Текст книги "История Италии. Том II"

Автор книги: Сергей Сказкин

Соавторы: Инна Полуяхтова,Светлана Грищенко,Л. Лебедева,Владимир Невлер,Валериан Бондарчук,Каролина Мизиано,Кира Кирова,Цецилия Кин,Ирина Григорьева,Зинаида Яхимович
сообщить о нарушении

Текущая страница: 24 (всего у книги 46 страниц)

Итальянский капитализм, для форсированного развития которого лишь с объединением страны в 1860–1870 гг. создались необходимые предпосылки, уже к концу века стал перерастать в капитализм монополистический. Это обстоятельство наложило свой отпечаток на формы и методы осуществления индустриализации страны; крупная промышленность современного типа складывалась в Италии (в отличие от английской или французской) не в период домонополистического капитализма, а преимущественно под эгидой финансового капитала^[474].

Отличительной особенностью развития Италии являлись и хронологические рамки, в которых развернулся процесс перерастания итальянского капитализма в империализм. Начавшись на стыке старого и нового веков, этот процесс далеко еще не завершился к началу первой мировой войны. Однако сдвинутый во времени, он происходил в более сжатые сроки, нежели в передовых европейских странах. Сравнительно быстрые темпы развития итальянского монополистического капитала обусловливались факторами внутреннего и внешнего порядка. Таковыми являлись прежде всего: жестокая эксплуатация труда (так, заработная плата итальянских рабочих была одной из самых низких в Европе); наряду с капиталистическими по-прежнему применялись и полуфеодальные методы ограбления масс; значительную роль играло проникновение в страну иностранных капиталов, преимущественно германских, что ускоряло появление на итальянской почве присущих более развитым странам форм и методов организации производства. Подобного рода «модернизация» экономики подстегивалась ожесточенной конкуренцией, с которой итальянским предпринимателям приходилось сталкиваться на мировых рынках, а также нараставшими экспансионистскими устремлениями наиболее агрессивных сил итальянского капитализма. Наконец, решающее значение для развития этих процессов имело возраставшее вмешательство государства в экономическую жизнь страны – вмешательство, которое все более явно диктовалось интересами заправил крупных предприятий и верфей, акционерных обществ и банков, т. е. капиталистических групп более современной формации, которые уже успели сложиться к началу XX в. и являлись носителями созвучных новой эпохе экономических тенденций, политических воззрений и психологии.

Преимущественно в угоду этим классовым силам все решительнее проводилась экономическая политика ускоренной индустриализации, предусматривавшая таможенный протекционизм, щедрые субсидии и прибыльные заказы определенным отраслям промышленности – таковыми были в начале века металлургия и судостроение, хлопчатобумажное и сахарное производство. Интересы этих новых капиталистических групп накладывали чем дальше, тем больший отпечаток на внутриполитический курс страны, усиливая в нем антидемократические тенденции, а также на внешнюю политику, которая под флагом завоевания Италией «подобающего ей места» в концерте великих держав приобретала все более агрессивный экспансионистский характер.

На этой почве стали складываться политико-идеологические воззрения, которые при всей их первоначальной хаотичности все же явно предназначены были служить антитезисом сначала социалистическим и демократическим, а впоследствии и либеральным концепциям. Зарождалась националистическая идеология, которой суждено было получить бурное развитие в канун мировой войны. И хотя проповедниками ее были в те первые годы пестрые по своему составу кадры интеллигенции, чаще всего не осознававшие выполнявшуюся ими роль, на деле они готовили итальянскому империализму острое идейное оружие^[475].

Однако в первые годы нового столетия финансовый капитал только формировался, и эти тенденции не проявлялись еще отчетливо.

Впрочем, они ни тогда, ни позже не могли проявляться прямолинейно, в «чистом виде». Постепенно набирая силу, националистические тенденции переплетались с устремлениями традиционно-реакционных или консервативных сил (крупных помещиков, преимущественно юга Италии, дворцовой аристократии, ростовщическо-торговой буржуазии старого склада), упрямо отстаивавших отжившие методы управления как в хозяйственной, так и в политической жизни. Но в начале века преобладали иные тенденции, порождавшиеся в конечном счете потребностями экономического развития страны.

Преодолеть препятствия на пути осуществления объективно назревших преобразований, основным элементом которых было быстрое наращивание промышленного потенциала, представлялось нелегкой задачей для аграрной страны с узким внутренним рынком, для страны, сотрясавшейся острыми социальными и политическими конфликтами. Экономический подъем был неотделим от обеспечения на фронте борьбы между трудом и капиталом хотя бы относительного «социального мира», равно как и от достижения политической разрядки в общественной жизни. Объективные потребности прогресса находили таким образом политическое выражение в тенденциях буржуазно-либерального реформаторства, встречавших сочувственный отклик в разнородных общественных слоях. «Нормальное капиталистическое общество, – отмечал В. И. Ленин, – не может успешно развиваться без упроченного представительского строя, без известных политических прав населения…»^[476].

На протяжении всего последнего десятилетия XIX в. неослабевавшая, напряженная классовая и политическая борьба охватывала все сферы общественной жизни. В центре этой борьбы стояли основные вопросы социально-экономического и политического развития страны; решающим, однако, был вопрос о формах и методах управления итальянским государством.

Против реакционного авторитарного режима, потерпевшего крушение в конце XIX в., объединился широкий фронт социальных сил (от трудящихся масс до определенных слоев крупной буржуазии), в котором активную роль играл молодой рабочий класс. Изменения в расстановке и соотношении сил происходили не только на политической арене, где сталкивались различные классы и партии, но и в «верхах», внутри правящего «аграрно-индустриального блока», в котором удельный вес и влияние промышленной и банковской буржуазии постепенно возрастали. Политическая демаркационная линия и здесь, в правящих сферах, определялась отношением к системе и методам управления страной. Реакционные силы упорнее противились политике либеральных реформ, предполагавшей, в частности, расширение политических свобод. В то же время наиболее гибкие, динамичные капиталистические группы постепенно начинали понимать неотвратимость перехода к новой либеральной системе управления, к чему призывали их наиболее дальновидные буржуазные политические деятели и идеологи. Делать такой выбор их побуждала наряду с причинами объективно-экономического порядка (о которых речь шла выше) сама логика классовой борьбы. С одной стороны, чтобы добиться ведущей роли в правящем блоке, надо было оттеснить от власти силы «старого режима», представленные главным образом южными землевладельцами; следовательно, надо было противопоставить обанкротившейся реакционной системе иной политический курс. С другой стороны – в этом заключалась главная задача, – необходимо было предотвратить новые взрывы возмущения масс, перед которыми насилие оказалось бессильным.

Отсюда потребность в политических переменах, в новой тактике, позволяющей укрепить основы господствующего строя путем подчинения масс гегемонии буржуазии, для чего, противопоставляя реформу революции, необходимо было расколоть, парализовать социалистическое движение.

В столь сложном, противоречивом ходе исторического развития заключается причина того, что вплоть до кануна первой мировой войны перерастание капитализма в империализм в Италии совпало с утверждением в государственно-политической жизни страны либерального курса, связанного с именем Джованни Джолитти, политического курса, которому в идеологической области больше всего соответствовали философские и исторические концепции Бенедетто Кроче^[477]. В то же время не случайно, что именно в период так называемой либеральной эры развернулись все те процессы, в том числе и небывалый еще промышленный подъем, в результате которых и сложилась Италия империалистическая.

* * *

Истоки нового этапа в историческом развитии Италии восходят, как уже отмечалось, к последним, переломным годам XIX в. К этому времени относится и возобновление приостановленного было кризисом 1887–1896 гг. экономического прогресса. Кривая промышленного производства поначалу медленно, а затем все стремительнее пошла вверх. Индекс промышленной продукции, принятый для 1900 г. за 100, повысился к 1907 г. до 152, а к 1913 г. до 184^[478].

При этом происходило дальнейшее развитие и перевооружение таких традиционных отраслей промышленности, как текстильная, в которой резко возрос удельный вес хлопчатобумажного производства, пользовавшегося особым покровительством государства; за 1900 – 1913 гг. производство хлопчатобумажной пряжи увеличилось

с 118 602 тонн до 175 570 тонн^[479]. Подъемом были охвачены также ключевые отрасли современной крупной индустрии: металлургия, электроэнергетика, химическая промышленность, отдельные отрасли машиностроения, находившиеся до этого либо в начальной стадии развития, либо еще не существовавшие вовсе^[480]. Важным компонентом и условием экономического подъема был процесс концентрации производства, развернувшийся ускоренными темпами, с учетом опыта, накопленного в передовых странах. На почве его складывались первые итальянские монополистические организации. Не в малой степени этому содействовало многократно возросшее участие банков в развитии промышленности. Основанные при участии германского капитала Итальянский Коммерческий банк (1894 г.) и Кредитный банк (1895 г.), а также созданный еще в 1880 г. Римский банк стояли у колыбели итальянской крупной индустрии. Перенося на итальянскую почву германский опыт, банковский капитал прививал итальянской промышленности организационные и технические формы, свойственные индустрии более развитых капиталистических стран (тем более, что иностранный капитал играл и в этот период немалую роль в итальянской экономике). В различной форме и степени сказывалось влияние германского капитала, занявшего в общем значительные позиции в административных советах банков, страховых обществ, во внешней торговле и в развитии новых отраслей промышленности.

Промышленный подъем и начавшееся образование монополий стимулировались весьма активным вмешательством государства в сферу экономической деятельности. Диктат банков, с одной стороны, протекционистская политика государства, с другой, предопределяли преимущественное развитие одних отраслей в ущерб другим, да и особенности экономического развития Италии в целом.

Одной из первых отраслей, в которой новые тенденции сказались вполне отчетливо, было сахарное производство, пользовавшееся преимуществами высоких протекционистских тарифов. С 1900 по 1913 г. производство сахара увеличилось в 5 раз (с 60 тыс. до 300 тыс. тонн)^[481]. Влиятельные акционерные компании, объединенные в 1904 г. в сахарный трест, завладели монопольным положением в производстве и сбыте продукции, навязав потребителю грабительские цены.

Процесс сращивания банковского и промышленного капиталов развернулся наиболее быстрыми темпами в металлургии и машиностроении. Металлургия ограждалась таможенными барьерами, поощрялась разного рода льготами. Коммерческий банк принял решающее участие в создании в 1902 г. крупного объединения, включавшего в частности металлургические группы Терни, Раджио и судостроительные группы Одеро и Орландо. Этому объединению была предоставлена государством почти безвозмездно концессия на разработку рудных залежей на острове Эльба. В 1905 г. в результате слияния его с соперничавшими с ним группами образовался консорциум Ильва. Впоследствии в руках крупнейших объединений был сосредоточен контроль над всем производством чугуна и 58 % производства стали^[482].

Огромную роль сыграл банковский капитал и при создании энергетической базы итальянской промышленности. Под эгидой крупных акционерных обществ (Эдисон, Брешьяна, генуэзские электропредприятия и др.) развитие энергетической промышленности приняло большой размах, в том числе производство «белого угля», возбудившее поначалу столько радужных надежд^[483]. И хотя эти надежды оправдались далеко не полностью, тем не менее наличие– пусть ограниченной – энергетической базы не могло не содействовать индустриальному прогрессу.

Наряду с прочими факторами оно сказалось, в частности, на развитии химической промышленности, отдельные отрасли которой добились в десятилетие, предшествовавшее мировой войне, значительных успехов; так, например, развернулось резиновое производство (в котором главенствовало акционерное общество Пирелли), производство химических удобрений и электрохимическая индустрия, находившаяся в основном под контролем Коммерческого и Кредитного банков.

Более медленными темпами развивалось машиностроение, которое в то время было представлено главным образом судостроением, производством железнодорожного оборудования, производством вооружения – последнее поощрялось государственными субсидиями и заказами. Но и в этой области стали возникать крупные объединения отчасти под воздействием банков (как в случае с Терни, контролировавшимся все тем же Коммерческим банком), отчасти благодаря инициативе акционерного капитала, как, например, объединения Бреда, Ансальдо и др.

Исключительным оказался путь развития автомобильной промышленности. Едва возникнув в самом конце XIX в., автомобильные компании стали стремительно расширять производство. Автомобильная «лихорадка» охватила деловой мир, буржуазное «высшее общество», туринскую знать. В автомобильных гонках, о которых, захлебываясь, сообщала печать, принимал участие даже отпрыск королевского дома, герцог Абруццский. «Всего за несколько дней, – сообщала 10 ноября 1901 г. газета «Стампа», – почти все носители княжеского титула стали владельцами машин, приобретенных у фирмы Фиат». К 1907 г. насчитывалось уже 70 автомобильных фирм с капиталом в 90 млн. лир. Итальянские машины успешно конкурировали с зарубежными автомобилями – Рено, Мерседес и др.^[484]; в автомобильной промышленности Италии спустя два года ведущую роль стали играть четыре фирмы – Фиат, Итала, Спа, Ланча.

В экономике страны произошли, следовательно, существенные сдвиги, значение которых не следует, однако, переоценивать, ибо крупная индустрия современного типа, несмотря на возросший ее удельный вес, еще только создавалась. Даже в 1911–1915 гг. отрасли тяжелой промышленности производили не более 30,6 % всей промышленной продукции^[485].

Большая доля промышленной продукции (59,2 %) падала на текстильную, пищевую, табачную промышленность, т. е. на отрасли, которые отличались преимущественно слабой концентрацией производства и резко отставали от технического и организационного уровня высокоразвитой индустрии.

Громадное число предприятий на деле походило скорее всего на мастерские ремесленного типа^[486].

В целом же Италия оставалась страной аграрной: свыше половины населения ее занималось сельским хозяйством. Более того, отсталое, отягощенное феодальными пережитками сельское хозяйство во многом определяло состояние национальной экономики. Сохранение крупного помещичьего землевладения и полуфеодальных методов эксплуатации труда, типичное для Италии, порождало острое безземелие крестьянства. В первое десятилетие века из общего числа в 10 млн. крестьян 4,4 млн. составляли батраки, 3,2 млн. – арендаторы и испольщики и лишь 1,8 млн. – крестьяне-собственники^[487].

Сельское хозяйство в большей части страны находилось в состоянии застоя. Лишь в некоторых районах, главным образом Северной Италии, укрепились крупно-капиталистические предприятия, производившие, правда, значительную часть валовой продукции и представлявшие собой, как отмечает Э. Серени, «жизненный центр сельскохозяйственного производства»^[488]. Но даже эти крупные предприятия, не говоря уже о прозябавших крестьянских хозяйствах Юга, страдали от политики промышленного протекционизма, лишавшей их зарубежных рынков сбыта и вынуждавшей их в то же время приобретать изделия промышленности по искусственно взвинченным, непомерно высоким ценам. Что же касается оградительных тарифов, какими поощрялось производство зерновых культур и сахарной свеклы, то на деле они лишь ограждали интересы крупных землевладельцев, а также заправил сахарной монополии. Сохранение отживших производственных отношений в земледелии, в особенности в южных районах страны, откуда выкачивалась своего рода «колониальная дань», была оборотной стороной процесса индустриализации, охватившего почти исключительно Север. Таким образом, неравномерность экономического развития Италии, усиливавшаяся в первое десятилетие нового века, обострила возникшие ранее контрасты и противоречия: еще резче проявилась диспропорция в развитии промышленности, с одной стороны, сельского хозяйства, с другой, еще глубже обозначился разрыв в уровне развития Севера и Юга страны. «Южный вопрос» стал острейшим вопросом национальной жизни. Так, если к 1911 г. в северных районах страны была сосредоточена подавляющая часть (от 65 до 71 %) крупных предприятий, насчитывавших от 100 до 1000 и более рабочих, то в южных районах, обладавших весьма ограниченным промышленным потенциалом, по-прежнему преобладали ремесленные мастерские. И хотя в этих районах проживало до 40 % всего населения страны, лишь 9,5 % местных жителей было занято в промышленности^[489]. Но и основная отрасль хозяйства – земледелие развивалась крайне медленно, а в некоторых районах даже деградировала. Показательно, что производство зерновых, в частности, редко превышало в предвоенные годы 3–5 центнеров с гектара (при отнюдь не высокой средненациональной норме в 10–11 центнеров)^[490].

Отсталость южных районов проявлялась во всех областях общественной жизни: население Юга страдало от бездорожья и нехватки жилищ, от вопиющего недостатка больниц и школ. Не случайно процент смертности был здесь наиболее высоким, а число неграмотных составляло, но данным 1911 г., от 54 до 90 % местного населения^[491].

Создавшееся положение было в значительной мере результатом «политического выбора» правящих групп, не только практически противившихся осуществлению серьезных мер по «возрождению» Юга, но приносивших эти районы страны в жертву процессу индустриализации Севера, о чем свидетельствовало, в частности, непосильное налоговое бремя, которое ложилось на плечи трудящихся Юга, – бремя налогов, какого не знали сравнительно более богатые районы Севера^[492]. Хищнические формы эксплуатации, хроническая безработица, ибо ни отсталое земледелие Юга, ни промышленность Севера не в состоянии были поглотить «избыточную» рабочую силу, – таков был удел крестьянских масс Южной Италии, обреченных на невыносимую нужду.

Эмиграционный поток, еще в конце XIX в. принявший внушительные размеры, достиг теперь еще большего размаха. Это было подлинное бегство гонимых голодом людей, которым родина не могла обеспечить элементарных условий существования. Число эмигрантов, составлявшее в 1900 г. 352 тыс. чел., поднялось в последующий период в среднем до 600 тыс. чел. в год, а в 1913 г. достигло наивысшего предела – 872 тыс. чел. Всего за эти годы покинуло Италию свыше 8 млн. человек, причем 46,7 % составляли жители Юга страны, чаще всего навсегда оставившие родину^[493]. Массовую эмиграцию – это типичное для Италии явление –  В. И. Ленин связывал со своеобразным характером итальянского империализма^[494], прозванного «империализмом бедняков».

Нищета трудового народа, обусловливавшая узость внутреннего рынка, сковывала движение вперед. Это сказывалось, в частности, на ходе и результатах промышленного развития страны. Так, хотя Италия в первые годы нового века по индексу прироста промышленной продукции опережала страны так называемого «старого европейского капитализма», она, однако, по абсолютным показателям все еще сильно отставала от них, а также – причем в еще большей степени – от Германии, сравнительно поздно вступившей на путь индустриализации, но стремительно вырвавшейся вперед. К концу первого десятилетия нового века, точнее – в 1911 г., Италия производила всего 400 тыс. т. чугуна и 900 тыс. т. стали (против 14,7 млн. т. чугуна и 14 млн. т. стали, производившихся Германией, и 11 млн. т. чугуна и 6,5 млн. т. стали – Великобританией)^[495]. Но так или иначе в канун мировой войны экономический облик Италии был уже существенно иным, нежели в конце XIX в.

Сдвиги, происшедшие в экономическом развитии страны, повлекли за собой существенные изменения в ее социальной структуре, в расстановке классовых и политических сил. С большей или меньшей ясностью проявились в эти годы основные тенденции и течения, присущие эпохе довоенного империализма: возобладавший до кануна мировой войны буржуазный либерализм и наряду с ним реакционное течение, в фарватере которого усиливалась новая по своему характеру националистическая тенденция, далее – католическое течение и мелкобуржуазный радикализм и, наконец, завоевавшее значительные позиции социалистическое движение, отражавшее растущую силу и боеспособность рабочего класса. Переплетаясь и размежевываясь, временно совпадая в своем развитии ожесточенно сталкиваясь в непримиримой борьбе, эти разнородные политические тенденции и течения в совокупности своей и создавали политическую историю довоенной Италии, отмеченную глубокими противоречиями и острыми, подчас драматическими конфликтами.

Начальный этап «Либеральной эры».

Подъем забастовочного движения.

Формирование двух течений в Итальянской Социалистической партии

^{К. Ф. Мизиано}

После бурных политических событий лета 1900 г. – поражения реакции на парламентских выборах, убийства короля Умберто I и восшествия на трон Виктора Эммануила III – в стране воцарилась атмосфера напряженного ожидания перемен, которые должны были обеспечить выход из создавшегося сложного и тревожного положения. В центре острой политической борьбы, как и развернувшейся оживленной газетной полемики, стояли кардинальные вопросы дальнейшего общественного развития страны. Не осознав подлинного смысла событий, реакционные круги требовали возврата к «сильной власти», к политике репрессий, направленной против партий «Крайней левой». Однако возврат к прошлому был уже невозможен. Об этом свидетельствовали проекты реформ, выдвигавшиеся наиболее серьезными и авторитетными политическими деятелями как либерального, так и консервативного направления. Знаменательно при этом, что каково бы ни было содержание предлагавшихся проектов, важнейшим их аспектом являлась так называемая «социальная проблема», поставленная на очередь дня ожесточенной борьбой между трудом и капиталом, – иными словами, вопрос о том, какими методами и средствами следует добиваться «социального мира». В сущности же речь шла об определении методов и форм управления страной.

С консервативных позиций на эти «требования времени» откликнулся Сидней Соинино, видный лидер правых либералов. Его программное выступление, опубликованное на страницах журнала «Нуова антолоджиа», сразу же (как и предыдущая его статья^[496]) стало предметом острых дебатов и противоречивой общественной реакции.

В отличие от прежней эта статья Соннино отводила особое место реформаторской деятельности правителей, направленной к «возвышению бедных классов». Однако осью предлагаемой им программы были меры, рассчитанные на укрепление основ государственного строя, ибо «великое требование времени» Соннино видел в «организации сильного государства, управляемого сильным правительством». При этом упор делался уже не на прерогативы монарха, а на объединение в единую партию консервативно-либеральных сил, верных монархическому строю, чтобы противопоставить их блоку «народных партий»^[497].

Однако призыв Соннино, встреченный с энтузиазмом в консервативном лагере, не был подхвачен теми, на кого он был непосредственно рассчитан. Отражая настроения леволиберальных кругов, Джолитти ответил на «объединительный призыв» Соннино фактическим отказом. Позиция эта не являлась неожиданной. Еще в 1899 г. Джолитти в нашумевшей речи, произнесенной им в Буска, отверг идею создания единого консервативного блока, ссылаясь на существенные разногласия, разделявшие конституционные партии. В сущности позиция Джолитти определялась иной, нежели у Соннино, концепцией политического развития страны. Джолитти исходил из убеждения, что реакционная политика была бы роковой для существующих конституционных учреждений, ибо, указывал он, такая политика «поставила бы эти учреждения на службу ничтожного меньшинства, в в то время как она восстановила бы против них самые живые, неистребимые силы современного общества, т. е. интересы наиболее многочисленных классов и чувства наиболее образованных людей…»^[498].

Иными словами, речь шла о более гибкой, либеральной концепции, предполагавшей, что основным методом политического управления страной должно стать не насильственное подавление, а политическое подчинение широких социальных сил и партий гегемонии правящих классов, дабы тем самым расширить и упрочить массовую базу буржуазно-монархического строя. Важнейшим элементом этой концепции было новое, «более современное», как указывалось тогда, отношение к рабочему классу и к утвердившемуся в политической жизни социалистическому движению.

В политическом поединке с Соннино, происшедшем в эти переломные месяцы 1900 г. (как, впрочем, не раз и впоследствии), победителем вышел Джованни Джолитти. Он превосходил своего политического соперника не только решимостью и энергией «человека действия», гибкостью и способностью к тактическому маневрированию, да и к политическим комбинациям, наконец, лучшим знанием сложной механики политической борьбы и бюрократической системы власти. Сила Джолитти заключалась в ту пору главным образом в том, что среди государственных деятелей именно он яснее, реалистичнее и, видимо, глубже других представителей итальянских правящих кругов умел оценивать происшедшие в обществе перемены и – до поры до времени – инстинктивно улавливать динамику общественного развития. Эта способность лишь отчасти объяснялась свойствами его одаренной и сильной индивидуальности.

Джолитти происходил из среды пьемонтского буржуазного чиновничества, не чуждой влияниям умеренного либерализма времен Кавура. Укладом жизни семьи, воспитанием, строгим и вместе с тем в достаточной степени свободным от консервативных предрассудков, наконец, ранним вступлением на путь служебной карьеры (18 лет, завершив юридическое образование, он уже работал в министерстве юстиции) Джолитти был в большей мере, нежели многие другие политические деятели его круга, подготовлен к восприятию тех новых социальных явлений, которые несла с собой бурно развивавшаяся итальянская действительность конца XIX в. К тому же к 1900 г. он успел накопить и известный опыт политической и государственной деятельности, подкрепленный уроками политической истории других стран и примером европейских деятелей его времени, среди которых впоследствии он особо выделял Ллойд Джорджа.

Продолжая традиции пьемонтского либерализма, Джолитти вместе с тем склонен был внести в его концепции и нечто принципиально «новое». Отклонив идею единой консервативной партии, он подверг критике и предложенную Соннино программу реформ. Руководствуясь политическим расчетом, Джолитти преднамеренно нападал на социальный аспект этой программы, дискредитируя ее в глазах консерваторов за содержащиеся будто бы в ней уступки… социализму. В то же время он осуждал программу Соннино за отсутствие в ней мер, предусматривавших облегчение налогового бремени, в чем столь остро нуждались народные массы, «смиренность и долготерпение которых наполняли его (Джолитти. – К. М.) восхищением, а последствия возможного их пробуждения – ужасом»^[499].

Опасаясь последствий такого «пробуждения» (причем едва ли не в меньшей степени, чем Соннино), Джолитти иным путем и иными средствами предполагал предотвратить опасности, угрожавшие существующему строю. «…Единственный путь предотвращения угроз, нависших над страной в результате всеобщего неблагополучия, а также происков реакции, – считал он, – это осуществление либеральной программы, ставящей себе целью устранить – в пределах возможного – причины недовольства посредством глубокого и радикального пересмотра как методов управления, так и существующего законодательства»^[500].

Позиция Джолитти встречала сочувствие в разнообразных политических кругах, в либеральном лагере и тем более среди сторонников левых партий. Особое значение приобретало то обстоятельство, что в противовес былой позиции социалистов теперь среди них все более широкое распространение получала концепция, допускавшая взаимодействие политической партии рабочего класса с буржуазным правительством «демократического» толка.

Наметившиеся в «верхах» политические сдвиги ускоряли идейную эволюцию в рядах социалистического движения, содействуя развитию реформистской тенденции, которая, едва зародившись, уже успела к этому времени стать в партии преобладающей. Аналогичные процессы происходили и за пределами Италии, причем, как известно, в еще более резкой форме к крупных масштабах. Так, в эти же годы создание во Франции правительства «республиканской концентрации», в которое вошел Мильеран, ознаменовало собой новое, характерное для начала века явление, когда правящие классы пытались противодействовать росту рабочего движения с помощью своеобразного компромисса между либерализмом и реформизмом.

Как и в других странах, реформистская тенденция порождалась в Италии ростом экономической и политической силы буржуазии, чье влияние распространялось и на рабочее движение; ее усиливал хозяйственный подъем, суливший как будто перспективу автоматического улучшения материального положения рабочего класса; в связи с этим возникли представления, будто политическое действие масс, революционная борьба теряли если не свое принципиальное значение, то свою актуальность. В еще большей мере реформизм порождался специфической структурой рабочего класса, ряды которого непрерывно пополнялись мелкобуржуазными элементами и особенно социальным составом самой социалистической партии, в которой мелкобуржуазная интеллигенция играла весьма значительную роль. Успеху реформистской идеологии содействовали и другие причины. Сложившиеся в совместной борьбе против реакции политические связи и союзы с буржуазной демократией, одержанные в этой борьбе победы, а также избирательные успехи самой социалистической партии, рост ее численности – все эти реальные факторы порождали в определенных партийных кругах иллюзорные представления и надежды, сквозь призму которых искаженно воспринимались не только пройденный путь, но и ближайшие политические перспективы. Эти настроения еще усиливались сознанием победы, одержанной над анархизмом, отрицавшим политическую борьбу и роль политической организации. Не удивительно поэтому, что Бернштейн и Мильеран нашли последователей в итальянском социалистическом движении; более того, на идеологию итальянского социализма того времени преимущественное влияние оказали «готовые формулы», выработанные международным ревизионизмом.