Текст книги "История Италии. Том II"

Автор книги: Сергей Сказкин

Соавторы: Инна Полуяхтова,Светлана Грищенко,Л. Лебедева,Владимир Невлер,Валериан Бондарчук,Каролина Мизиано,Кира Кирова,Цецилия Кин,Ирина Григорьева,Зинаида Яхимович
сообщить о нарушении

Текущая страница: 33 (всего у книги 46 страниц)

Все это делалось по подсказке, даже по указке сверху. «Идеа Национале» дала бушевавшим на улицах хулиганам конкретную программу действий, которые должны были дезорганизовать и парализовать оппозицию войне. Она призывала их, в частности, «запретить изменникам родины», т. е. нейтралистам, присутствовать 20 мая на заседании палаты, расставить для этого у домов, где живут депутаты-нейтралисты, и у входа в Монтечиторио специальные пикеты и т. д. «Джолитти и его банда, – подстрекала газета, – должны получить представление о воле страны».

Буржуазная оппозиция войне была напугана происходящим. Полиция, выдавая этим свою близость к интервентистам, держалась в стороне, и одни только рабочие дали отпор хулиганам. В течение трех с лишним дней на улицах итальянских городов происходили подлинные бои между безоружными рабочими и сторонниками войны. «В страстности, с которой сталкиваются друг с другом представители двух течений – прелюдия гражданской войны», – справедливо констатировала в те дни «Аванти!»^[677]. Бесчинства интервентистов, которые не устает восхвалять итальянская реакционная историография, явились ярким выражением давно уже назревавшего кризиса итальянского либерального государства. Им удалось достичь своей непосредственной цели. «Решительность» интервентистов положила конец колебаниям правящей верхушки (тем более, что Джолитти от формирования кабинета отказался).

16 мая агентство Стефани сообщило, что Виктор Эммануил отклонил отставку Саландры, и интервентистские демонстрации прекратились. 17 мая Джолитти, с дома которого была, наконец, снята осада, уехал из Рима в Кавур. В письме, опубликованном нейтралистской прессой, он объяснял, что не хочет своим присутствием на сессии еще более разжечь разногласия в стране.

* * *

Совещание руководства ИСП, которое должно было, наконец, определить конкретную программу действий партии в ее борьбе за сохранение нейтралитета Италии, собралось в Болонье 15–16 мая 1915 г., в самый разгар интервентистских бесчинств. На совещании вновь вспыхнула полемика между правыми, боявшимися, что внутренняя борьба ослабит Италию перед лицом противника и звавшими не ухудшать народными выступлениями военное положение страны, и левыми, предлагавшими объявить общенациональную стачку протеста против войны. К подобной стачке стремились в те дни многие итальянские пролетарии. В Турине рабочие начали бастовать, не дожидаясь официального указания руководства ИСП из Болоньи. 16 мая вечером всеобщая стачка была здесь объявлена местной социалистической секцией и палатой труда. И хотя весть об этом проникла в рабочие кварталы поздно ночью, 17 мая утром бастовал уже весь рабочий Турин. В некоторых районах города дело дошло до постройки рабочими отдельных баррикад. «В ее (рабочей массы. – К. К.) отчаянии есть ужасная логика– чем быть убитым на войне, лучше погибнуть в восстании», – писал из Турина корреспондент «Аванти!»^[678].

Всеобщая стачка была объявлена на 24 часа, и к утру 18 мая этот срок истек, но большинство предприятий продолжало бастовать. Члену руководства ИСП О. Моргари, спешно приехавшему из Болоньи, пришлось весь день объезжать промышленные районы Турина и рассказывать забастовщикам, что предложение об общенациональной стачке отвергнуто руководством партии и что в других городах Италии «все спокойно». Лишь после этого рабочие, чувствуя себя изолированными и преданными, начали возвращаться на фабрики и заводы. Но и 19 мая работали еще далеко не все предприятия Турина.

Отвергнув предложение левых об общенациональной стачке протеста, Болонское совещание пришло к выводу о необходимости «признать свершившийся факт»^[679], т. е. войну. «Мы добровольно отходим в сторону. Пусть буржуазия сама ведет свою войну», – гласила резолюция, принятая в Болонье^[680]. Стремление рабочих масс к активной борьбе за мир было, однако, слишком велико, чтобы руководители партии могли рассчитывать, что они примирятся с подобным решением. В постановлении, дополнительно разосланном руководством низовым секциям ИСП, решение вопроса о всеобщей стачке в масштабе отдельных городов, местечек и т. п. передавалось на усмотрение секций. Общенациональное выступление против войны подменялось в итоге разрозненными и уже в силу одного этого обреченными на неудачу местными выступлениями. И все же воля масс к действию оказалась так велика, что всеобщие антивоенные стачки были объявлены 19 мая, т. е. накануне открытия палаты, во многих городках и местечках Италии. Но большие города, точно истощив всю энергию в предшествующих вспышках, теперь молчали. Время шло, и сознание своего поражения все более охватывало рабочих и крестьян. В Суццара, рассказывала «Аванти!», антивоенная демонстрация рабочих двинулась к Палате труда. Там демонстрантам сказали, что война неизбежна. В ответ раздался громкий плач женщин^[681].

Многие еще надеялись на заседание палаты, назначенное на 20 мая, и в ряде мест антивоенные митинги посылали телеграммы депутатам парламента, умоляя, требуя защитить мир. Но буржуазная оппозиция войне была парализована бесчинствами интервентистов, деморализована отъездом своего лидера. Безропотно проголосовало нейтралистское большинство палаты 20 мая за предоставление кабинету Саландры неограниченных полномочий, дающих право объявлять войну.

Вступление Италии в мировую войну.

Италия в 1915–1917 гг.

^{К. Э. Кирова}

Ход военных действий

23 мая 1915 г. Италия объявила войну Австро-Венгрии, и уже 25 мая в итальянских газетах появились названия занятых итальянской армией населенных пунктов. За победной шумихой, поднятой по этому поводу итальянской буржуазной прессой, скрывался крах разработанного итальянским командованием плана немедленного захвата Триеста^[682].

В мая – июне 1915 г. заслон австрийских войск на итало-австрийской границе был слаб (австрийцы еще только перебрасывали свои силы с русского на итальянский фронт). Несмотря на это, итальянское командование не сумело сконцентрировать на Изонцо нужное количество войск. Уже в первые недели войны остро не хватало снарядов для артиллерии. Итальянское наступление шло ослабевающими темпами, а к августу 1915 г. и вовсе прекратилось. Оно стоило итальянской армии 56 тыс. солдатских жизней и принесло ей… 6 километров каменистой почвы.

В октябре 1915 г. итальянское командование, накопив запас снарядов и надеясь на этот раз одержать решительную победу, отдало приказ о новом наступлении. 5 декабря оно прекратило его, потеряв убитыми, ранеными и без вести пропавшими 116 тыс. чел.^[683] и так и не добившись сколько-нибудь значительного успеха. Общие потери итальянской армии за первые полгода ее участия в войне составили 268 тыс. чел.^[684] Достигнутый стратегический результат был ничтожен.

Все это время итальянская армия переживала глубокий кризис. Боясь упустить момент и надеясь на скорое окончание войны, итальянское правительство вступило в войну, не успев завершить подготовку армии. Не хватало вооружения, и в первые недели войны в тыловых депо новобранцы проходили обучение с палками вместо ружей. Даже к концу 1915 г. многие батальоны на фронте не имели пулеметов^[685]. Пушек насчитывалось на всю армию 236 штук среднего калибра и 114 крупного, так что летом 1915 г. итальянское командование снимало с тыловых крепостей и фортов и спешно перебрасывало на фронт старые, еще из бронзы и чугуна отлитые орудия^[686]. Отсталая итальянская промышленность не успевала, однако, снабжать снарядами даже и наличные орудия. Не было подведено к фронту достаточно железнодорожных линий, не хватало перевязочных средств, медикаментов, врачей. А между тем уже летом 1915 г. в итальянской армии появилась и, по выражению русского военного агента в Италии О. Энкеля, «свила себе прочное гнездо» холера»^[687], несколько позднее приняли эпидемический характер заболевания трахомой.

Особенно трагично обстояло дело с зимней одеждой. В расчете на быстрое окончание войны итальянское командование не заготовило достаточного количества зимних мундиров, шапок, теплого белья и осенью 1915 г., когда в горах грянули двадцатиградусные морозы, обмораживание приняло массовый характер. По данным Энкеля, итальянская армия потеряла зимой 1915 г. больными, главным образом обмороженными, 300 тыс. чел., т. е. больше, чем убитыми, ранеными и без вести пропавшими за все первое полугодие своего участия в войне. В 1916 г. итальянскую армию удалось кое-как вооружить и одеть. Сколько-нибудь значительного перелома в ходе военных действий это, однако, не принесло.

Русская армия связывала на своем фронте большую часть австро-венгерских сил, и это позволяло итальянскому командованию воевать на земле противника и снова и снова кидать свои войска в наступление. Проходили эти наступления трудно. «В кровавых битвах на Карсо, – вспоминает современник, – целые бригады сгорали в адском огне. Число людей в отдельных батальонах уменьшалось до нескольких десятков»^[688]. Однако, сражаясь в трудных условиях горного фронта, нередко на высоте 2–3 тыс. метров над уровнем моря, итальянские солдаты были бессильны прорвать каменный барьер укреплений, воздвигнутых австрийцами на доминирующих над итало-австрийской границей горных пиках. Отдельным успехам наступающих итальянских войск неизменно сопутствовала неудача попыток достичь намеченных командованием целей. Стратегически бесплодные, эти успехи были, однако, нужны итальянской правящей верхушке из внутриполитических соображений: победная шумиха, поднимаемая итальянской буржуазной прессой вокруг каждого завоеванного километра, преследовала цель разжечь шовинистические страсти итальянского народа. Этими же соображениями было вызвано и издание печально-знаменитого приказа Кадорны^[689], в силу которого любой из занятых итальянцами пунктов – вне зависимости от его стратегической важности – мог быть оставлен ими лишь после гибели не менее чем ¾ его защитников^[690]. Многие десятки, если не сотни, тысяч итальянских солдат пали жертвой этого приказа.

А в мае 1916 г. австро-венгерская армия, прорвав в Трентино итальянскую линию фронта, вышла на территорию Итальянского королевства. Ей оставалось 30 км. до выхода в Венецианскую равнину, откуда она смогла бы грозить таким жизненных центрам Италии, как Венеция, Милан, даже Турин, потом 20 км., потом 10… Наступление русской армии Брусилова в Галиции, оттянув на себя австро-венгерские силы, помогло итальянцам избежать разгрома. Но горные вершины, господствующие над этим участком фронта (и ранее бывшие в руках итальянцев), остались у австрийцев, и ощущение неуверенности и незащищенности не покидало итальянское командование во все последующие годы войны.

Обострение экономического кризиса

Во внутренней жизни Италии затяжная война привела к резкому обострению и без того свойственных итальянской экономике и итальянскому обществу противоречий. В первые ее год-полтора приносимая войной экономическая разруха еще не успела в полной мере сказаться. В экономических трудностях, какие переживала страна, еще выступала на первый план ее зависимость от иностранного ввоза. Союз с Англией обеспечивал Италии возможность закупать в этой стране минимально необходимое ей количество угля и ценных сортов стали, но итальянский флот, состоявший в значительной мере из старых, в том числе из парусных, судов, не справлялся с перевозками грузов. Даже в мирное время ⅔, а по некоторым данным и ¾ всех грузов ввозилось в страну на зафрахтованных итальянскими импортерами иностранных судах. С войной потребность во ввозе в Италию заморских товаров резко возросла, а возможность фрахта иностранных судов резко уменьшилась. Так, каменного угля из-за нехватки судов было завезено в 1915–1916 гг. в Италию на 2 млн. тонн меньше, чем в предвоенные годы. Тонна его, стоившая до войны 30–50 лир, в январе 1915 г. стоила 200 лир, а в 1917 г. – 500 лир. Из-за нехватки и дороговизны угля в итальянских городах уменьшалось ночное освещение улиц, учащались перебои в работе предприятий общественного обслуживания.

С железнодорожным транспортом дело обстояло не лучше, чем с морским. До ⅓, а иногда и до ⅔ подвижного состава занимала теперь перевозка военных грузов, гражданские же грузы неделями и даже месяцами ожидали очереди на железнодорожных складах. Предприятия гражданской промышленности не имели возможности завезти сырье и вывезти готовую продукцию. В сельскохозяйственных районах гнили овощи, фрукты. Были случаи срыва снабжения населения продуктами из-за отсутствия вагонов и т. д.

Строительная, полиграфическая, стекольная, шляпная, бумажная, часовая, ювелирная и другие отрасли гражданской промышленности жестоко страдали от войны. Они день ото дня сокращали производство, и это долго препятствовало рассасыванию безработицы в стране.

В военной промышленности царил ажиотаж. Прибыли военных заводчиков, навигационных компаний достигали фантастических размеров. Так, Навигационное общество Северной Италии, имея капитал в 5 млн. лир, получило в 1915 г. 11 млн. лир чистой прибыли и в одном только первом полугодии 1916 г. – 12 млн. В Пьемонте, Лигурии, Ломбардии возникали все новые оружейные, автомобилестроительные, авиационные и т. п. заводы. Правительство форсировало их строительство, финансируя их, давая им различные льготы. Новые предприятия строили в спешке, не заботясь о качестве, в то время как уже имевшиеся предприятия нередко стояли из-за отсутствия сырья. Это придавало росту военной промышленности лихорадочный, «астматический» характер.

Рост военной промышленности сопровождался ее концентрацией. «Итальянская промышленность, – писал в мае 1915 г. Энкель, – в результате военных заказов находится в состоянии непрерывной эволюции: образуются новые финансовые группы; крупные заводы при поддержке банков и правительства скупают более мелкие, увеличивая иногда в несколько раз их производство. Финансовые комбинации зачастую выходят из коммерческих рамок и получают общеэкономическое и политическое значение»^[691].

В 1915 г. урожай зерна в Италии оказался ниже среднего и ввезти зерна из-за границы надо было не менее 20 млн. центнеров. Но рынки России и Румынии, где итальянские импортеры обычно закупали зерно, теперь были отрезаны и, чтобы установить торговые связи с зерновыми фирмами Америки, требовалось время. А в декабре 1915 г., когда хлеб, наконец, закупили, у Италии не оказалось судов, чтобы привезти его в страну. Итальянское правительство обратилось к английскому адмиралтейству с просьбой «одолжить» ему пароходы для транспортировки в Италию угля и зерна. Но английское правительство не торопилось помогать своей бедной союзнице. И в конце 1915 г. цена на хлеб в ряде местностей достигла, а в некоторых и превысила 60 чентезимо за кг. Предложение зерна на рынках, как сообщал русский консул в Генуе, не покрывало спроса, цены «крепли»^[692].

Перед правящими классами страны вновь вставал призрак голодных волнений. Некоторые аккредитованные в Риме дипломаты опасались даже, что Италия заключит сепаратный мир. Русский посол в Италии М. Гире находил, что эти опасения не лишены оснований^[693], а русский военно-морской агент в Италии Е. Беренс сообщал в январе 1916 г., что «положение Италии в жизненно важных для нее вопросах приближается к критическому», и подчеркивал, что «помощь Антанты должна быть быстрая и существенная, ибо отнюдь нельзя упускать из вида глухое недовольство населения»^[694].

Русский министр иностранных дел С. Д. Сазонов, получив эти сообщения, поручил своим послам в Лондоне и Париже обратить внимание соответствующих правительств на «тяжелое положение Италии»^[695]. Англия, понимая, что довести Италию до крайности было бы рискованно, дала ей корабли для перевозки наиболее необходимых грузов, и в марте 1916 г. итальянское правительство начало, наконец, вывозить из Канады закупленное зерно. Взяв снабжение населения хлебом в свои руки, оно продавало зерно себе в убыток по твердой цене аграрным консорциумам (объединениям), в свою очередь распределявшим его по твердым ценам между коммунами. Собственно итальянские хлебные ресурсы становились тем временем все скуднее. Сельское хозяйство Италии, и без того отягощенное грузом феодальных пережитков, к весне 1916 г. уже было обескровлено непрекращающимися призывами в армию, и в Южной Италии уже весной 1916 г. осталась необработанной часть посевных площадей. Цены на продукты, не фиксированные правительством, продолжали расти. Картофель вздорожал по сравнению с довоенным временем в два раза, вино – в полтора раза и т. д.

Борьба внутри правящих классов по вопросу об объявлении войны Германии

На другой день после вступления Италии в войну буржуазные нейтралисты заявили, что они «признают свершившийся факт». Они стали называть себя интервентистами и громко прокламировали свою готовность бороться за победу «вместе со всей страной». Даже Джолитти, живший, точно в добровольной ссылке, в маленьком городке Кавуре, заявил 5 июля 1915 г. на заседании муниципального совета провинции Кунео, что, когда король зовет страну к оружию, провинция Кунео, без различия партий, единодушна в своей верности королю и поддержке правительства^[696].

Борьба по вопросу войны и мира среди правящих классов затихла. Но сложившееся в их среде в период нейтралитета разделение не исчезло. Споры между вчерашними нейтралистами и интервентистами, вспыхивая по самым, казалось бы, различным поводам, не прекращались в течение всех лет войны, и это придавало итальянской политической жизни особенно болезненный и напряженный характер.

Что бы ни являлось непосредственной причиной этих споров, в основе их неизменно лежало различное отношение к войне. Во второй половине 1915 – первой половине 1916 г. они шли в основном по вопросу об объявлении войны Германии, или, говоря языком того времени, по вопросу о «большой» и «малой» войне. По Лондонскому договору Италия обязалась вступить в войну не только с Австро-Венгрией, но и со «всеми врагами Антанты». Срок выполнения ею этого последнего обязательства в договоре указан не был.

В 1915 г. Италия действительно объявила войну Турции и Болгарии. С Германией дело обстояло, однако, сложнее.

Война, к которой стремился итальянский империализм, должна была не только принести ему terre irredente, т. е. адриатические провинции Австро-Венгрии, в которых жили, наряду со славянами, также и итальянцы и на которые давно уже претендовала Италия. Эта война должна была избавить империалистическую Италию от немецкой зависимости и помочь ей «сколотить» себе колониальную империю в Восточном Средиземноморье. Это должна была быть «большая война», и война с Германией входила в нее как составная часть. Не ведя ее, империалистическая Италия не могла бы претендовать на участие в дележе немецкого «наследства» и колоний!

Провозвестниками «большой войны» в Италии выступали те же партии, которые в период нейтралитета являлись застрельщиками вступления в войну вообще, т. е. националисты и интервентистская левая. Их поддерживали в этом крупнейшие итальянские машиностроительные и металлургические монополии; под их знаменем собирались те группы итальянского промышленного и финансового капитала, которые тяготились немецкой опекой и немецким демпингом в Италии, или те, чьи капиталы были вложены в различные колониальные предприятия в Африке и на Ближнем Востоке. К ним примыкали также и те, кто, поддавшись пропаганде «интервентистской левой», искренне верил, что война с Германией является войной «за демократию и свободу». Их было сравнительно немного, ибо Германия отнюдь не вызывала в Италии такой всеобщей неприязни, как Австро-Венгрия. За стремление к расширению войны сторонников войны с Германией называли в Италии «ультраинтервентистами» или «крайними». Им противостояли многочисленные группы итальянских промышленников, банкиров, аграриев, экономически связанных с Германией, а также те, кто боялся германской военной мощи. Эти группы имелись в промышленных центрах Северной Италии. Они были особенно многочисленны и влиятельны на аграрном Юге, где Германия издавна выступала основным покупателем сельскохозяйственной продукции и поставщиком дешевых, серийного производства промышленных изделий. Разрыв экономических отношений с Германией, наступивший после 23 мая 1915 г., сказывался на Юге весьма остро, возобновления их по окончании войны здесь ожидали с нетерпением, и о войне с Германией не хотели и слышать. Против «большой войны» были и клерикалы, следовавшие за Ватиканом, чья политика оставалась нейтральной формально и прогерманской и проавстрийской по существу. Против войны с Германией выступали и те широкие слои мелких и средних итальянских промышленников и торговцев, которые в период нейтралитета были против войны вообще, а теперь старались по возможности ее ограничить. Они ратовали за «малую войну» с одной только Австро-Венгрией, за «одно только» господство Италии на Адриатике (почему их и звали теперь умеренными интервентистами).

Конкретное содержание Лондонского договора – обязательство Италии вступить в войну «со всеми врагами Антанты», равно как и обещанные ей за это «компенсации», были общественному мнению неизвестны, и итальянские политические деятели, полагая, что они могут повлиять на разрешение этих вопросов, спорили о них с особой остротой и силой.

В этой обстановке положение итальянского правительства становилось все более сложным. Многие члены кабинета, хорошо зная, с каким трудом Италия ведет даже «малую войну» с Австро-Венгрией, войны с Германией боялись. Председатель совета министров Саландра был к тому же близок к группам итальянского капитала, экономически связанным с Германией, в частности к аграриям Юга Италии (он и сам был южанин по происхождению). Это побуждало его стремиться оттянуть войну с Германией. Не объявляя этой войны, он в то же время не высказывался против нее публично, и это делало его объектом нападок обеих спорящих сторон, не говоря уже о возрастающем нажиме союзников, от чьих займов, судов, поставок топлива, сырья и т. п. все более зависела Италия. Они все настойчивее требовали от Италии выполнения ее обязательств. В результате кабинет Саландры висел «на волоске» и не раз был близок к падению. Спасало его до поры до времени лишь то, что и сторонники, и противники «большой войны» равно боялись, что министерский кризис во время войны еще более осложнит и без того нелегкое положение Италии. Но после австрийского прорыва в Трентино (в мае 1916 г.) невозможность для Италии вести войну, рассчитывая на свои только силы, стала явной, и требование «ультра» объявить войну Германии во имя более тесного единения с союзниками зазвучало особенно настойчиво. Вкупе с недовольством и критикой правительства, вызванными военным поражением, это решило его судьбу. 10 июня 1916 г. кабинет Саландры пал, уступив место так называемому «национальному правительству» во главе с П. Бозелли. В это правительство входили представители всех фракций парламента (кроме социалистов). Преобладали в нем, однако, «ультра». В августе 1916 г. правительство Бозелли объявило войну Германии. Умеренные интервентисты и на сей раз поспешили «признать свершившийся факт», и в итальянском правящем стане вновь наступили дни некоего призрачного единства.

На ведении Италией военных действий объявление войны Германии (не говоря уже о Турции и Болгарии) фактически не отразилось. Не имея с этими странами общей границы и всячески доказывая своим союзникам, что на большее у нее не хватает сил, Италия и после августа 1916 г. продолжала посылать свои войска в основном только против одной Австро-Венгрии.

ИСП и война. Антивоенные выступления масс

Проиграв весной 1915 г. битву за нейтралитет, ИСП сформулировала свою дальнейшую позицию в формуле Non aderire e non sabotare la guerra, т. e. не поддерживать войну, но и не саботировать ее. Формула эта, выдвинутая Ладзари еще на совещании в Болонье в мае 1915 г., знаменовала компромисс между левыми группами ИСП, стремившимися к активной борьбе с войной, и правыми во главе с Турати и Тревесом, занимавшими формально антивоенную, а фактически скрыто (а моментами и открыто) оборонческую позицию. Сковывая активность рядовых членов партии, эта формула чем далее, тем более их не удовлетворяла и тормозила антивоенное движение в стране. Полностью остановить его она, однако, не смогла. Важно отметить, что антивоенная пропаганда в понятие саботажа войны (весьма, впрочем, неопределенное) не входила.

Оправившись от растерянности, вызванной вступлением страны в войну, партия эту пропаганду возобновила. Она вскрывала империалистическую сущность войны, показывала, что война приносит бешеные прибыли капиталистам и тяжелые страдания народу. Антивоенная пропаганда ИСП сыграла немалую роль в росте антивоенных настроений итальянского пролетариата в 1915–1918 гг. Она явилась одной из причин того, что итальянской буржуазии не удалось в эти годы внедрить шовинизм в сознание итальянских народных масс.

Вести антивоенную пропаганду партии приходилось в трудных условиях: немедленно вслед за началом войны на нее обрушился град репрессий. Многие ее члены были арестованы, немало выслано в административном порядке в глухие углы страны, еще больше было призвано в армию. Ряд низовых секций ИСП в результате закрылся. Многие провинциальные социалистические газеты перестали выходить. Рабочее движение было взято в жесткие рамки военных законов. Были запрещены уличные митинги, демонстрации. Рабочие собрания разрешались лишь в закрытых помещениях, созыв их обставлялся рядом формальностей, а вход на них был строго по билетам. Не один партийный функционер попадал в те годы в тюрьму за нарушение всех этих правил и запретов.

Еще в период нейтралитета ИСП выступила совместно со Швейцарской социал-демократической партией инициатором и организатором созыва международной социалистической конференции, которая восстановила бы разорванные войной международные социалистические связи и способствовала бы, как надеялись ее организаторы, восстановлению II Интернационала. Конференция собралась, как известно, в сентябре 1915 г. в Циммервальде. Глава итальянской делегации Ладзари рассказал ее участникам о самоотверженной борьбе итальянского пролетариата против войны, но «вместе с тем высказался против решительного осуждения социал-шовинизма» и, как сказано в протоколах Циммервальдской конференции, предлагал «не выносить приговор партиям», т. е. вождям, виновным в крахе II Интернационала^[697]. Против Манифеста Циммервальдской левой, возглавленной В. И. Лениным, Ладзари возражал «в любой его формулировке»^[698]. Позиция Серрати, также участвовавшего в совещании, была несколько иной, и свое выступление на совещании он начал с заявления, что «если бы война еще не была фактом, то я бы голосовал за резолюцию Ленина». Но в настоящий момент и он высказался против этой резолюции, так как теперь она была, как ему казалось, «преждевременна или запоздала». Критикуя политику реформистского руководства и профсоюзов, он звал II Интернационал «как можно быстрее вернуться к революционной борьбе»^[699]. О необходимости восстановить II Интернационал говорил в Циммервальде правый итальянский социалист Модильяни^[700]. В целом итальянская делегация присоединилась на конференции к центристскому ее большинству.

^{Рисунки Скаларини против войны и буржуазного пацифизма в газете «Аванти!»: а) «Буржуазный пацифизм»; б) «Результаты победы»; в) «Солдаты на фронте: как их изображают и какие они на самом деле»; г) «Война и социализм»}

Руководство ИСП после возвращения делегации на родину полностью одобрило как эту ее позицию, так и принятый совещанием Циммервальдский манифест. Последний вскоре стал чем-то вроде официального «кредо» партии. Довести его до сведения масс в Италии было, однако, нелегко. Военная цензура не пропустила манифест в печать, и Серрати решился на смелый шаг: послав цензору на визу макет заполненного каждодневными материалами номера «Аванти!», он распорядился напечатать в очередном номере газеты Циммервальдский манифест и одобряющее его постановление руководства ИСП. Тираж был отпечатан и разослан подписчикам прежде, чем цензор обнаружил обман. Впоследствии Циммервальдский манифест еще не раз воспроизводился итальянскими социалистами в виде листовок. Отдельные его положения неоднократно варьировались ими в их собственных прокламациях, статьях. В итоге манифест стал известен едва ли не каждому итальянскому социалисту.

Зовя массы к борьбе за мир, манифест не связывал, однако, эту борьбу с борьбой пролетариата за власть, а самую борьбу за мир рисовал, как «нажим» пролетариата на правительство с целью заставить его заключить мир. В этом недостаточность и слабость Циммервальда, которые должны были с ростом движения превратить циммервальдские лозунги в тормозящую силу. Но на первых порах это сказаться еще не успело, и в конце 1915 – начале 1916 г. Циммервальдский манифест сыграл в Италии большую прогрессивную роль. К моменту его издания итальянское социалистическое движение уже оправилось после вызванных вступлением в войну растерянности и депрессии, внутри ряда секций уже шла борьба левых элементов с правыми, тянувшими партию на путь фактического сотрудничества с милитаристской буржуазией. Однако, восставая против оборончества и крохоборческого реформизма правых, левые социалисты еще часто ограничивались только отрицанием. Они выступали против сотрудничества с милитаристами, против участия в разного рода буржуазных комитетах по «организации тыла» (к чему звали правые) и пр. Возрождавшееся в стране антивоенное движение еще не выработало позитивной программы действий.

В этих условиях Циммервальдский манифест явился для широких слоев итальянских социалистов и рабочих, по определению газеты социалистов Флоренции «Дифеза», «искрой, оживляющей их энергию». Он дал антивоенному движению ту положительную программу действий, тот лозунг борьбы за мир, каких ему остро не хватало и чего формула Ладзари дать не могла. После этого, как писала та же «Дифеза», «идея мира стала завоевывать почву в Италии с каждым днем».

Подъем социалистического движения в Италии после Циммервальдского совещания был очевидным и проходил в значительной мере под его воздействием. Жизнь секций, до того зачастую томившихся в безделье, оживилась. Секции обсуждали Циммервальдский манифест, распространяли его среди гражданского населения и солдат. Начали собираться провинциальные социалистические конгрессы, вновь выходили закрывшиеся было с войной социалистические газеты, усилился приток в партию новых членов. Это были в основном вчерашние ремесленники, крестьяне, а также женщины и подростки, впервые втянутые в производственную жизнь войной. Вступая в ИСП, они занимали место на левом ее фланге, звали к активной и немедленной борьбе за мир.