Текст книги "История Италии. Том II"

Автор книги: Сергей Сказкин

Соавторы: Инна Полуяхтова,Светлана Грищенко,Л. Лебедева,Владимир Невлер,Валериан Бондарчук,Каролина Мизиано,Кира Кирова,Цецилия Кин,Ирина Григорьева,Зинаида Яхимович
сообщить о нарушении

Текущая страница: 26 (всего у книги 46 страниц)

В марте 1902 г. социалистическая фракция снова поддерживала правительство при голосовании вопроса о доверии. Реформистские лидеры заняли неодобрительную позицию по отношению к забастовкам, возмутившую революционное крыло партии и вызвавшую удовлетворение в консервативных кругах. А затем произошли новые кровавые столкновения и расстрелы батраков в Южной Италии. Не случайно поэтому очередной съезд социалистической партии, состоявшийся в Имоле в сентябре 1902 г., стал ареной ожесточенного столкновения сложившихся в партии течений.

Реформистская позиция отстаивалась ее сторонниками с помощью аргументации, которую они упорно развивали в течение ряда лет. Указывая на необходимость дифференцированного подхода к неоднородной по своему характеру и составу буржуазии, они обосновывали целесообразность союзов с буржуазными партиями и поддержки либерального правительства, чем в сущности лишали социалистическое движение своей классовой самостоятельности и объективно подчиняли гегемонии буржуазии. Они подчеркивали необходимость использования реформ для расширения рамок легальности и для воспитания отсталых еще масс. Свои доводы они подкрепляли ссылкой на реальные результаты, достигнутые рабочим движением в первые два года «либерального правления».

Атаковавшие их «непримиримые» (революционеры) с полным основанием выступали против увлечения дарованными «сверху» реформами и требовали, чтобы социалистическая партия «вела впредь независимую линию, обособленно от других социальных классов и групп, как и политических партий»^[526]. Однако установки эти, не подкрепленные конкретной программой действий, не могли увлечь делегатов, находившихся все еще в плену реформистских иллюзий. К тому же «непримиримые» вслед за реформистами взывали к единству партии, которое, и по их мнению, следовало безоговорочно сохранять и укреплять.

Голосование подтвердило, сколь значительным был еще перевес реформистов: предложенная Бономи резолюция, включавшая тезис о постепенном преобразовании итальянского общества и одобрявшая поддержку правительства, предотвратившую возможный возврат реакции, была принята подавляющим большинством голосов, в то время как резолюция Ферри, Лабриолы и других «непримиримых» была отвергнута 456 голосами против 297 при 14 воздержавшихся^[527].

Приветствуя результаты голосования, орган реформистов «Критика сочиале» писала: «Съезд бесповоротно расчистил нам путь… Победа прорвалась неудержимо, подобно лавине»^[528]. Однако последующие годы опровергли радужные представления реформистов. Под покровом единства в партии нарастал идейный кризис, отражавший резкое обострение классовых и политических противоречий в стране.

* * *

Первое двухлетие «либеральной эры» с его реальными политическими переменами и иллюзорными надеждами сменилось новым периодом классовой борьбы, в котором яснее выявились не только истинное значение достигнутого, т. е. ограниченность конкретных преобразований и беспочвенность непомерных иллюзий, но и неодолимая сила противоречий, присущих итальянскому обществу.

В 1903 г. экономическое положение страны начало ухудшаться: помимо внутренних причин, сказалось воздействие неблагополучной международной конъюнктуры (падение цен и пр.). Наметился спад производственной и торговой деятельности, коснувшийся текстильной и особенно шелковой промышленности.

В сельском хозяйстве развертывавшийся кризис повлек за собой сокращение и без того нищенской заработной платы и дальнейший рост «резервной армии» труда.

Недовольство, гнев, отчаяние охватывали массы. В деревнях Южной Италии вспыхивали крестьянские волнения, кончавшиеся кровавой расправой. Вслед за сентябрьским расстрелом батраков в местечке Кандела (провинция Фоджа), когда от огня карателей пало 5 человек и 10 было тяжело ранено, в новом столкновении в сицилийской деревне Джарратана 13 октября 1902 г. было убито два батрака и ранено 50, а в начале 1903 г. дважды – 23 февраля в Петаччато и 14 марта в Путиньяно (область Апулия) – жертвами полицейской расправы стали безработные крестьяне. На протяжении многих месяцев вести о драматических эпизодах классовой борьбы не сходили со страниц газет разного направления; эпизоды эти были предметом жарких парламентских дебатов, волнующих уличных манифестаций. В данной связи два вопроса снова выдвигались в центр внимания общественности: южный вопрос и связанный с ним вопрос о политике правительства по отношению к трудящимся вообще, к крестьянским массам Юга в особенности.

Как решать тревожную проблему экономической и политической отсталости южных областей страны? Этой задачей, впервые официально объявленной всеобщей «национальной обязанностью», занимались, исходя из разных позиций, многие государственные и политические деятели. Глава правительства Дзанарделли предпринял путешествие по обездоленной Базиликате, видный либеральный деятель Ф. С. Нитти выступил с планом индустриализации Неаполя, а лидер консервативной оппозиции Соннино, критикуя бездействие правительства, предлагал сокращение налогообложения земельной собственности (т. е. латифундий), что, по его мнению, должно было стимулировать подъем сельского хозяйства.

Острые дебаты возникли в этой связи и в социалистической партии, в рядах которой отношение к южному вопросу являлось одним из мотивов все более четкого размежевания течений. Неаполитанская газета «Пропаганда» в полемике с реформистами осуждала безразличие последних к судьбам Юга, недооценку ими возможности роста социалистической партии в южных районах страны, а в том, что касалось предложений Соннино, критиковала колеблющуюся позицию реформистов, отвергавших эти предложения, ибо, указывала «Пропаганда», они опасаются всего, что может нанести удар правительству Дзанарделли – Джолитти. Подчеркивая, что социалистическая партия должна выработать собственную программу, «Пропаганда» считала, что вместе с тем следует поддержать те предложения, которые с ней согласуются, и оценивать их, руководствуясь объективными критериями, а отнюдь не «министериальными симпатиями»^[529].

Таким образом, в центре разгоревшейся в партии дискуссии стоял и в данном случае вопрос об отношении к правительству Дзанарделли – Джолитти, точнее, об оценке его «либерального эксперимента».

К весне 1903 г. недовольство, овладевшее массами, приняло столь острые формы, что дальнейшая поддержка правительства социалистами угрожала партии серьезными последствиями. К тому же со времени съезда в Имоле идейная борьба в ее рядах резко усилилась. Помимо неаполитанской группы «Пропаганда» теперь существовал и другой антиреформистский центр, возникший в декабре 1902 г. в Милане, впрочем, также по инициативе социалистов-южан. Покинув родной Неаполь, Лабриола, в это время один из признанных лидеров «непримиримых», переселился в Милан, чтобы дать бой реформистскому «северному социализму» в его собственной цитадели. Связывая Неаполь и Милан, он предполагал придать борьбе с реформизмом общенациональный характер. Опираясь на идейную поддержку Вальтера Мокки (как и он – уроженец Юга и сторонник «непримиримых»), Лабриола основал здесь газету «Авангуардиа сочиалиста», вскоре завоевавшую немалую популярность. Позиция южных социалистов, не веривших в реформы буржуазного правительства и отвергавших какие бы то ни было соглашения с буржуазными элементами, нашла сочувственный отклик у социалистов Милана, в частности у Костантино Ладзари, ставшего одним из сотрудников новой газеты. Подобно «неаполитанской партии», – как именовал Лабриола южную оппозиционную группу, – миланские «непримиримые», поддерживавшие «Авангуардиа сочиалиста», выражали в ошибочной сектантской форме революционный по сути протест против политики «классового сотрудничества», проводимой реформистами.

В результате политическое равновесие, достигнутое было за два года до этого на основе взаимодействия либерализма и реформизма, к весне 1903 г. оказалось нарушенным. 23 марта парламентская фракция социалистической партии решила отказаться от «благожелательного нейтралитета» и перейти в оппозицию к правительству. Ее примеру последовали республиканцы, среди которых еще в 1902 г. выделилось течение, противившееся дальнейшему сотрудничеству с правительством Дзанарделли – Джолитти.

Вскоре новое обстоятельство отразило изменившуюся обстановку внутри социалистической партии: острый финансовый кризис, переживаемый «Аванти!», дал повод для выявления нараставшего в партии сопротивления политической линии газеты. Атакуемый местными организациями редактор газеты Л. Биссолати вынужден был подать в отставку, которую руководство партии приняло вопреки протестам реформистов. 3 апреля его сменил Э. Ферри. Смысл переворота в редакции «Аванти!» был вполне очевиден: направление газеты должно было соответствовать происшедшему полевению партийных низов. Этот факт – а в еще большей мере переход левых фракций в оппозицию – свидетельствовал о политической радикализации масс и в об ослаблении позиции правительства в парламенте и стране.

Недовольство общественного мнения вызывала не только внутренняя политика кабинета Дзанарделли. Неясным, колеблющимся представлялся и внешнеполитический курс правительства. С приходом этого кабинета к власти Италия, лавируя между Тройственным Союзом (в рамках которого трудно было преодолеть разделявшие ее противоречия с Австро-Венгрией) и другими великими державами, все решительнее стала сближаться с последними. В июне 1902 г., согласившись возобновить договор о Тройственном союзе, Италия одновременно заключила соглашение с Францией (оставшееся в тайне до 1 ноября того же года), которое формально не противоречило Тройственному Союзу, однако фактически сводило на нет обязательства Италии по отношению к ее союзницам^[530]. Не случайно также, что первый визит, который, согласно традиции, молодой король нанес иностранным государствам, привел его в Петербург, ибо Итальянское королевство стремилось установить прочные дружественные отношения с Россией. В то же время со стороны Италии, а также и Англии была проявлена готовность к укреплению отношений между обеими странами, что, в частности, засвидетельствовано было во время посещения Рима Эдуардом VII весной 1903 г. На этом пути итальянские правящие круги надеялись успешнее всего реализовать экспансионистские планы, связанные с Балканским полуостровом, где главным объектом их агрессивных устремлений являлась Албания.

Весной 1903 г. не только в правящих сферах, но и в близких к ним политических кругах усилилось недоверие к австрийской союзнице, в которой не без основания видели главного противника проникновения Италии на Балканы. В палате депутатов и в официозной печати выражалось беспокойство и раздражение по поводу наступательной внешней политики Австро-Венгрии и решительно ставился вопрос о компенсации, которую следовало бы получить Италии в случае расширения австрийских владений. При этом столь же решительно и без обиняков велась речь об итальянских притязаниях на Адриатическое побережье. Во время посещения Рима кайзером Вильгельмом II в мае 1903 г. Виктор Эммануил III подчеркнул, что «Италия не может позволить какой-либо другой державе, Австро-Венгрии в особенности, утвердиться в Албании. Высадка ее в Валоне, отделенной лишь узкой морской полосой от итальянского побережья, означала бы конец итальянской династии»^[531].

В этих условиях трудно было рассчитывать на ослабление итало-австрийских противоречий и на упрочение Тройственного союза, а тем более на рост его популярности в стране. Более того: встречая то скрытую, то явную поддержку двора и влиятельных кругов, оживилось антиавстрийское ирредентистское движение, которое, хотя и опиралось на патриотические традиции времен Рисорджименто, однако чем дальше, тем откровеннее принимало агрессивный националистический характер, отражая идеологию зарождавшейся империалистической буржуазии. В конце мая 1903 г. волна антиавстрийских демонстраций прокатилась по всей Италии.

Дипломатические осложнения назревали и на другом внешнеполитическом участке. Важным элементом итальянской внешней политики было, как уже отмечалось, сближение с царской Россией, что обусловливалось прежде всего итало-австрийскими противоречиями. В заявлениях итальянских официальных лиц неизменно подчеркивалось желание укреплять отношения с Россией, что, впрочем, встречало благоприятный отклик в Петербурге^[532]. В этом плане в итальянских правящих кругах придавалось особое значение ответному визиту Николая II в Рим. Однако официозной пропаганде нелегко было создать вокруг ожидавшегося приезда русского царя атмосферу формальной торжественности, а тем паче – искреннего радушия.

Вопреки предположениям, будто далекая Россия остается для европейского общественного мнения «малоинтересным незнакомцем»^[533], на деле эта страна, ее народ возбуждали в Италии живой, все возраставший интерес.

Правда, необозримая Российская империя с ее сложной, драматической историей действительно оставалась для итальянцев во многом неведомой и непостижимой. Однако в начале XX в. судьба России теснее, чем когда бы то ни было прежде, переплеталась с судьбами других стран – столь важна была ее роль в международной политике, столь велики были отзвуки ее внутренних событий и значимость передовой русской культуры в европейской общественной жизни. Сильнее же всего действовала на воображение и чувства итальянцев героическая борьба русского народа против гнета самодержавия.

Не только социалистическая печать, но и газеты других направлений все чаще и подробнее освещали происходившие в России события, в особенности нараставшее там рабочее революционное движение. Весной 1903 г. неожиданное происшествие взволновало итальянское общественное мнение: в Неаполе был арестован прибывший из Парижа русский революционер Моисей Гоц, причем арест его, как сообщалось в печати, был произведен по настоянию Петербурга, официально потребовавшего выдачи арестованного. Социалистическая партия повела решительную кампанию в защиту Гоца: выступая в партийной печати, на массовых митингах в Неаполе и в Милане, социалисты добивались немедленного его освобождения. В результате итальянские власти не решились удовлетворить требование о выдаче Гоца. Суд отверг это требование, и Гоца освободили из-под стражи.

Волнение, возбужденное делом Гоца, еще не улеглось, когда возобновились официальные переговоры о приезде Николая II в Италию. 5 июня на очередном бурном заседании палаты авторитетный деятель социалистической партии депутат Оддино Моргари выступил с запросом о том, соответствуют ли действительности сведения о приезде царя, и, получив утвердительный ответ, заявил, что «в случае, если царь решится прибыть в Италию, итальянские социалисты его освистают»^[534]. Революционное крыло социалистической партии, не поддержанное реформистами, подхватило инициативу Моргари и развернуло широкую газетную кампанию, которая вызвала резкую реакцию правительственной печати.

В то же время официальные круги попытались смягчить впечатление, которое запрос Моргари и решительная позиция «Крайней левой» произвели на царское правительство и самого Николая II. Так, министр иностранных дел просил русского посла Нелидова передать в Петербург, что итальянское правительство преисполнено «негодования и возмущения», а Виктор Эммануил III заверил русского посла, что происшедший в палате инцидент лишен «какого-либо значения»^[535].

Политическую обстановку осложнило и другое обстоятельство: на страницах «Аванти!» вновь назначенный редактор Э. Ферри развернул разоблачительную кампанию, направленную против морского министерства и самого министра Беттоло. Газета обвиняла министра в незаконных действиях в пользу предприятий «Терни», которые он небескорыстно обеспечивал выгодными заказами на оборудование для морского флота. Разразился скандал, имевший серьезные последствия. 10 июня правительство, отклонив предложение о парламентском расследовании дела о морском министерстве, получило при голосовании в палате депутатов лишь небольшой перевес голосов. Ссылаясь на шаткую базу кабинета, Джолитти подал в отставку, развязав тем самым правительственный кризис. Сформированное Дзанарделли новое министерство, в которое Джолитти отказался войти, заведомо не могло овладеть положением. По-прежнему лишенное поддержки «Крайней левой», оно было бессильно решить стоявшие перед ним сложные внутренние и внешнеполитические задачи. Среди них первоочередное значение приобретало обеспечение приезда в Италию Николая II, в чем правящие круги были крайне заинтересованы. Между тем движение против приезда царя в Италию развертывалось в нараставшем темпе и расширявшихся масштабах. Создавались особые комитеты, в которых наряду с социалистами участвовали республиканцы, анархисты, левые радикалы; организовывались митинги, проводились демонстрации, расклеивались прокламации и распространялись листовки. Тщетно правительство принимало меры к тому, чтобы «удержать движение в надлежащих рамках», – распускало собрания и демонстрации, конфисковывало газеты, арестовывало «подозрительных», чаще всего анархистов, усиливало слежку за русскими эмигрантами.

Значение этого движения было отмечено и за пределами Италии. Международное социалистическое бюро подавляющим большинством голосов (вопреки мнению Ж. Жореса, Р. Фишера и др.) приняло резолюцию, в которой выражало итальянской социалистической партии «чувство своей солидарности» и высказывало «свое отвращение к русскому царизму и его преступлениям»^[536]. Кампанию протеста, организованную итальянскими социалистами, приветствовал Г. В. Плеханов, чье интервью, данное газете «Темпо» и перепечатанное «Аванти!», произвело в Италии сильное впечатление^[537]. Итальянское правительство было встревожено. Оно удвоило усилия к обеспечению «общественного порядка» и заверяло, что «царю будет оказан наилучший прием». Оно настойчиво добивалось обещанного визита царя, тем более что в связи с разгоревшимся на Балканах македонским конфликтом Италия, домогаясь «роли третьей, наиболее заинтересованной державы… в прямом соперничестве со своей союзницей»^[538]Австро-Венгрией, нуждалась в улучшении отношений с Россией. Между тем именно в этот период обострение империалистических противоречий на Балканах и на Дальнем Востоке обусловливало русско-австрийское сближение, благосклонно поддержанное Германией, о чем недвусмысленно свидетельствовала встреча австрийского и русского императоров в 1903 г. в Мюрцштеге. Не случайно об отказе Николая II от поездки в Италию, точнее, об отсрочке этой поездки, было объявлено вскоре же после окончания Мюрцштегского свидания, что, естественно, не могло не подсказать современникам, да к позднейшим исследователям, мысль о непосредственной связи между этими событиями^[539].

В дипломатических донесениях и в большей части газет обеих стран в качестве решающего мотива отсрочки называлась враждебная агитация итальянских социалистов, Надо полагать, что в той или иной степени действовали оба мотива. Во всяком случае «Аванти!» не без основания могла заявить: «Мы не поем победных гимнов, но мы констатируем, что впервые в условиях господствующего монархического строя пролетариат смог посредством своей политической организации оказать действенное влияние на события внешней политики. Царь не приедет в Италию, чтобы избежать враждебных манифестаций. В действительности же, отказываясь от поездки, он придает протесту еще большую значимость и торжественность»^[540].

Со своей стороны, оценивая исход кампании вокруг визита царя, «Искра» писала: «Мы, русские социал-демократы, можем только радоваться победе итальянских товарищей и благодарить их за энергичную борьбу, ибо эта борьба велась главным образом в нашу пользу…»^[541]

Отсрочка визита царя нанесла правительству Дзанарделли тяжкий удар. Столь очевидная внешнеполитическая неудача послужила поводом для ожесточенных атак против кабинета и самого премьера. С разных сторон, но преимущественно справа, правительство обвиняли в непростительной слабости, «весьма пагубной во внутренней политике и подрывающей престиж Италии в мире». В этой обстановке все шире в политических кругах распространялось мнение, что один лишь Джолитти способен восстановить порядок, обеспечить стране прочную власть, внутреннее спокойствие и уважение Европы. Отказавшись от прежнего, резко враждебного или настороженного отношения к Джолитти, к этому мнению склонялась теперь и часть консервативных кругов. Неизбежная в таких условиях развязка была ускорена тяжелой болезнью премьер-министра. 21 октября Дзанарделли подал в отставку. На смену ему пришел Джованни Джолитти.

Обострение политической борьбы в Италии.

Первые проявления кризиса либерального курса Джолитти.

Всеобщая забастовка 1904 г.

^{К. Ф. Мизиано}

Наступил период, когда яснее и четче прежнего определилась сущность того нового либерального режима, который и до этого, а тем более впоследствии связывали с именем Джолитти. Оказавшись во главе кабинета, Джолитти располагал теперь еще большей, чем прежде, свободой действия: казалось, прогрессивные тенденции итальянского либерализма могли теперь развиваться шире и легче, чем в прошлом. Между тем именно теперь, когда Джолитти стал премьером, проявились не только и не столько прогрессивные возможности, сколько ограниченность и непрочность либеральных завоеваний. Более того, стали явственно видны те пределы, за которыми либерализм – в условиях обостряющейся классовой борьбы – может обернуться консерватизмом, а иногда даже реакционностью.

Вернувшись к власти, Джолитти пожелал продемонстрировать верность ранее декларированным либеральным принципам. Он предложил участие в правительстве социалистам и радикалам, хотя сам сомневался в возможности принятия этого предложения социалистами^[542].

И действительно, Турати, которому предложили министерский портфель, от участия в кабинете отказался. По его поручению Биссолати в конфиденциальной беседе с Джолитти мотивировал отказ тем, что вступление социалистов в состав правительства по крайней мере преждевременно и не будет понято массами^[543]. Несмотря на настойчивые обращения Джолитти, на проявленную им уступчивость в вопросе о возможности сокращения военных расходов, отказом ответили также и лидеры радикалов. В данном случае камнем преткновения оказалось, в частности, намерение Джолитти (затем осуществленное) включить в состав правительства ряд деятелей – Титтони, Луццатти и других, известных своей консервативной или реакционной ориентацией. Однако Джолитти не пожелал уступить в этом, по-видимому, важном для него вопросе.

На деле же политический поворот, о котором возвещал состав сформированного в конце концов кабинета, являлся лишь первым проявлением закономерного хода вещей, отражавшегося в действиях премьер-министра. С этого времени в деятельности Джолитти все ощутимее стала сказываться тенденция к сближению с консервативными силами в парламенте и за его пределами. С другой стороны, решающими элементами и опорой политической системы Джолитти отныне – чем дальше, тем больше – становились не политические партии, а, как уже отмечалось, менявшееся, но покорное ему парламентское большинство, местные «клиентелы», создававшиеся с помощью заигрывания и беззастенчивой коррупции.

Представшему перед палатой новому кабинету было выражено доверие значительным большинством в 284 (т. е. основной массой либералов и консерваторов) против 117 голосов делегатов «Крайней левой». Итоги голосования подтвердили происшедшие политические сдвиги.

В программной декларации нового кабинета Джолитти провозгласил начало периода социальных, экономических и финансовых реформ^[544].

Практически, однако, обещанные им реформы свелись лишь к расширению объема общественных работ путем предоставления государственных заказов производственным и сельскохозяйственным кооперативам и к некоторому увеличению пособий инвалидам и престарелым.

Большее значение имели намеченные правительством мероприятия по стимулированию экономического, в особенности промышленного, развития страны. В этой области предусматривалось возобновление торговых договоров с рядом стран, упорядочение статуса железных дорог, которые предполагалось передать в ведение государства, и, наконец, оздоровление государственных финансов. В дальнейшем правительство действительно осуществило ряд мер, соответствовавших этим программным установкам. Известное внимание было уделено и тяжелому положению Юга, экономический подъем которого, как указывалось в программной декларации кабинета, являлся не только «политической потребностью, но и национальной обязанностью»^[545].

Однако все эти словесные посулы да и позднейшие конкретные меры не затрагивали существа проблем, решения которых настоятельно требовала страна. Отражением этих процессов явилось резкое усиление идейной борьбы и все более четкое размежевание течений в социалистическом движении. Влияние «непримиримых» в социалистической партии к этому времени сильно возросло. Они прочно обосновались в Милане, где наряду с местной социалистической федерацией их цитаделью стала Палата труда, завоевали сочувствие туринской секции социалистической партии и пармской Палаты труда, сильной своими связями с батрацкими массами, и, наконец, пользовались неизменно большим влиянием в Неаполе, где газета «Пропаганда» по-прежнему решительно противостояла реформизму.

^{Джованни Джолитти}

Во второй половине 1903 г. участились случаи раскола партийных федераций. Римская федерация вынесла даже решение об исключении Турати из партии, поскольку его «политическая деятельность направлена против партии»^[546]. Это решение не было утверждено руководством партии, но тем не менее вызвало бурную реакцию в реформистских кругах Милана. Таково было положение к началу 1904 г., когда развернулась подготовка к очередному съезду партии.

К этому времени среди «непримиримых» стала определяться тенденция «революционно-синдикалистского» или «анархо-синдикалистского» толка. Ее представляла прежде всего группа «Авангуардиа сочиалиста» во главе с Артуро Лабриолой. В Италии революционный синдикализм сложился под влиянием идей французского анархо-синдикалиста Ж. Сореля, которые стали проникать в Италию начиная с 1903 г., хотя на итальянской почве эти идеи претерпели известные изменения. Так, Лабриола уже в своей ранней работе «Реформы и социальная революция» вслед за Сорелем подчеркивал роль насилия в процессе революционного захвата власти и особое значение всеобщей политической стачки, «взрывающей» реформистскую платформу «сотрудничества классов». Но он не отрицал возможности иных путей осуществления социальных преобразований, как и наличия – помимо всеобщей стачки – и других действенных революционных средств. Так, отступлением от «классического» синдикализма являлось признание Лабриолой целесообразности активного участия социалистов в политической, в частности парламентской, борьбе. Наконец, важнейшим элементом синдикалистской концепции Лабриолы было объявление профсоюза «решающим орудием социальной революции» в противовес партии, которая, по его мнению, была обречена на вырождение пагубным влиянием парламентаризма.

Взгляды эти (в том или ином виде разделявшиеся и другими последователями Сореля – Э. Леоне, В. Мокки и др.) вскоре получили в Италии широкое распространение. Но успех синдикализма был бы необъясним без учета стихийного сопротивления и все растущего протеста рабочих и батрацких масс, как и определенной части интеллигенции, преимущественно выходцев с Юга, против реформистского курса Турати и его единомышленников.

Происшедший резкий сдвиг в выступлениях партийных «низов» отразился на итогах съезда партии, состоявшегося в апреле 1904 г. в Болонье и протекавшего в накаленной обстановке. Основное столкновение произошло между сторонниками «Авангуардиа сочиалиста» и реформистами. Выступавший от имени первых Лабриола, отвергая какие бы то ни было формы сотрудничества с буржуазией («министериализм» реформистов), высказывался в своем проекте резолюции против реформ, которые не затрагивали «основной механизм капиталистического производства», и предлагал использовать против правительства «любые средства нападения и защиты, в том числе и революционное насилие, если этого потребуют обстоятельства». Этому проекту противостояла резолюция Биссолати, подтверждавшая прежнюю реформистскую платформу, т. е. поддержку того «направления правительственной деятельности, которое обеспечивало бы пролетариату нужные ему реформы»^[547].

Ни одна из этих резолюций не получила большинства. Победила внесенная Э. Ферри резолюция от имени «непримиримых». Выдержанная в компромиссных тонах (ее квалифицировали на съезде как «левоцентристскую»), она представляла собой попытку соединить осуждение «министериализма» с признанием необходимости завоевания экономических, политических и административных реформ. В противовес мнению как Турати, так и Лабриолы, указавших в своих выступлениях на невозможность сосуществования в одной партии реформистского течения с течением «революционным», т. е. течений, которые придерживались принципиально несовместимых позиций, в резолюции содержался призыв к сохранению единства партии. Чтобы предотвратить победу реформистов, значительная часть сторонников Лабриолы голосовала за резолюцию Ферри^[548].

В последующие месяцы идейная борьба еще более обострилась. Тому содействовали и решения Амстердамского конгресса II Интернационала (август 1904 г.), в центре внимания которого стояли острейшие вопросы, волновавшие и итальянское социалистическое движение. Осуждение конгрессом политики «классового сотрудничества», а следовательно, и поддержки социалистами буржуазного правительства, признание (хотя и с оговорками) целесообразности «массовой забастовки» как средства революционной борьбы – эти решения конгресса окрылили итальянских синдикалистов. На страницах «Аванти!» Мокки объявлял амстердамские решения «торжеством подлинно социалистической тактики»^[549]. Усилились атаки слева на реформистов, причем не случайно одним из основных объектов полемики стал вопрос о «массовой забастовке», имевший для итальянского рабочего движения особую актуальность.

Новые кровавые события, переполнив чашу терпения, вызвали взрыв народного возмущения.

В сентябре 1904 г. в Италии на протяжении 10 дней дважды пролилась кровь трудящихся: 3 сентября в Буджерру (Сардиния) войсковые и полицейские отряды открыли огонь по бастующим горнякам, а 14 сентября в Кастеллуццо (Сицилия) жестоко расправились с безоружными батраками. В обоих случаях на поле боя остались убитые и много раненых. Реакция трудящихся была мгновенной. Идея всеобщей забастовки как действенной ответной меры уже созревала в массах. Еще 11 сентября такое предложение было сформулировано на многолюдном митинге в Милане, созванном местной Палатой труда, которая находилась под влиянием революционных синдикалистов. Осуществить это предложение предполагалось лишь по истечении 8 дней. Но как только весть о событиях в Кастеллуццо облетела Италию, всеобщая забастовка вспыхнула 16 сентября стихийно. Центром борьбы стал Милан.