографических книг – «Конченый человек» (1910) – Папини писал о том, как он мечется в поисках духовного спасения. Это спасение он сможет обрести, если помогут, если есть на свете такой человек, «кто уверен, кто знает, кто живет и движется в истинном».

Это в высшей степени характерно для настроения итальянской интеллигенции в первом предвоенном 15-летии XX в., когда так остро ощущался глубокий кризис духовных ценностей Отточенто. Как раз в 1907 г., когда перестал выходить «Леонардо», Кроче в статье о характере итальянской литературы самого последнего времени неожиданно вспомнил о литературе периода 1865–1885 гг. и нашел доброе слово даже для веристов. Правда, он повторил свои обычные обвинения против натуралистической эстетики, но при этом подчеркнул честность и «добрые намерения» веристов. Теперь, заявил Кроче, в искусстве и в философии появились совершенно иные персонажи. И он находит крайне резкие слова для этих персонажей: «У нас нет больше патриотов, веристов, позитивистов. Теперь у нас есть империалисты, мистики, эстеты или как там еще они себя называют, с многочисленными вариациями в названиях. Но у всех них, несмотря на разные имена, из-под различных масок проглядывает одно лицо. Все они – мастера одного и того же искусства: великого искусства пустоты»^[839].

Это – настоящий обвинительный акт. В нем говорится о кризисе итальянской литературы. Впоследствии о кризисе, который переживала в те годы вся итальянская культура, с большой силой скажет Пальмиро Тольятти: «Старые идеологи, характерные для XIX столетия, подвергаются нападкам и рушатся, а все представления об истории нашей страны испытывают глубокие потрясения»^[840].

В этой атмосфере кризиса в декабре 1908 г. Преццолини основывает во Флоренции новый еженедельник, посвященный вопросам культуры, – «Воче». Папини также некоторое время играет видную роль в журнале. Платформа, с которой предстал перед читателем «Воче», значительно отличалась от программы «Леонардо». Новый журнал призывал к искренности, широте взглядов, серьезности, писал об «этичности интеллектуальной жизни», проявлял некоторый интерес к социальным вопросам, обещал информировать о лучших произведениях литературы, появляющихся за границей. Идейные позиции журнала, влиятельного и крайне противоречивого, были смутными и эклектическими, к тому же они менялись в зависимости от того, кто руководил «Воче». Сотрудничали в нем люди разной интеллектуальной формации и разных политических взглядов; впоследствии из ряда бывших вочеанцев вышли и фашисты, и антифашисты.

На первой стадии существования «Воче» можно говорить о враждебности к позитивизму и даннунцианизму в литературе, хотя некоторые авторы журнала испытывали в своем творчестве влияние прозы  Д’Аннунцио.

Журнал, действительно, широко знакомил итальянских читателей с новинками зарубежной художественной литературы, способствовал развитию художественного вкуса в Италии и в некоторых отношениях играл очень положительную роль. Тяга к обновлению была бесспорной. Но очень скоро верх одержали не люди с серьезными культурными интересами, а Папини и «воинствующие идеалисты». Потеряв то, что было его первоначальной сутью, «Воче» изменил свое лицо, и теперь о нем следует судить как о «литературном эксперименте, в рамках которого стремление к духовному и общественному обновлению постепенно исчезло, уступив место приспособлению к интересам правящих классов»^[841].

Среди журналов первого десятилетия XX в. надо упомянуть еще об одном флорентийском журнале – «Гермес», который в 1904 г. начал выпускать Джузеппе Антонио Борджезе (1882–1952), в то время крайне националистически настроенный и считавшийся лидером молодых империалистов. В программной статье, открывавшей первый номер журнала, Борджезе писал: «Мы объявляем себя идеалистами в философии, аристократами в искусстве, индивидуалистами в жизни… Скажут, что мы язычники и даннунцианисты. Да, мы любим и восхищаемся Д’Аннунцио больше, чем каким-либо другим современным нашим поэтом, умершим или живым, и от него мы идем в нашем искусстве. Мы – последователи Д’Аннунцио, подобно тому как Д’Аннунцио был последователем Кардуччи, а Кардуччи – последователем Фосколо и Монти»^[842].

Журнал очень много занимался проблемами литературы и искусства. Он просуществовал всего два года и, хотя не сыграл особой роли, вписывается в панораму времени. В нем был эклектизм; сам Борджезе находился то под обаянием творчества Д’Аннунцио, то под влиянием Кроче, который так сурово судил о Д’Аннунцио. При всем том он был авторитетным литературным критиком и у него бывали точные и тонкие находки. Так, в 1911 г. в статье, посвященной лирике нескольких поэтов, он впервые употребил термин crepuscolarismo (от слова crepuscolo – «сумерки»). Под этим названием вошло в историю итальянской литературы целое течение в поэзии и драматургии.

Каковы истоки сумеречной поэтики? Известный итальянский критик-марксист Салинари считает, что она в известной мере испытала влияние «Д’Аннунцио в моменты его усталости» и преимущественно неоромантического поэта Джованни Пасколи (1855–1912). О неоромантизме интересно писал известный итальянский философ Антонио Банфи (1886–1957): «Когда на рубеже двух веков буржуазное развитие капитализма привело к возникновению его империалистических форм и все традиционные духовные ценности, которые буржуазное сознание все же сохранило с периода Просвещения, пали, когда интеллектуальное сознание буржуазии увидело, что такое подлинно новая социальная действительность, оно снова стало искать выхода в романтическом эскапизме; перед нами неоромантизм, появляющийся в начале XX века и развивающийся в дальнейшем»^[843].

Пасколи в свое время примкнул к социалистическому движению, но это длилось недолго, его социалистические убеждения были расплывчатыми и туманными, да к тому же с сильными националистическими оттенками. О Пасколи мы не раз встречаем упоминания в «Тюремных тетрадях» Грамши, порою очень суровые. Так, Грамши писал, что Пасколи мечтал стать лидером итальянского народа, но видел стремление новых поколений к социализму, такое же сильное, как сильна была мечта предшествующих поколений к национальному единству. «Поэтому, – замечал Грамши, – его темперамент влечет его к тому, чтобы стать знаменосцем национального социализма, который кажется ему отвечающим требованиям времени. Он – создатель концепции пролетарской нации, а также других концепций, развитых потом Коррадини и националистами синдикалистского толка… Интересно это внутреннее противоречие духа Пасколи: хотел стать эпическим поэтом и народным бардом, в то время как по своему складу был скорее «интимистом». Отсюда также его художественные затруднения, которые проявляются в тяжеловесности, празднословии, риторике, в уродстве многих его произведений, в наигранной наивности, превращающейся в настоящее ребячество»^[844]. Эта характеристика чрезвычайно интересна. Поэтика Пасколи основывалась на том, что он воспевал то «вечно детское», что сохраняется в душе каждого человека. Настойчивое обращение к теме детства отвечало какой-то общественной потребности. Детство превращалось в символ мира и невинности, и это импонировало сознанию и чувствам многих людей. Поэтика незначительных, интимных событий и чувств была очень далека от протеста, от настоящей оппозиции по отношению к окружающей действительности. Пасколи был не способен понять человека в том «новом измерении», как это делали большие художники-веристы. Символы, которые любил Пасколи – Поэзия, Страдание, Смерть, Судьба и т. п., – были внешними и по-своему риторическими; обнаруживалась у него и склонность к морализированию. В самом «мифе детства» многие итальянские критики находят элементы декадентского искусства, потому что этот миф означал бегство от проблем современного мира. Пасколи закрывал глаза на жестокую эксплуатацию, на обезличивание человека в капиталистическом обществе, он был не способен к сопротивлению.

Среди писателей сумеречного направления надо назвать Арденго Соффичи. Одно из его стихотворений некоторые итальянские критики склонны считать чуть ли не манифестом школы. Соффичи, его друг, и подруга-ирония идут по жизни. Они видят людей и предметы удивительно будничные, повседневные: какой-то лысый господин, какие-то парикмахеры, священники, огородники, старушка, няня с ребенком, офицерик с моноклем, кафе, мещанские абажуры, размеренный ритм жизни, мелкие семейные радости. И это все. Неужели все? Такое существование кажется ему бессмысленным. Усталость, пассивность, безверие, отказ от идеалов, ощущение щемящей пустоты. Стихотворение заканчивается тем, что к двум писателям и их подруге-иронии прибавилась еще одна подруга – меланхолия. Она сама взяла их под руку и с ними пройдет через всю жизнь.

Среди «сумеречников» безусловно встречались очень одаренные писатели, лучшие из них испытывали сильное отвращение не только к риторике, но и ко всем громко прокламируемым духовным ценностям того времени. Но характерной особенностью предвоенного 15-летия в Италии была быстрая смена убеждений, поиски, приводившие к удивительным и странным сочетаниям и превращениям. В этом смысле Соффичи – фигура характерная: один из наиболее известных «сумеречников», он потом стал футуристом. И он же в 1912 г. написал роман «Леммонео Борео», где как бы предвосхитил психологию и нравы тех сквадристов, которые через 10 лет будут свирепствовать во время «похода на Рим». В этом романе Соффичи предстает как законченный циник, полный презрения к «добрым чувствам», признающий только коварство и силу как высшие качества людей. Эта мифология силы – еще один вариант ницшеанского сверхчеловека – прямая предтеча фашистской идеологии.

* * *

В 1910 г., почти накануне войны в Ливии, организационно оформилась националистическая партия. На первом конгрессе националистов Коррадини сделал доклад, в котором заявил, что, подобно тому как социализм разъяснил пролетариату значение классовой борьбы, националисты должны разъяснить итальянцам значение международной борьбы. Классовая сущность национализма, которую впоследствии пытались затушевать разными пышными фразами, совершенно бесстыдно выступала в некоторых высказываниях его идеологов.

С 1 марта 1911 г. националисты располагали еженедельником «Идеа национале», основанным Коррадини и группой его единомышленников. Именно на страницах этого журнала националисты развивали идею существования богатых и бедных наций, наций «капиталистических» и «пролетарских». Они заявляли, что итальянский империализм – это «империализм бедняков». Марксистскому учению о борьбе классов национализм противопоставлял, на что обратил внимание В. И. Ленин, этот свой тезис о «капиталистических» и «пролетарских» нациях. «Итальянский империализм, – писал Ленин, – прозвали «империализмом бедняков» (l’imperialismo della povera gente), имея в виду бедность Италии и отчаянную нищету массы итальянских эмигрантов»^[845]. В. И. Ленин упомянул и о Коррадини: «А вождь итальянских националистов, Коррадини, заявлял: „Как социализм был методом освобождения пролетариата от буржуазии, так национализм будет для нас, итальянцев, методом освобождения от французов, немцев, англичан, американцев севера и юга, которые по отношению к нам являются буржуазией“»^[846].

Достаточно познакомиться, хотя бы выборочно с тем, что печаталось на страницах журнала «Реньо» и «Идеа национале», чтобы представить себе всю бессодержательность итальянского национализма, бедность идей, напыщенную, помпезную фразеологию, наглые и опасные рассуждения о превосходстве латинского духа, о предназначении Италии, о первенстве, о священных требованиях итальянского империализма.

Говоря о писателях – националистах и империалистах, нельзя опустить имя Альфредо Ориани (1852–1909), он и романист, и политический писатель (романы свои он издавал под псевдонимом). Еще в 1889 г. в одном из романов он дал первые наброски итальянской империалистической доктрины. Для того чтобы создать империю, нужно было, по его утверждению, иметь сильное государство, нужно было, чтобы нации «не мешала» борьба между капиталом и трудом. В соответствии с этими взглядами Ориани резко осуждал социализм и выдвигал идею корпоративного строя. В 80-х и 90-х годах Ориани выпустил несколько романов, в том числе и нашумевших. Один из них – «Разгром» – высоко оценил Кроче. В 1908 г., незадолго до смерти, Ориани написал книгу «Идеальная революция», в которой дал образ человека-вождя ницшеанского типа. Впоследствии, когда Муссолини превратится в дуче, он заявит однажды, имея в виду свое интеллектуальное формирование: «Мы принадлежим к поколению Альфредо Ориани». А Грамши, говоря о книге Ориани «Политическая борьба», замечает, что в этой книге изложена самая популярная из идеологических схем «фетишизированной истории образования итальянского государства». Ориани дал там мифологические фигуры «Федерации», «Единства», «Революции», «Италии» и т. д. Все эти мифологические фигуры выглядят на редкость убого и провинциально, что, впрочем, вполне соответствует риторическому и безвкусному итальянскому национализму. Но за дешевой шелухой образов и стилистических ухищрений стояли вполне реальные интересы определенных слоев итальянской буржуазии, которая жаждала колоний и сверхприбылей и рвалась к завоеванию своего «места под солнцем». В 1914 г. еженедельник «Идеа национале» превратился в ежедневную газету, выходившую под тем же названием; через несколько лет «империализм бедняков» прочно войдет в арсенал фашистской пропаганды, а газета будет переименована в «Трибуну» в 1925 г., когда национализм окончательно сольется с фашизмом.

В 1913 г. Папини и Соффичи основали во Флоренции двухнедельный журнал «Лачерба». Первый номер открывался редакционной статьей под шапкой: «На свете не имеет значения ничто, кроме гениальности. Пусть уничтожаются нации, пусть подыхают народы, если это необходимо для того, чтобы жил и побеждал человек-творец». «Лачерба» яростно нападала на «Воче» и с презрением писала о том, что линия «Воче» – это бунт жалких служащих против гениальности. «Лачерба» провозгласила, что новый порядок и новое равновесие в мире смогут установиться лишь после того, как беспорядок станет абсолютным. Подобно Д’Аннунцио, редакторы журнала заявляли, что единственным оправданием существования мира является искусство, призывали к «революционному воспитанию итальянского духа» и выступали против любых традиций в искусстве и культуре.

Вот типичная их тирада: «Цивилизованным, взрослым, старым, моралистам, мудрецам, благоразумным и нормальным мы противопоставляем дикаря, ребенка, преступника, безумца, гения». «Лачерба» довольно быстро сблизилась с футуристами, и в номере от 15 марта лидер футуристов Филиппо Томмазо Маринетти (1876–1944) опубликовал один из своих манифестов.

Маринетти, сын миллионера, эпикуреец, почти постоянно жил в Париже и писал по-французски. Первый написанный им манифест был опубликован в парижской газете «Фигаро» 20 февраля 1909 г. – в нем излагалась теоретическая платформа движения. Манифест состоял из 11 пунктов. Некоторые приводятся здесь в точном переводе, другие – в изложении: 1. «Мы хотим воспеть любовь к опасности, вкус к энергии и отваге». 2. «Смелость, дерзость, мятежность будут существенными элементами нашей поэзии». 3. «До сегодняшнего дня литература воспевала задумчивую неподвижность, экстаз и сон. Мы хотим прославить агрессивное движение, лихорадочную бессоницу, стремительный марш, сальто-мортале, оплеуху и кулак». 4. В этом пункте воспевается скорость и автомобиль как символ новой эпохи. 5. Воспевается человек, сидящий за рулем и тем властвующий над Землей. 6. Поэт должен не щадить себя, весь отдаваясь искусству. 7. «Не существует красоты вне борьбы. Ни одно произведение, не носящее агрессивного характера, не может быть шедевром». 8. Очень пышные рассуждения о том, что Время и Пространство умерли вчера, сейчас наступила эпоха всепоглощающей скорости. 9. «Мы хотим прославить войну – единственную гигиену мира – милитаризм, патриотизм». 10. «Мы хотим разрушить музеи, библиотеки, всевозможные академии». Дальше говорится, что футуристы выступают против морализма, феминизма и пр. 11. Самый длинный пункт, в котором воспеваются людские толпы, «многоцветные и полифонические волны революций в современных столицах», арсеналы, верфи, вокзалы, заводы, пароходы и аэропланы. Все это изложено очень громогласно, эффектно и вызывающе.

Заканчивается манифест заявлением, что самым старшим участникам движения нет еще 30 лет и все они «бросают вызов звездам».

Отвратительно-циничный лозунг футуристов «Война – единственная гигиена мира» не может удивить, поскольку уже встречались другие его вариации в литературе националистов. Социальные корни итальянского футуризма представляются очевидными. Страна переживает период быстрого и интенсивного индустриального развития. Промышленная буржуазия, своекорыстная и агрессивная, претендует на роль класса-гегемона, олицетворяющего общенациональные интересы. Техника, машина превращаются в фетиш, миф, символ. Скорее, скорее, скорее, время не ждет. Италия должна догнать передовые капиталистические страны. XX век имеет свои железные законы – это век стремительных ритмов, гигантских заводов, динамического движения, новой, небывалой эстетики, колониальных завоеваний.

Многие итальянские критики, говоря о литературной преемственности, связывают футуристов с Д’Аннунцио. Но следует подчеркнуть не только несомненную общность (все те же вариации темы сверхчеловека), но и различие. Д’Аннунцио в смысле формы полностью оставался в пределах традиционной поэтики: его Красота, Страсть, Искусство и прочие символы (с заглавной буквы), вся система образов, набор эпитетов, пышность, сладкозвучие, характер его риторики связаны с XIX веком. Эстетика футуристов иная.

Еще в 1905 г. Маринетти основал в Милане журнал «Поэзия», в котором сотрудничали итальянские и французские писатели, в том числе Д’Аннунцио, Жан Кокто и др. В этом же году Маринетти издал свою сатирическую трагедию «Король-Кутеж». Журнал «Поэзия» выходил до того самого 1909 г., когда Маринетти опубликовал манифест в «Фигаро». В 1910 г. в Париже вышел на французском языке роман Маринетти «Мафарка – футурист», одновременно переведенный на итальянский. Это – единственный футуристический роман, известный главным образом потому, что в нем четко отражена политическая программа итальянского футуризма. Футурист Мафарка – мифический вождь, завоеватель: он воюет в Африке (роман вышел как раз накануне Ливийской войны в 1911 г., когда итальянцы захватили турецкие колонии в Киренаике и Триполитании). Убийства, насилия, жестокость, возведенная в высшую доблесть, – все это преподносится автором с глубочайшей уверенностью в своей исторической правоте. Через несколько месяцев после первого манифеста последовал второй, озаглавленный «Убьем лунный свет», затем – «Технический манифест футуристической литературы». В нем Маринетти призывал уничтожить «Я» в литературе, иными словами – всю психологию – и «ненавидеть Разум».