Текст книги "История Италии. Том II"

Автор книги: Сергей Сказкин

Соавторы: Инна Полуяхтова,Светлана Грищенко,Л. Лебедева,Владимир Невлер,Валериан Бондарчук,Каролина Мизиано,Кира Кирова,Цецилия Кин,Ирина Григорьева,Зинаида Яхимович
сообщить о нарушении

Текущая страница: 41 (всего у книги 46 страниц)

Футуристическое движение в разных странах носило различный характер. В Италии футуристы безоговорочно прославляли капитализм; в капиталистической конкуренции, как и в войне, они видели проявление силы, и Маринетти воспевал ее в стихах. В новой литературе, о которой мечтали футуристы, человек должен был играть совершенно подчиненную роль – не более, чем колесика в гигантском теле обожествленной машины. Футуристы заявляли, что надо отвергнуть старую структуру рассказа, когда, например, человеку, раненному в сражении, отводят преувеличенную роль по сравнению с орудиями разрушения, стратегическими позициями и атмосферными условиями.

Стремясь передать «динамику эпохи», создать ощущение стремительной скорости, в соответствии со своим первым программным манифестом, футуристы объявили «свободу слов», отказались от знаков препинания, начали употреблять глаголы в неопределенном наклонении, называли свой стиль «алогичным».

В сентябре 1914 г. футуристы организовали в Милане первые уличные демонстрации против Австро-Венгрии, за вступление Италии в войну на стороне Антанты. Вся зима 1914/15 г. проходит в лихорадочной интервенционистской пропаганде. К этому времени относится сближение футуристов с Муссолини. Начиная с 1910 г., т. е. примерно через год после появления на общественной сцене, футуризм начал приобретать довольно ярко выраженный политический характер, и в 1913 г. футуристы опубликовали свою политическую программу, несколько смутную, в которой смешивались националистические и анархические идеи. Политическая футуристическая партия была создана позднее.

Расцвет воинствующего национализма, сближение «Лачербы» с футуристами – все это происходит незадолго до начала первой мировой войны. И для того, чтобы подытожить все сказанное и дать общую характеристику атмосферы того времени, приведем цитату из книги Э. Гарэна: «На пороге этого осознания кризиса, этого чувства коренной неполноценности, тотального отрицания, абсолютного отказа было бы нетрудным делом разбирать культурные течения и мировоззрение людей Италии периода, предшествовавшего мировой войне. И это, несомненно, было бы весьма любопытным путешествием в мир любителей авантюры, проповедников риска, в буржуазном духе эстетствующих критиков буржуазного общества, мир переходного этапа от кардуччианской риторики к даннунцианскому декадентству. На этом пути то и дело встречались бы фальсификаторы, симулянты драмы, люди, которых различные оттенки дилетантства приводили на позиции, параллельные позициям академизма худшего толка, что было – простите игру слов – академией антиакадемии. Они были футуристами из-за бессилия играть какую-то роль в настоящем, иррационалистами – по недостатку ума, проповедниками активности – из-за склонности к насилию, любителями авантюры – в силу наивного инфантилизма и т. д. Из их среды выходили критики академической культуры, очутившиеся позже – и без необходимого багажа технической подготовки – на кафедрах, революционеры, превратившиеся затем в консерваторов, анархисты, закончившие свои дни реакционерами, – словом, та толпа любителей риторики, которым сложный и неспокойный исторический период дал полную возможность неприкрытого проявления опасной нерешительности. В области строго философской деятельности они поочередно выступали последователями различных тенденций, готовыми переменить веру в зависимости от превратностей моды, становились идеалистами, экзистенциалистами, персоналистами, материалистами, с блестящей непринужденностью перекочевывая из одного направления в другое, диаметрально противоположное»^[847].

* * *

Тема «Муссолини» – за пределами этой главы, но ее нельзя не коснуться в одном ракурсе: взаимоотношения будущего «дуче» с теми группами итальянской интеллигенции, о которых шла речь выше. В свое время Муссолини был прилежным читателем «Леонардо», а в «Воче» он сотрудничал, регулярно переписывался с Преццолини и очень прислушивался к его мнениям.

Когда в октябре 1914 г. «Аванти!», официальный орган Социалистической партии, неожиданно для всех опубликовала интервенционистскую статью своего редактора Муссолини, это предвещало разрыв Муссолини с социалистическим движением. И в самом деле, 15 ноября 1914 г. вышел первый номер основанной Муссолини новой газеты – «Пополо д’Италиа», а через 9 дней на собрании миланской секции Социалистической партии Муссолини исключили из ее рядов.

Именно в то время всячески развивалась идея о том, что Италия– бедная, «пролетарская», нация, что, следовательно, война, которую она будет вести против «консервативных держав Центральной Европы», будет революционной войной. И Муссолини стал трубадуром этой идеи.

Когда известие об исключении Муссолини из партии облетело страну, Преццолини и группа его сотрудников из «Воче» послали Муссолини телеграмму: «Социалистическая партия тебя изгнала, Италия тебя принимает». Когда же Муссолини основал «Пополо д’Италиа», Преццолини стал одним из ее активнейших сотрудников и политическим корреспондентом в Риме, чем немало гордился. Долгое время Преццолини выступал «с левых позиций», в роли обновителя итальянской культуры и даже играл в псевдосоциализм, Но в 1914 г. журнал «Воче», который первоначально выступал с какими-то, хотя и смутными, требованиями «обновления», и многие группировавшиеся вокруг него писатели приняли на себя тяжелую политическую и моральную ответственность, «умыв руки» и отказавшись занять активную позицию по решающему вопросу о вступлении Италии в войну. Так завершилась парабола «Воче». Этот журнал, при всей его эклектичности, первоначально выдвигал все же в своих программах мысль о необходимости связи литературы с жизнью, культуры с политикой и т. д. О «Воче» и его отдельных сотрудниках в Италии написано много статей и книг. Любопытно в литературном и даже человеческом, психологическом плане следить за судьбами «Воче»: взаимоотношения с «Лачербой», с Кроче, разные позиции Преццолини, яростные нападки на «Воче» Папини и Соффичи, которые вернулись туда, когда ушел Преццолини.

А он ушел в 1914 г., перед самой войной, «подарив» свой журнал Джузеппе де Робертису. 15 декабря 1914 г. выходит первый номер новой серии, так называемого белого (из-за цвета обложки) «Воче», который начинает называться «Воче леттерариа». Новый редактор, де Робертис, и его друг, талантливый молодой критик Ренато Ceppa, делают последнюю ставку – на литературу. Планы и надежды изменить облик джолиттианской Италии заканчиваются крахом – они думают уже не о жизни, а только о литературе. Да, конечно, они остаются патриотами («Мы работали, работаем и будем работать для блага Италии», – пишет Ceppa), но, несмотря на войну и, быть может, даже в особенности из-за войны, все их мысли сосредоточены на искусстве. Именно в нем ищет Ceppa, разуверившийся во всем, последнее духовное прибежище и спасение. Надо признать, что накануне войны, когда националисты развивают бешеную деятельность и антидемократические силы решительно одерживают верх, слишком многие деятели культуры занимают пассивную и оборонительную позицию.

Правда, все это противоречиво. Де Робертис в программных статьях не только выступает против риторики, он пишет и о том, что хочет созидания; он мысленно обращается к де Санктису, призывает вернуться к лучшим традициям итальянской литературы. Но это повисает в воздухе. Время работает против них. Призывы к серьезной, скромной, вдумчивой литературной работе блекнут, атмосфера в стране становится все более напряженной. Италия вступает в войну. В 1915 г. Ceppa гибнет на фронте. Кроче считал его декадентом и причислял к «больным детям века». Он был необычайно талантлив: тонкий литературный критик, человек, обладавший исключительной интуицией, он, может быть, лучше, чем кто-либо другой, сумел выразить драму своего поколения: горечь, душевную боль, чувство тревоги, отрицание всех «официальных духовных ценностей, смутные надежды, которым не суждено было сбыться. После него остался один чрезвычайно выразительный документ: «Разговор писателя со своей совестью».

Гема «Разговора писателя со своей совестью» имеет непреходящее значение, ее можно определить иными словами: это тема добровольно взятых на себя нравственных и гражданских обязательств художника. Пройдут годы войны, кризисные для стольких представителей итальянской интеллигенции. Многие футуристы пойдут добровольцами на фронт. Маринетти будет посылать с фронта очередные свои манифесты. Д’Аннунцио станет летчиком. Но будут и другие писатели, такие, как бывший сотрудник «Воче» и «Лачербы» Пьеро Жайе (1884–1966), автор недооцененной в свое время сатирической эпопеи о Джино Бьянки и о бюрократизме государственной машины, которого тяжкий опыт войны сделает не только моралистом, но и – в будущем – антифашистом.

Приближалось начало новой исторической эпохи, когда судьбы мировой культуры и ответственность художника перед своей совестью и перед людьми приобретали новый смысл, новые измерения: приближался Октябрь 1917 г. и Великая революция в России.

Литература

^{И. К. Полуяхтова}

Литература Италии 1870–1917 гг. отражает сложные процессы, происходившие в социальной и идеологической жизни. Еще живы традиции романтизма Рисорджименто, складывается новое направление веризм (от слова «vero» – «истинный», «правдивый»), тяготеющее к социальному анализу действительности. В лучших произведениях поздних романтиков и веристов идет формирование реализма, оставшееся недовершенным.

Поздний романтизм имел талантливых приверженцев. Среди них Рафаэлло Джованьоли (1838–1915), гарибальдиец. Лучшее произведение писателя – его исторический роман «Спартак» (1874), рисующий восстание рабов в древнем Риме^[848]. Впервые в итальянской литературе Джованьоли изобразил народ не только носителем справедливости и гуманности, но и как грозную, наступательную силу. Романтическим дыханием овеян образ вождя восставших Спартака, в котором писатель воплотил этический идеал эпохи Рисорджименто. Воинская доблесть, государственный ум, самоотверженность характеризуют Спартака-вождя. В герое Джованьоли обнаруживаются черты национального героя Италии Джузеппе Гарибальди, который в глазах писателя был достойнейшей фигурой в истории.

Традиции Рисорджименто заметны в творчестве Джозуэ Кардуччи (1835–1907), поэта, близкого к романтизму. Кардуччи в молодости также был гарибальдийцем, в 1870 г. он примкнул к рабочему движению и вошел в итальянскую секцию I Интернационала. Поэзия Кардуччи 70-х годов – гражданственная и патриотическая, ее сквозная тема – революционное освобождение страны^[849]. Он славит Рисорджименто и его героев. Но в стихах поэта звучит и горечь от сознания незавершенности победы. Образ Италии дается в плане романтического гротеска: торжествующая и побежденная, отчизна, героев и гениальных мыслителей попала под власть ничтожных пигмеев, беззастенчиво грабящих ее.

О родина великих и могучих,

Каков удел твой? —

тревожно вопрошает Кардуччи, исполненный гнева и боли. Поэзия гарибальдийца требовательна в своих вопросах, обращенных к Италии настоящего и будущего.

Какую мысль ты миру подарила,

Италия? На лбу твоем прекрасном

О будущем каком гласит сиянье?

Слова, всегда исполненные пыла,

И мелочь дел!

В лирике 80–90-х годов Кардуччи несколько отходит от гражданской тематики. Он обращается к интимной лирике, философским и историческим темам^[850]. Поэта привлекают эпизоды освободительной войны в Италии, возникает тема Великой Французской революции, которой Кардуччи посвящает свою поэму, собранную из сонетов, – «Сa ira».

Современниками Кардуччи были миланские поэты, называвшие себя «растрепанными романтиками». Бунтарство в их поэзии сочеталось с мрачными настроениями; «растрепанные» в известной мере перекликались с Бодлером. Выдающимся поэтом среди них был Арриго Бойто, который известен и как композитор. Ему принадлежит опера «Мефистофель», уникальная в истории итальянского искусства опера философского характера. Поэтический текст написан Арриго Бойто по «Фаусту» Гёте, который он интерпретировал своеобразно, сделав главным героем духа зла и разрушения.

В искусстве Италии XIX в. на всем его протяжении тесно переплетаются судьбы литературы и музыки, музыкального театра. В опере, как и в литературе, рождается в конце века новое направление – веризм. Основная заслуга веристов в том, что они повернули литературу к социальным проблемам.

Теоретиком веризма являлся критик Луиджи Капуана (1839–1915). В своих «Очерках современной литературы» (1882) он изложил основы веристской эстетики. Прекрасным он объявил то, что правдиво, поэтому прекрасно в искусстве и литературе то, что в действительности безобразно. Он требовал от литературы «фактов», литературное произведение должно быть «человеческим документом». Капуана настаивал на необходимости показать в произведениях искусства нищету и отсталость, социальные язвы общества.

Веризм быстро сделался ведущим прогрессивным направлением в литературе, повел за собой всех одаренных писателей. Вслед за новеллами Капуаны («Крестьянки») и Верги последовали романы де Роберто, новеллы и очерки Матильды Серао («Чрево Неаполя»). За нею выступила писательница Грация Деледда. Влияние веризма определило демократическое звучание произведений Де Амичиса (1846–1908), чья детская повесть «Сердце» (в русском переводе – «Записки школьника») получила широкую известность, а также повесть «Учительница рабочих», которую по-своему инсценировал В. Маяковский в «Барышне и хулигане». Близок к литературе веризма и Карло Коллоди, автор всемирно известной книжки «Приключения Пиноккьо, или история деревянной куклы» (эта книга также имела интересную судьбу в нашей литературе: ее сюжет использовал А. Н. Толстой в своих «Приключениях Буратино»). К веристам примыкали и драматург Джузеппе Джакоза и поэтесса Ада Негри, позднее сильно от него отдалившаяся. Школу веризма прошел Луиджи Пиранделло, один из крупнейших писателей Италии.

Джованни Верга (1840–1922) родился и вырос в Сицилии, был свидетелем побед Гарибальди и страстным гарибальдийцем в душе. Первое литературное произведение Верги, исторический роман «Карбонарии в горах» (1861), посвящено национально-освободительному движению. Верга как писатель сложился в 80-е годы, когда он смог сказать свое слово в литературе. Эти годы стали кульминацией всей его жизненной деятельности. Выходят его новеллы: сборник «Жизнь полей» (1880), «Сельские новеллы» (1883), «Бродячая жизнь» (1887), романы «Семья Малаволья» (1881) и «Мастро Дон Джезуальдо» (1887), ставятся драмы, написанные по сюжетам его новелл, в 1884 г. с успехом идет на драматической сцене его «Сельская честь»; положенная в 1889 г. на музыку Пьетро Масканьи, она завоевала и оперную сцену.

В новеллах Верга рисует отсталую, полупатриархальную деревню Сицилии в период ее первого столкновения с буржуазным прогрессом. Люди деревни изнывают под двойным гнетом: феодального произвола и беспощадной в своем цинизме власти денег, этого первого дара буржуазной цивилизации. Вековые предрассудки, дикость, невежество, царящие в южной деревне, усугубляют и без того отчаянное положение крестьянина, делая его почти трагическим. Писатель правдиво фиксирует крутой поворот в национальной истории: от полупатриархальной старины к капитализму, к антигуманности буржуазного порядка. Антибуржуазная тенденция характерна для лучших новелл Верги: «Недда», «Рыжий» «Иели-пастух», «Волчица», «Сельская честь», «Свобода», «Черный хлеб» и др.

Верга наделяет своих героев-крестьян огромной нравственной силой, идущей к ним от земли, от природы, подчеркивает высокое чувство достоинства у крестьянина, что и определяет трагический конфликт между героем и социальной средой. И художественный образ Верга строит на противопоставлении сильных страстей героя убожеству окружающего его быта.

Писатель-верист делает крестьянина непокорным человеком, носителем сильных страстей. Верга не видел перспективы в крестьянском движении, но сочувствовал гневу крестьян, доведенных нуждой до отчаяния. В поздних новеллах Верга обратился к сатире, создав образы деревенских богачей («Влюбленные», «Добро»), священников («Его преподобие», «История осла святого Иосифа»).

Художественное своеобразие новеллы Верги составляет бытовизм. Писатель-верист уделяет большое внимание внешней стороне жизни героев, имущественному их состоянию. Быт и нравы деревни предстают в новелах Верги во всем их красочном разнообразии.

В романах Верга дает широкую панораму общественной жизни. Но и здесь превалирует крестьянская тема («Семья Малаволья»). Верга взял одно из главных звеньев социальной жизни Италии: проследил изменения в деревне, процесс разложения патриархальных нравов, выделения из среды деревенских богачей, новой буржуазии.

В романе «Семья Малаволья» Верга обращается к жанру романа – семейной хроники, рассказывая о трех поколениях одной крестьянской семьи. Действие развертывается в рыбацком поселке, где жизнь веками определялась борьбой с капризами суровой стихии. Буржуазная цивилизация обернулась для семьи крестьян разорением и гибелью, деньги оказались силой куда более зловещей, чем стихия, к которой рыбаки уже притерпелись.

Роман «Мастро Дон Джезуальдо» (1887) отличается социальной и исторической конкретностью. Его действие развертывается в период Рисорджименто: в начале романа упоминается корбонарское восстание 1820 г., в конце – революционные бури 1848 г. Однако не национально-освободительное движение с его героикой ставится в центр, стержень сюжета романа – внутренние социальные процессы в Италии этих лет, рождение и формирование нового класса, буржуазии.

Верга раскрывает в романе трагедию итальянской буржуазии, предавшей интересы народа и обреченной на бесплодную затрату энергии во имя ложных ценностей. Верга показывает антинародную сущность буржуазного прогресса. В романе отразилась известная растерянность писателя, не умеющего предсказать перспективы подлинного исторического прогресса. Он выступил только обвинителем, дав объективный анализ современной общественной жизни. Верга был объективен даже тогда, когда рисовал карикатурные фигуры выродившихся аристократов, нищих донов: это была непреувеличенная правда. Народ, бунтующий, требовательный, он показал в этом произведении лишь как фон. Единственная героиня из народа – женщина, воплощающая высокие моральные качества: верность и трудолюбие.

Роман «Мастро Дон Джезуальдо» не целиком принадлежит веризму, в нем Верга поднимается до критического реализма по глубине социального анализа и обрисовке характеров. Этот роман один из лучших в литературе Италии. В нелегком и непрямом пути развития итальянского реализма Верга сыграл свою роль. Дальнейшие поиски реализма продолжает Луиджи Пиранделло (1867–1936), большой и сложный писатель, чье творчество не укладывается в одно литературное направление.

Пиранделло начал как верист, новеллы он писал под несомненным влиянием Верги, которого считал своим учителем. В новеллах 90-х и 900-х годов Пиранделло близок к традиции веристов, его герои – маленькие люди, но, в отличие от своего предшественника, Пиранделло чаще всего рисует человека города. Тут и вчерашняя крестьянка, пришедшая в город с ребенком на руках без гроша в кармане («Веер»), и бедный фонарщик («Некоторые обязательства»), белошвейка-горбунья без какой-нибудь надежды на счастливый случай («Три мысли горбуньи»), мелкий чиновник («Все, как у порядочных людей»), служитель конторы («Свисток поезда») и др. Пиранделло выбирает героев и среди интеллигенции – в его новеллах появляются учительницы, профессора, художники, студенты. Они тоже унижены в мире, где властвуют деньги. Буржуазный город в новеллах Пиранделло – хорошо сконструированная машина, где человек не более, чем винтик, и должен выполнять волю машины, желает он того или нет. Новеллист не говорит о тех, кто пускает в ход жестокую машину, он пишет о жертвах.

Отличительная художественная особенность новелл Пиранделло – психологичность, внимание к внутреннему миру героя. Герои новелл Пиранделло – люди с высокими этическими запросами, они страдают не столько от бедности, сколько от унижения, от пошлости окружающего мира. Чем внутренне красивее человек, тем труднее ему приходится, душевное благородство и благополучие в буржуазном мире несовместимы. Однако человек бессилен изменить что-либо в устройстве жестокой машины.

Романы Пиранделло не равноценны. Один из лучших – «Покойный Маттиа Паскаль» (1904) (в русском переводе «Дважды умерший»). Герой романа – бедный чиновник, душевно ранимый и беспомощный. Сюжетно и тематически роман Пиранделло перекликается с драмой Л. Толстого «Живой труп».

В поздний период творчество Пиранделло окрашено в глубоко пессимистические тона, кризисные настроения отражаются в драматургии Пиранделло, где лейтмотивом становится тема маски и лица, противоречия между видимостью и сущностью. Сборник своих пьес драматург назвал «Обнаженные маски» (1919–1922), и в лучших пьесах он действительно обнажал явления, сбрасывал маски, прикрывающие страдания и боль. К интереснейшим драмам его относятся «Право для других» (1915), «Лиола» (1916), «Наслаждение в добродетели» (1917). Пиранделло не оборвал нити, связующие его с реализмом. Его драмы будили мысль, разоблачали благополучную видимость. Недаром Грамши назвал драмы Пиранделло ручными гранатами, которые производят взрыв в сознании и крушение пошлых чувств и мыслей^[851].

Иной характер носило творчество Габриэле Д’Аннунцио (1863–1938), виднейшего представителя итальянского декаданса и одного из самых последовательных декадентов в мировой литературе. Д’Аннунцио в юности писал стихи в духе Кардуччи, потом новеллы в манере веристов. Он легко воспринимал чужие воздействия, подражал Мопассану, затем Достоевскому. Это определило эклектичность художественной манеры Д’Аннунцио, так и не выработавшего своего индивидуального художественного стиля.

Философия Ницше стала для Д’Аннунцио религией в 90-е годы, он остался верен ей до конца жизни. Он вводил ее в романы, добросовестно пропагандируя идею «сверхчеловека», обуреваемого разными утонченно-извращенными страстями, и прежде всего жаждой власти. Писатель-декадент искал своего героя среди аристократов. В его романе «Триумф Смерти» молодой чахоточный аристократ Джорджо убивает возлюбленную исключительно ради высшего ощущения любовного восторга. Он умирает и сам – торжествует идея смерти. Тема сверхчеловека лежит в основе и романа «Девы скал» (1895). но здесь она повернута другой стороной – юный аристократ озабочен мыслью о наследственности и выбирает себе невесту, достойную стать матерью сверхчеловека.

Темы смерти, героя-сверхчеловека присутствуют и в его драмах «крови и сладострастия»: «Мертвый город» (1898), «Слава» (1899), «Джоконда» (1899), «Франческа да Римини» (1902), «Больше, чем любовь» (1908).

Драмы Д’Аннунцио поэтизировали жестокость и звериные инстинкты. Человек, способный совершить убийство и не ощутить укоров совести, мог, по утверждению Д’Аннунцио, считать себя сверхчеловеком.

Драматург-декадент окружил поэтическим ореолом колонизаторские устремления империалистов, дал символическое отпущение грехов новым крестоносцам, готовым отправиться грабить чужие земли. В драме «Больше, чем любовь» герой по имени Каррадо убил и ограбил родственника «ради великой цели»; ему нужны были деньги, чтобы отправиться в Африку, «к неведомым берегам». Произведения Д’Аннунцио стали предвестниками фашистской идеологии с ее культом жестокости и милитаризма.

В годы, предшествующие первой мировой войне, декаданс, имел немало сторонников: поэт-символист Джованни Пасколи, прозаик Альфредо Ориани, Джованни Папини. Выразителем идей империализма был и футурист Филиппо Маринетти. Первое десятилетие ознаменовано фронтальным наступлением декадентской литературы воинствующе антигуманного характера.

Самым выдающимся итальянским критиком XIX в. был Франческо де Санктис (1817–1883)^[852]. Он сочетал активную политическую деятельность с преподаванием ив 1871 г. возглавил кафедру итальянской литературы в Неаполитанском университете. В 60–70-е годы были опубликованы его крупнейшие литературные исследования: «Критические очерки» (1866), «Новые критические очерки» (1872), «История итальянской литературы» (1870–1872)^[853], которая до сих пор продолжает занимать одно из самых почетных мест в итальянской литературной историографии.

Де Санктис углубленно разрабатывал проблемы романтического мировоззрения. Он считал необходимым изучать литературу во всех ее связях с политическими, общественными, культурными, нравственными и религиозными тенденциями соответствующей эпохи; интересовался народным творчеством, высоко ценил его реализм и поэтичность. Де Санктис умел тонко чувствовать и передавать своеобразие художественного произведения. Его критические характеристики отличались удивительной точностью. Талант писателя де Санктис рассматривал в процессе его формирования и развития. Он указывал на вклад писателя в литературу и в то же время отмечал его связь с национальными традициями, прослеживая генетические и исторические корни его творчества.

«История итальянской литературы» представляла собой настоящее исследование духовной жизни Италии. Большое место в «Истории итальянской литературы» занимает драматургия. Де Санктис выступает против классицизма в драме и театре.

В его критике, наряду с многими романтическими чертами, были сильны и реалистические тенденции, в значительной мере определявшие его вкусы и критические оценки. На «Истории итальянской литературы» де Санктиса училось не одно поколение историков литературы и искусства и критиков.

Подобно многим передовым деятелям итальянской культуры эпохи Рисорджименто, Франческо де Санктис принимал серьезное участие в национально-освободительном движении и политической жизни страны^[854].

Театр^[855]

^{С. М. Грищенко, Л. С. Лебедева}

Для общественной атмосферы 70-х годов XIX в. характерно разочарование в результатах Рисорджименто. Эти настроения оказали влияние и на идейную направленность актерского искусства.

Выдающиеся итальянские актеры того времени – Элеонора Дузе, Эрмете Цаккони, Эрмете Новелли, Джованни Гpacco, Антонио Петито, Эдоардо Ферравилла – каждый по-своему, в соответствии с характером дарования, рассказывали о судьбе «маленького человека» в буржуазном обществе, выражали в творчестве протест против общественной несправедливости, против жестокости и цинизма буржуазной морали.

Глубокие перемены произошли и в сценическом стиле. Как и в других европейских странах в конце века, в Италии шел процесс все большего «утончения» реализма, все большей психологизации искусства. На смену «колоритному реализму» А. Ристори пришел «психологический реализм» Э. Дузе. Этому служили драмы Ибсена, Л. Толстого, Тургенева, современная итальянская и французская буржуазная драма. Классический репертуар (Шекспир, Альфьери, Гольдони) отошел на второй план.

Творчество ряда художников подверглось влиянию натурализма и декадентства.

Самое выдающееся явление в театральной жизни Италии конца XIX в. – творчество Элеоноры Дузе (1858–1924).

Женщина с проницательным, живым умом, богатым духовным миром, Дузе была актрисой глубоко современной, и это свойство ее таланта немало способствовало беспримерной популярности и успеху актрисы на сценах многих стран мира. Излюбленный сценический тип Дузе – лишенная какого бы то ни было героизма женщина, страдающая от окружающей ее пошлости, от жестокости, ханжества и цинизма буржуазной морали. Свою тему актриса выдвигала на первый план во всех ролях. Она не идеализировала и не разоблачала своих героинь, а стремилась предельно правдиво показать в каждой роли человека, каков он есть, особенные черты его психологии, сложность внутреннего мира, взаимоотношения с окружающими, его место в обществе.

Трагедия ее героини была будничной, она происходила в обычной, повседневной обстановке, «от этого стула до этого шкафа», как говорит Магда в «Родине» Г. Зудермана. Такой подход к роли соответствовал новым представлениям о правдивом изображении человека в литературе и искусстве.

В выборе репертуара Дузе руководствовалась стремлением поставить в творчестве «больные» вопросы современности (как она их понимала) и близостью роли ее человеческой индивидуальности. Поэтому ведущее место в репертуаре Дузе заняла итальянская и переводная современная буржуазная драма. Дузе сыграла 20 ролей в пьесах А. Дюма-сына, Ожье, В. Сарду, А. Пинеро, Г. Зудермана и др. Понимая истинную цену этих пьес, Дузе часто использовала их лишь как либретто, углубляя образы, намеченные авторами. Обычный адюльтер в ее исполнении превращался в глубокую психологическую драму. Так было, например, с лучшей и самой знаменитой ее ролью – Маргаритой Готье в «Даме с камелиями» А. Дюма; Дузе создавала образ любящей, поруганной во всем, что ей дорого, женщины, рассказывала о «человеческой душе, истерзанной во имя буржуазной чести»^[856].

Играя Магду в «Родине» Г. Зудермана, Дузе от имени современной женщины протестовала против того идеала семьи, который требовал, чтобы она принесла ему в жертву всю жизнь.

Дузе – первая среди итальянских актеров начала играть в драмах Ибсена. «Я люблю Ибсена бесконечно», – писала она. Из ролей Дузе в пьесах Ибсена наиболее законченным и соответствовавшим замыслу автора был образ Норы. Непримиримая, полная страсти борьба против лжи и фальши в отношениях между людьми, борьба за человеческое достоинство женщины – эти мысли Ибсена были очень близки всему направлению творчества Дузе. Нора – Дузе (в отличие от многих прославленных исполнительниц этой роли, обычно игравших Нору женственной кокетливой мещаночкой) – глубокий и сильный человек. Она бескорыстна, горда, способна на самопожертвование. Актриса глубоко современная, Дузе играла мало ролей классического репертуара. В юности это были Джульетта, Офелия и Дездемона в трагедиях Шекспира. В зрелые годы (помимо Клеопатры) – только Памела Гольдони и Мирандолина в его комедии «Трактирщица». В исполнении роли Клеопатры Дузе выдвигает на первый план не царское происхождение, а ее удивительный, полный неожиданностей характер и страстную любовь к Антонию.

Единственной комедийной ролью в обширном репертуаре актрисы была Мирандолина («Трактирщица» Гольдони). В образе умной, плутоватой, бойкой на язык Мирандолины Дузе показывала цельность характера, душевное здоровье, жизнерадостность и неистощимый юмор девушки из народа. Этот образ был глубоко демократичен и полон социальной значимости.