Текст книги "История Италии. Том II"

Автор книги: Сергей Сказкин

Соавторы: Инна Полуяхтова,Светлана Грищенко,Л. Лебедева,Владимир Невлер,Валериан Бондарчук,Каролина Мизиано,Кира Кирова,Цецилия Кин,Ирина Григорьева,Зинаида Яхимович
сообщить о нарушении

Текущая страница: 31 (всего у книги 46 страниц)

Избирательная кампания развертывалась под знаком сплочения всех «партий порядка» против социалистической партии. Поскольку социалисты включили в свою избирательную программу призыв к «твердой и последовательной оппозиции политике колониальных авантюр и военных расходов», против них широко использовалось обвинение в предательстве национальных интересов, государственной измене и т. п. Важное место в предвыборных выступлениях кандидатов от либералов и правых группировок занимали восхваление колониальных завоеваний и упрочения престижа Италии на международной арене, проповедь единства нации и общности интересов всех классов итальянского общества. Особенно отличались этим предвыборные речи националистов и поддерживавших их футуристов во главе с Маринетти.

В противовес единому правящему лагерю демократические силы были разобщены. Радикалы поспешили солидаризироваться с «партиями порядка». Республиканская партия – малочисленная, раздираемая внутренними противоречиями, не сумела удержать своих прежних позиций. Социалисты, отказавшиеся от блокирования на выборах с буржуазными партиями, значительно упрочили этим свои позиции в пролетарской среде, но не смогли опереться на союзников – крестьянские массы, ремесленников и т. п. Слабость социалистических секций в южных районах страны в свою очередь затрудняла противодействие объединенному фронту либералов и католиков.

В день выборов для охраны порядка были приведены в состояние готовности войска и полиция, особенно на Юге, где опасались анархистских выступлений. В Сицилии, Неаполе и в ряде населенных пунктов Эмилии имели место кровавые столкновения жителей с солдатами и карабинерами.

В результате активного включения католиков в избирательную кампанию в парламент было избрано 29 депутатов католиков и католиков-консерваторов^[635]. Либералы различных оттенков с помощью католиков завоевали 280 мест, сторонники правых групп – 40 мест, радикалы, примкнувшие к джолиттианскому курсу, – 62 места. Выборы принесли потери республиканской партии, получившей 17 мест против 24 в прежнем составе палаты. Зато социалистическая партия, выступавшая на выборах под лозунгами классовой борьбы, получила 52 места против 41 места на выборах 1909 г. Социал-реформистской партии Биссолати, в чьих рядах было немало опытных парламентариев, пользовавшихся еще определенным авторитетом в массах, удалось завоевать 19 мест. 8 мест, помимо этого, завоевали независимые социалисты и синдикалисты^[636]. Таким образом, несмотря на объединенные действия либералов и католиков, буржуазным партиям не удалось ослабить политические позиции социалистов.

Итоги выборов были красноречивым свидетельством крушения политического курса Джолитти, вынужденного прибегнуть к помощи католиков против тех самых социалистов, которых он надеялся использовать в целях упрочения массовой базы буржуазного режима. Неосторожная откровенность Джентилони, который в интервью для газеты «Джорнале д’Италиа» по окончании выборов раскрыл тайну избирательного блока, заявив, что две трети депутатов-либералов избраны только благодаря поддержке католиков, обнаружила возросшую зависимость джолиттианского большинства от правых политических сил. Характеризуя изменение в расстановке политических сил в стране в связи с выборами 1913 г., А. Грамши писал: «Промышленный блок, поддерживаемый и возглавляемый Джолитти, теряет свою эффективность, и Джолитти, перекладывает свою винтовку на другое плечо. Союз буржуазии и рабочих заменяется союзом буржуазии и католиков, которые представляют собой крестьянские массы Северной и Центральной Италии»^[637]. Но подобный поворот предполагал изменение и методов правления, и внутриполитического курса, с чем не мог смириться Джолитти. В изменившихся условиях он пытался править прежними методами, что практически было уже невозможно. 9 декабря 1913 г., выступая с парламентской трибуны перед обновленным парламентом, А. Лабриола выразил смысл новой политической ситуации в ставшей широко известной фразе: «С одной стороны, есть Италия националистическая, с другой – Италия социалистическая, но нет больше Италии джолиттианской»^[638].

К 1913 г. стали очевидны неудачи попыток Джолитти создать блок буржуазии Севера с промышленным пролетариатом, чтобы с помощью этого блока упрочить в Италии буржуазно-демократический режим. П. Тольятти видел причину этих неудач прежде всего в особенностях социально-экономической структуры страны и в консервативной природе либерализма Джолитти. «Итальянский империализм, – говорил Тольятти в речи о Джолитти в 1950 г., – как новый экономический строй, основанный на быстром развитии промышленности, обнаружил весьма быстро свои слабости и ограниченные возможности. Старая, отсталая, полуфеодальная структура не была им ни разрушена, ни обновлена, равно как новые экономические силы шли по старой дороге компромисса с прошлым; попытка более современного политического блока исчерпала себя; уступка всеобщего избирательного права ускорила возникновение более прочного промышленно-аграрного блока, которому католическая церковь предложила свои услуги в качестве более эффективного инструмента влияния на массы, последнего резерва социального консерватизма»^[639].

Дала себя знать и внутренняя противоречивость либерального курса Джолитти, неуклонно эволюционировавшего вправо, что с особой силой обнаружилось в период Ливийской войны и избирательной кампании 1913 г. Либеральная система Джолитти при всей ее прогрессивности по сравнению с реакционными режимами последнего десятилетия XIX в. не предоставила стране ни подлинной демократии, ни коренного улучшения положения всей массы трудящегося населения. Она оказалась бессильной перед лицом резкой поляризации классовых сил итальянского общества, обозначившейся накануне мировой войны.

Монополистическая буржуазия, до поры до времени мирившаяся с политическими экспериментами Джолитти ради реальных политических и экономических выгод, обеспечиваемых ей либеральной эрой, к кануну первой мировой войны начала склоняться к правым группировкам, как более надежным выразителям своих классовых и политических интересов. Трудящиеся же массы Италии, и прежде всего сложившийся в годы промышленного подъема фабрично-заводской пролетариат, отвергли либеральную политику Джолитти, встав на путь оппозиции всему буржуазному строю. В этих условиях сторонники Джолитти из демократического лагеря – социалисты, республиканцы и даже радикалы, – разочарованные его непоследовательностью, а радикалы – блоком с католиками, также отошли от сотрудничества с ним.

Усилившаяся изоляция Джолитти обнаружилась сразу же после выборов. В результате острой внутрипартийной борьбы министры-радикалы 7 марта 1914 г. подали в отставку. Либерально-радикальный блок, на который опирался Джолитти в последние годы своего правления, перестал существовать. Вместе с радикалами-министрами ушел в отставку и весь кабинет Джолитти. Во главе нового правительства 24 марта 1914 г. встал правый либерал Саландра.

Новый кабинет первоначально напоминал промежуточные и недолговечные кабинеты Фортиса. Соннино, Луццатти, прокладывавшие вновь и вновь дорогу к власти «диктатору из Кунео». Саландра первоначально выдвинул программу реформ в духе Джолитти. Он обещал ввести прогрессивный подоходный налог, пересмотреть финансовое законодательство, увеличить оклады служащим, улучшить условия труда и жизни городского и сельского населения и т. д. Однако на этот раз уход Джолитти знаменовал завершение либеральной эры. Новый кабинет все больше шел на поводу у окрепшей к концу первого десятилетия XX в. крупной монополистической буржуазии, тянувшей страну на путь активной внешней политики и отказа от либеральных методов правления, а сам Саландра с его идеей сплочения всех сил либерального лагеря и правых группировок оказывался для буржуазно-помещичьего блока наиболее подходящей фигурой, способной проводить в жизнь последовательно антисоциалистический курс.

Сплочение политических группировок правящего блока на выборах 1913 г. в свою очередь вызывало ответное стремление трудящихся масс Италии, правда, достаточно смутное и неопределенное, создать блок народных сил, противостоящий буржуазному государству и самому буржуазному обществу^[640].

Успех социалистов на выборах ободрил сторонников непримиримой тактики в рядах социалистической партии и рабочих организаций. На XIV съезде социалистической партии в Анконе 26–29 апреля 1914 г. были подведены итоги деятельности социалистов после перехода руководства партией в руки «революционной фракции». С 1912 г. число членов партии возросло ко времени съезда с 28 689 до 49 148 чел.^[641], что свидетельствовало о возросшем авторитете партии в массах. Съезд прошел под знаком полного преобладания сторонников «непримиримой» политики. Даже реформисты, которые не прекращали своей полемики против руководства, обвиняя его за подстрекательство масс к действиям, чреватым ответными убийствами и террором, были вынуждены признать, что «непримиримая тактика» является для данного момента наиболее подходящей ввиду изменившейся обстановки в стране^[642]. Съезд одобрил предложенную руководством «непримиримую тактику» в предстоявшей избирательной кампании 1914 г. по выборам в местные органы власти. В принципиальном отношении этим подчеркивалась социалистическая природа пролетарского движения и противоположность его интересов буржуазии, а также непримиримое отношение к буржуазному строю. Но в то же время в этой тактике было немало от сектантства, от пренебрежения общедемократическими задачами сплочения вокруг пролетариата союзников в лице крестьянства и средних городских слоев при обеспечении гегемонии социалистической партии.

Страстную полемику на съезде вызвал вопрос об отношении к милитаризму. Нараставшая угроза войны, опыт недавней колониальной авантюры, решения Базельского конгресса II Интернационала (1912 г.), направленные на борьбу против военной опасности и милитаризма, наконец, возмущение участившимися фактами применения правительством войск против бастующих рабочих и крестьянских выступлений – все это обусловило решительное осуждение съездом всех проявлений милитаризма. Съезд одобрил протест парламентской фракции против увеличения военных расходов в 1913–1914 гг., антивоенную деятельность молодежных социалистических организаций, призвал усилить антивоенную пропаганду во всех организациях и обратился с призывом ко II Интернационалу определить на очередном Венском конгрессе решительные меры борьбы с военной угрозой^[643].

К лету 1914 г. проблемы борьбы с военной опасностью и ростом милитаризма в Италии заняли также важное место в деятельности республиканской партии, особенно в Анконе, где левые республиканцы во главе с Пьетро Ненни ратовали за революцию против эволюции, за социальную республику против «буржуазной милитаристской монархии» и выступили с признанием «прямого действия» и всеобщей забастовки^[644]. Это открывало, несмотря на официальный разрыв политического союза республиканской и социалистической партий, возможность сотрудничества в борьбе против общего врага.

Значительную силу, несмотря на преобладание в руководстве реформистских элементов, представляла к 1914 г. Всеобщая конфедерация труда, насчитывавшая в своих рядах до 300 тыс. членов. Наряду с ВКТ немалым влиянием пользовался Итальянский синдикальный союз (УСИ), созданный в 1912 г. по инициативе «революционных синдикалистов» из автономных профсоюзных организаций и Палат труда, представлявших главным образом сельскохозяйственных рабочих и каменщиков. В 1913 г. в рядах Итальянского синдикального союза насчитывалось 101 729 членов. Особенно были сильны его позиции в Эмилии, Ломбардии и Тоскане. Программные установки руководства союза исходили по-прежнему из анархо-синдикалистских концепций: восхваление профсоюзов как единственных организаций, способных обеспечить освобождение пролетариата, и всеобщей стачки как единственного средства экспроприации буржуазии и борьбы против буржуазного государства.

Летом 1914 г. ИСП и ВКТ призвали трудящихся провести повсеместно 7 июня выступления против милитаризма. Это предложение поддержали республиканцы, УСИ, а также анархисты во главе с Э. Малатеста, лидером анархизма, незадолго до этого возвратившимся в Италию. Правительство Саландры ответило на это запретом всяких антивоенных митингов и демонстраций, а когда, вопреки правительственному распоряжению, они все же прошли в ряде городов, применило войска и полицию для разгона манифестантов. В результате стычки между войсками и демонстрантами в Анконе были убиты двое рабочих, а один – серьезно ранен. Известие об этом послужило сигналом к повсеместным антиправительственным выступлениям, получившим название «Красной недели».

К вечеру 7 июня 1914 г. Палата труда Анконы, не дожидаясь решения центральных организаций, призвала ко всеобщей забастовке протеста. 8 июня 1914 г. после переговоров между руководством ИСП и ВКТ последовал призыв к общенациональной забастовке, который подтвердили со своей стороны действовавшие автономно республиканская партия, Итальянский синдикальный союз и анархисты. 9 июня 1914 г. забастовка, которая в ряде мест началась еще 7–8 июня, распространилась на всю Италию. Она охватила все крупные промышленные центры и часть сельских местностей Северной и особенно Центральной Италии. В Риме, Флоренции, Ливорно, Милане, Болонье, Модене и многих других городах и населенных пунктах экономическая жизнь была полностью парализована. Остановились предприятия, под давлением демонстрантов были закрыты магазины и лавки, замер городской транспорт. В ряде мест было прервано железнодорожное сообщение, хотя в целом из-за саботажа руководства профсоюза железнодорожников железнодорожники включились в борьбу с большим опозданием, когда забастовка уже шла на убыль, что позволило правительству без особых трудностей осуществить переброску войск для подавления народных движений.

Политическая забастовка протеста против репрессий в ряде мест переросла в революционные выступления против монархии и буржуазных порядков. На улицах Рима, Милана, Флоренции, Анконы возникали баррикады, раздавались призывы к вооружению народа, развертывались жаркие схватки с полицией и войсками. Предпринимались попытки захвата оружейных складов, лавок и магазинов. Подвергались осаде правительственные здания. В сельских местностях, особенно в Романье, голодающее население конфисковывало хлеб, зерно. Забастовочное движение повсеместно сопровождалось многотысячными митингами и манифестациями. В двух областях – Романье и Марке, ставших эпицентрами движения, забастовка переросла в восстание и привела к провозглашению на местах республик. Были созданы «Комитеты единства», куда вошли, помимо социалистов, республиканцы, анархо-синдикалисты и анархисты. Над Равенной и Анконой взвилось красное знамя^[645].

Единство действий социалистов и республиканцев, нарушенное событиями Ливийской войны, возродилось вновь перед угрозой повторения кровавых событий 1898 г. В парламенте депутаты социалистической, республиканской и радикальной партий, протестуя против полицейских репрессий, предложили выразить вотум недоверия правительству ^[646]. Либеральное и консервативное большинство парламента, включая группировку левых либералов, заявило, что, учитывая серьезность момента, оно не намерено провоцировать министерский кризис^[647]. Полномочия кабинета Саландры были подтверждены 254 голосами против 112 и одного воздержавшегося^[648]. Тем не менее события «Красной недели» свидетельствовали о серьезных политических трудностях правящих сил страны. Даже такой консервативный свидетель, как посол России Крупенский, констатировал в своем донесении: «На правительстве лежит тяжелая обязанность найти выход из создавшегося положения, залечить раны, открывшиеся на народном организме, и ясно сознать, что движение, подобное нынешнему, не есть явление случайное, но причины его лежат глубоко, в тяжелом экономическом положении народных масс, поднять которое следует признать первостепенной необходимостью для правительства»^[649].

События «Красной недели» были органической частью предвоенного политического кризиса, развернувшегося в капиталистическом мире. Они свидетельствовали об огромном горючем материале, накопившемся в Италии, и стихийном порыве народных масс к революционной борьбе. Однако руководство ИСП и ВКТ оказалось не на высоте событий. Реформистские вожди ВКТ стремились свести забастовку к демонстрации протеста и уже 11 июня 1914 г. поспешили заявить о ее прекращении, внеся сумятицу в ряды бастующих и ускорив свертывание забастовки. Лидеры же ИСП обнаружили в этих условиях свою неспособность руководить широкими массами, внести дух организованности, поставить четкую перспективу борьбы. Экстремизм анархистов, части социалистов и республиканцев, считавших возможным совершить революцию без учета объективных и субъективных условий, революцию в форме стихийного, никем не направляемого движения народных масс стимулировал проявление бунтарских настроений среди части борющихся.

«Красная неделя» продемонстрировала главную слабость рабочего движения в Италии в начале XX в. – отсутствие у пролетариата революционного руководителя в лице партии, вооруженной марксистской теорией, способной дать глубокий анализ политических и экономических сдвигов в итальянском обществе и определить, исходя из этого, программу и тактику движения. Несмотря на приход в 1912 г. к руководству партией левого крыла, ИСП по-прежнему сохраняла пороки, свойственные партиям II Интернационала.

«Красная неделя» обнаружила глубину социальных и классовых противоречий в стране, возвестив вслед за Ливийской войной окончательное крушение либеральной эры Джолитти. Италия вступала в новую полосу политических и социальных битв, и одной из первых проблем, вставших во весь рост перед партиями и группировками итальянского общества на этом новом отрезке пути, стала мировая война 1914–1918 гг.

5. Италия в период Первой мировой войны 1914–1918 гг.

Италия в период ее нейтралитета

(август 1914 – май 1915 г.)

^{К. Э. Кирова}

Начало первой мировой войны застигло итальянские правящие классы в момент, когда и внешнеполитические соображения и внутреннее положение страны требовали сохранения мира.

С момента окончания Ливийской войны прошло около двух лет, но новая колония все еще не была замирена, подавление партизанского в ней движения и экономическое ее освоение еще требовали времени, сил и средств. В то же время внедрение в Малую Азию, в которой итальянский империализм видел теперь очередной объект своей экспансии, еще только начиналось, и Италии не приходилось рассчитывать на сколько-нибудь солидный куш в случае скорого (в результате войны) раздела турецкого наследства.

В Малой Азии, как и на Балканах, Италия нуждалась в длительном периоде «мирного проникновения», которое подготовило бы будущие захваты.

Внутри страны в это время еще не замолкли отзвуки «Красной недели» июня 1914 г., потрясшей, как ничто еще до тех пор не потрясало, самые основы итальянского буржуазного государства. В июле 1914 г., когда вопрос о том, быть или не быть войне, решался в дипломатических канцеляриях великих держав, над итальянскими правящими классами еще висела угроза возобновления всеобщей стачки железнодорожников. Положение итальянского правительства еще более осложнялось натянутыми отношениями Италии с ее официальными союзниками: итальянские промышленники и монополисты тяготились немецким демпингом и немецкой опекой. Противоречия Италии с Австро-Венгрией на Адриатике, с Австро-Венгрией и Германией на Балканах, в Малой Азии, на всем Восточном Средиземноморье делали выступление Италии на стороне центральных держав невозможным. Уже самый ультиматум, предъявленный Австро-Венгрией Сербии, грозил нарушить – к выгоде Австро-Венгрии и к ущербу Италии – то неустойчивое равновесие сил на Балканах, которое итальянские дипломаты ревностно оберегали.

Нельзя было не считаться и с традиционной, идущей еще со времен Рисорджименто неприязнью широких слоев итальянского населения к Австрии и с волей итальянского пролетариата к миру, явственно сказавшейся на массовых антивоенных митингах, созванных ИСП в последних числах июля 1914 г. В результате за «выполнение долга» по отношению к центральным державам выступили в Италии в дни июльского кризиса лишь отдельные политические группы, в частности клерикалы (следовавшие за проавстрийской политикой Ватикана), а когда Итальянское правительство объявило 2 августа о нейтралитете Италии в Европейской войне, это было встречено одобрением большинства политических партий и групп страны. Дело было не только в нежелании воевать на стороне Австро-Венгрии и Германии. Растерянность, овладевшая итальянскими правящими классами перед лицом европейской (как тогда считали) войны^[650], побуждала их приветствовать нейтралитет, как возможность осмотреться, выиграть время. Мало кто знал в эти первые смутные дни, что следует делать дальше. Ясно было лишь одно: объявив нейтралитет, буржуазная Италия отнюдь не собиралась оставаться простой свидетельницей событий и отказываться от «своей доли» военной добычи; на том же заседании итальянского совета министров, на котором было принято решение о нейтралитете, постановили вести военные приготовления, «как если бы Италия с минуты на минуту должна была вступить в войну»^[651].

Уже в первых числах августа от правительств Антанты пришло первое предложение Италии выступить на их стороне. Начались переговоры, которые шли в глубочайшей тайне. Готовясь расплачиваться из чужого кошелька, дипломаты Антанты не скупились: они обещали Италии принадлежавшие Австро-Венгрии Трентино и Триест, албанскую Валлону, готовы были благожелательно рассмотреть вопрос о выделении ей «доли» турецкого наследства. Но итальянская армия еще не оправилась после колониальной войны с Турцией, а для подготовки общественного мнения к столь резкому повороту от Тройственного союза к Антанте требовалось время, и, самое главное, конечная победа Антанты отнюдь еще не была очевидна.

В середине августа 1914 г., когда немецкая армия, сдерживаемая героическим сопротивлением бельгийцев, топталась у Льежа, переговоры Италии с Антантой шли бойко. Но, когда немецкие армии вторглись во Францию, благоразумие в Италии взяло верх, и итальянский министр иностранных дел Сан-Джулиано начал избегать встреч с дипломатами Антанты. А в последних числах августа, когда немцы грозили Парижу, правительствам Антанты было и вовсе сообщено, что Италия решила соблюдать нейтралитет. Им, однако, тут же дали понять, что это решение – не окончательное и может быть пересмотрено, если обстоятельства изменятся^[652] (т. е. если военное счастье окажется на их стороне). Самое выступление Италии, буде оно состоится, – было отложено итальянским правительством до весны. Держалось все это в тайне.

В октябре 1914 г. Сан-Джулиано умер. Новый министр иностранных дел, барон Сидней Соннино, считался до начала первой мировой войны сторонником Тройственного союза. Склоняясь теперь к выступлению на стороне Антанты, он считал все же необходимым предварительно выяснить: не сможет ли Италия получить у Австро-Венгрии за сохранение нейтралитета «компенсацию», которую Антанта предлагает в качестве платы за опасности и риск войны. В декабре 1914 г. он поручил своему послу в Вене вступить на эту тему в тайные переговоры с Австро-Венгрией.

Все это время Италия напряженно готовилась к войне: призывались новые возраста, производилось вооружение. В стране шла бурная и страстная полемика на тему о том, должна ли Италия вступить в войну или сохранить нейтралитет.

Эта полемика – характерная особенность предвоенных месяцев в Италии. В странах, которые вступили в войну в «первую очередь» и население которых было захвачено войной врасплох, ее не было, да и не могло быть.

Застрельщиками интервентизма, т. е. вступления Италии в войну на стороне Антанты, стали те же партии, которые в предвоенные годы требовали от итальянского правительства ориентации на Антанту, а не на Тройственный союз. Это была так называемая «демократическая левая» итальянского парламента – социал-реформисты, республиканцы и радикалы. Лидер социал-реформистов Л. Биссолати уже 2 августа писал своему другу и соратнику И. Бономи, что он начал «готовить души пролетариата к войне» и ждет от Бономи того же^[653]. В первой половине августа к «демократической левой» присоединились националисты. Для этих идеологов итальянского империализма война являлась самоцелью. Она должна была, по их мнению, не только создать Италии колониальную империю и вернуть ей «славу древнего Рима», но и приглушить остроту классовых противоречий в стране. И если выступление на стороне центральных держав наталкивалось на трудности, они готовы были со всем пылом звать к выступлению на стороне Антанты.

И националисты, и партии «демократической левой» были численно невелики, а количество мест, принадлежавших им в итальянском парламенте, исчислялось единицами. Но за ними стояла сила рвущихся к военным сверхприбылям и колониальным захватам итальянских монополий; интервентисты вели шумную и активную пропаганду войны. С августа 1914 г. по конец мая 1915 г. они непрерывно устраивали милитаристские митинги, демонстрации, выступали с призывами к войне с Германией и Австро-Венгрией в итальянской печати, парламенте, на разного рода собраниях и т. п. Самую войну они рисовали при этом чем-то вроде увеселительной прогулки, а победу, которую Италия одержит над своими врагами, – молниеносной, легкой, сулящей стране невиданные прибыли и богатства.

Полного единства среди интервентистов, однако, не было. Интервентистская (или «демократическая») левая звала к войне во имя защиты западной демократии от тевтонского милитаризма. Это была, по сути, та же концепция войны, что у буржуазии стран Антанты, в частности Франции, на которую итальянские социал-реформисты, республиканцы и радикалы издавна ориентировались. В Италии к этой концепции прибавлялись еще и призывы к освобождению «угнетенных братьев», т. е. итальянцев, живущих в адриатических провинциях Австрии. Часть социал-реформистов во главе с Биссолати выдвигала также лозунг союза с южными славянами во имя совместной борьбы с габсбургским игом и звала итальянское правительство к отказу ради этого союза от претензий на Далмацию, населенную в основном южными славянами.

Националисты встречали этот призыв в штыки. Они ни от чего не хотели отказываться. К тому же призывы интервентистской левой к борьбе за «потоптанную немецкими ордами демократию» казались националистам чрезмерно левыми и чуть ли не революционными, и они противопоставляли им откровенную апологию империалистических захватов и войн. Ни мало ни заботясь о фиговых листках, они открыто заявляли, что война нужна Италии «для господства на Адриатике, увеличения своих владений на Средиземном море и на Балканах, для усиления экспансии на Ближнем Востоке и для того, чтобы стать наследницей Турции в Малой Азии»^[654], а также для борьбы с революционным настроением и движением масс.

Споры между интервентистской правой (т. е. националистами) и левой, начавшись в период нейтралитета, шли и в последующие годы участия Италии в мировой войне и принимали подчас подчеркнуто шумный характер. Однако они сменялись дружеским единением, когда интервентистам нужно было совместно доказывать «необходимость» войны и обрушиваться на ее противников.

Лагерь противников войны формировался в Италии медленней, чем лагерь интервентистов. В сентябре – октябре 1914 г. итальянские политические партии и группы начали на экстренно созываемых съездах, на заседаниях руководств и т. п. определять свое отношение к войне. Тогда выяснилось, что большинство буржуазных политических деятелей стоит на позиции условного нейтралитета: решительно отвергая выступление Италии на стороне Германии и Австро-Венгрии, они не отрицали в принципе возможность выступления на стороне Антанты, но только «в подходящий момент и на подходящих условиях». В настоящий же момент Италии надо было, как они считали, вооружаться, присматриваться, выжидать. Многие возлагали надежды на дипломатические переговоры Италии с центральными державами и Антантой. Они считали, что подобные переговоры позволят Италии использовать свое выгодное положение страны, находящейся между двумя враждующими лагерями, и добиться территориальных приращений без лишений и риска войны.

В январе 1915 г. Джолитти сформулировал эту программу в своем нашумевшем «Письме к Пеано» (одному из ближайших его друзей и помощников). Объявляя войну «несчастьем», на которое следует идти, «лишь если это окажется необходимым для чести и высших интересов страны», Джолитти утверждал, что «при нынешнем положении в Европе можно немалого достичь и без войны», т. е. путем дипломатических переговоров^[655].

Простояв добрый десяток лет у руля итальянского государственного корабля, Джолитти слишком хорошо знал внутреннюю слабость итальянского империализма, чтобы поверить утверждениям интервентистов, будто победа Италии над ее врагами будет быстрой и легкой. Предвидя затяжной характер войны, он боялся, что итальянская армия дрогнет под напором врага, боялся, что война приведет Италию к экономическому краху, а это в свою очередь станет причиной революционного взрыва в стране. Этими опасениями и расчетом на дипломатические переговоры и определялась нейтралистская позиция, занятая в 1914–1915 гг. Джолитти, этим недавним главой «правительства Ливийской войны».

Его письмо, опубликованное 2 февраля 1915 г. в «Трибуне», вызвало массовые отклики в Италии и за границей. Став как бы программой и знаменем буржуазных нейтралистов, оно превратило самого Джолитти в их признанного главу. Различные люди и различные социальные и политические группы собирались теперь вокруг экс-премьера. Здесь была и его обычная парламентская «клиентела», связанная с ним множеством нитей экономических, политических и др. Здесь были и клерикалы, и различные группы итальянских буржуа и аграриев, заинтересованные в экономическом сотрудничестве с немецким и австрийским капиталом и стремившиеся сохранить по отношению к Германии и Австро-Венгрии хотя бы благожелательный нейтралитет. Были здесь и политические деятели, боявшиеся, как и Джолитти, что участие в мировой войне окажется непосильным для Италии, и втайне благоговевшие перед военной мощью Германии. Но больше всего здесь было мелких и средних буржуа – владельцев предприятий легкой (гражданской) промышленности. Не ожидая для себя от войны особых выгод, они боялись ее, ибо хорошо помнили, какие лишения и потери принесла им (не говоря уже о рабочих и крестьянах) даже и сравнительно легкая колониальная война с Турцией.